Любовь есть свобода

***

Нельзя сказать, что между ними сквозило какое-то нереальное напряжение. Но и нельзя сказать, что его не было совсем. Это не та стадия, где находиться рядом невозможно от того, что искрит, потому что, честно говоря, искрило всегда, а сейчас даже как будто поспокойнее стало. И это не та стадия, где возникает неловкое молчание или краснеют щеки. Но это та стадия, где вы отводите глаза, если вдруг сталкиваетесь взглядами. И та стадия, когда старательно избегаете оставаться наедине, потому что абсолютно непонятно, что может случиться, если вы останетесь вдвоем. Вдвоем. Арсений этого и хочет, и одновременно боится. Потому что кажется, что наступит точка невозврата. Хочется залезть Шасту в голову, понять, что им двигало тогда, что это за действия были, в чем смысл. Иногда Арсений смотрит на него и хочет поцеловать. Не страстно и даже не нежно. Просто дотронуться губами, чтобы убедиться, что это действительно было, потому что ему иногда кажется, что это все ему приснилось. Но потом замечает взгляд Антона, они пересекаются глазами и отводят их в сторону практически единовременно. И Арсений понимает, что не приснилось. Было. Они целовались. И на этом можно было бы успокоиться, но почему-то все равно хочется еще хотя бы раз дотронуться губами до губ Антона. Возможно, Арсений сходит с ума, это иногда подмечает и Сережа, когда видит, как Арс бессовестно пялится. Но что толку от осознания, что ты сходишь с ума, если понятия не имеешь, что с этим делать? Арсений запутался. Но это не мешает ему наконец-то хоть иногда быть собой. Шутить, смеяться, когда смешно, и Шаста смешить, поддерживать его и в таких проявлениях абсолютно не сдерживаться. «Они пришли на кого посмотреть? Вот и не загоняйся. Выгляди хорошо, улыбайся. Будет настроение – тащи». Водой делится, энергетик притаскивает, внимание от Антона уводит, если чувствует, что ему нужна передышка. И от каждой благодарной улыбки и искреннего взгляда в ответ внутри предательски что-то разрастается, теплится и, порой, обжигает, будто крича – «я здесь». Это что-то называется надеждой. Но вот на что Арсений надеется – он в общем-то без понятия. Так много вопросов и так мало ответов. И раз ответов пока нет, можно по-прежнему верить во что-то свое. Например, что все между ними нормально. По-прежнему, нормально.

***

Человек, который сошёл с ума

Знает меня наизусть

Видит меня насквозь

Даже при свете дня

Антон ждет. Ждет хоть какой-нибудь реакции Арсения, ждет хоть какого-то проявления эмоций, ждет участия, какого-нибудь ответного шага, хоть чего-нибудь. Чего-нибудь, что даст знать, что можно. Можно это все испытывать, можно этого всего хотеть. Чего-нибудь, что даст знать, что Антон не с ума сошел, что он не один на один со всем этим. Что они оба это испытывают друг к другу. Почему-то вспоминаются слова мамы «Мы не выбираем, в кого влюбляться, мы просто влюбляемся и все». Правда сказано это было давно и совсем в другом контексте, сейчас Антон не уверен, что мама поняла бы его чувства к мужчине. Но Антону хочется верить, что это не важно, что слова все равно правдивы. Кажется, это называется кризис ориентации, когда всю жизнь встречался с девушками, а потом неожиданно захотелось поцеловать парня? Но почему-то это как раз не пугает в том смысле, что это происходит именно с ним. Как будто бы нет в этом ничего по-настоящему неправильного. Пугает скорее в целом ситуация вокруг подобных отношений в обществе. Он даже осознает, что таким его не примут некоторые из близкого окружения. Но при этом сам он себя чувствует вполне нормальным. Как будто бы так просто бывает и все. Но вариться в этом в одиночку абсолютно невозможно. Поговорить об этом с кем-то кроме самого Арсения – исключено. Поговорить с Арсением – у него попросту не находится ни слов, ни решимости. Он в глаза-то иногда тому посмотреть не может. Он хотел бы. И подойти хотел бы, и поговорить, и обнять, и даже поцеловать снова. Потому что Антон не припомнит, чтобы поцелуи хоть когда-то так будоражили и заставляли его вот так чувствовать, вот так гореть и желать чего-то. И кого-то. Но ему нужен хоть какой-нибудь знак, какой-нибудь малюсенький шаг от Арсения. Поэтому Антон ждет, и ждать Арсения абсолютно невыносимо. Он же не читаемый абсолютно: так сразу и не поймешь, что у него в голове. Наверняка, какая-нибудь прекрасная планета, где все непонятно, и Антон лишь надеется, что для него самого на этой планете есть место. Ждать Арсения сложно, но не ждать и не думать – не получается. И Антон выбирает путь наблюдателя. Ловит тончайшие эмоции, реакции. Замечает улыбку или поднятые уголки губ. Высматривает оттенки настроения, угадывает слова и действия. Видит почти насквозь. Смотрит не на то, что показывают, а на то, что за этим прячется. Изучает. Любуется. Ждет. Узнаёт. Впервые, наверное, по-настоящему узнаёт Арсения, хоть и немного на расстоянии. И надеется, что когда-нибудь сможет смотреть ему в глаза, не отводя взгляд. Смотреть ему в глаза и понимать его. Знать его наизусть. И любить. Конечно же, любить. Надеется, что когда-нибудь ему и это будет можно.

***

Я шепчу: Как тебе удалось?

Как тебе удалось?

Дождаться меня…

Арсений в какой-то момент замечает. Замечает, что Шаст, хоть и прячет взгляд, но все равно наблюдает, хоть и делает вид, что увлечен игрой, но внимательно слушает, хоть и ничего не говорит, но рядом – всегда где-нибудь рядом. В какой-то момент Арсений замечает самого Антона. Вылезает из пучины своих мыслей, смещает фокус с самого себя и начинает думать о том, а каково сейчас Шасту. Начинает думать, не почему тот поцеловал тогда Арсения, а как ему самому тогда было. Что он сам чувствовал? И как ему сейчас? И если у самого Арсения уже был опыт с мужчинами, то был ли такой опыт у Антона? И если нет, то вопрос, как там Шаст, стоит гораздо острее. Арсений себя начинает чувствовать еще большим дураком, когда вдруг впервые понимает, что был так сильно сосредоточен на себе и совсем не подумал о том, что их в этой истории двое. И это, конечно, все еще ничего не меняет, но больше не получается верить и убеждать себя, что все между ними нормально. Потому что во-первых, это как угодно, но не нормально, а во-вторых, такой «нормальности» ему не надо. И Арсению бы сделать что-то. Перестать тупить и сделать. Сделать первый шаг. Позволить себе любить. Позволить себя любить. Найти в себе силы снять последние маски. Быть собой. И чтобы хоть что-то в его жизни стало наконец-то понятным. И в какой-то момент, когда кажется, что терять уже собственно нечего, Арсений решается. Они в туре, отыграли пять концертов в пяти городах. Все устали, и очень хочется снова использовать это как причину не действовать. Но еще одну бессонную ночь, Арсений знает, он не выдержит. Ему лишь нужно выйти из номера, пройти до конца коридора и постучать. Арсений держит это в голове, пока принимает душ, умывается, надевает свежую футболку, пьет воду и обувается. И он действительно выходит, идет до конца коридора, оказывается у двери и… не может постучать. Он знает, что ему нужно сделать этот шаг, он это чувствует. Но какой это шаг? Что сказать? Что сделать? Арсений так и стоит несколько минут, пока не понимает, что его в любой момент может кто-то увидеть. Поднимает руку, чтобы, наконец, постучать, но в этот момент дверь открывается сама. Арсений так и стоит с поднятой рукой и глядит на Антона, который впервые за долгое время смотрит ему прямо в глаза и не отводит взгляд. Арс не отводит взгляд тоже, потому что даже если бы хотел, то просто не смог бы. Но он и не хочет. Они стоят так какое-то время, затем Антон хватает его за поднятую руку и тянет в номер. Дверь за спиной захлопывается со звучным щелчком. Антон отходит назад, но продолжает смотреть прямо в глаза. – Шаст… – пытается начать хоть какой-то диалог Арсений, так и не разрывая зрительный контакт. Но слова не идут, застревают в горле, не складываются, не звучат. Хотя в голове в этот момент все становится кристально ясно. Он это понял, оказывает, уже давно, и эта забытая мысль бьет наотмашь. Вот же он – Шаст. Стоит перед ним. И абсолютно точно он – нужнее всех самых нужных. И Арсений хочет облечь это в слова, чтобы Антон знал, чтобы он понял. – Шаст, – Арсений делает шаг навстречу. – Я хотел сказать… В этот момент Антон тоже делает два шага навстречу, совсем сокращая расстояние между ними. Арсений сглатывает, становится сложно смотреть в глаза, но он старается, очень старается не опускать взгляд на губы. Делает глубокий вдох. – Ты мне нужен, Шаст, – практически шепчет на выдохе. – Очень сильно нужен. Глаза предательски моргают, и Арсений больше не в силах поднять взгляд. Антон ничего не говорит, но Арсению и не надо. Он, кажется, понимает. Понимает, когда Антон проводит рукой по плечу. Понимает, когда спускается ладонью на уровень талии и тихонечко тянет Арсения на себя. Понимает, когда оказывается в объятиях и крепко обнимает Антона в ответ. Антон дышит в шею, утыкается носом в затылок, сжимает так, что кажется, вот-вот и суставы захрустят. Но Арсению хочется ближе, хочется вжаться, врасти, хочется остаться в этом моменте, желательно, навсегда. Он тонет. Абсолютно точно и бесповоротно тонет в этом человеке, но это не ощущается как-то болезненно и надрывно. Наоборот, внутри разливается безмерное спокойствие вперемешку с чем-то теплым и счастливым. Арсений ведет губами вдоль шеи, оставляя легкие поцелуи на подбородке, добирается до губ, целует на пробу, отстраняется, ищет глазами глаза Антона, и… это срывает последний предохранитель. Антон целует его хаотично – в губы, в нос, в щеки, в подбородок, в макушку, в лоб, в шею, шепчет что-то бессвязное, из чего Арсений еле разбирает «Я уже думал не дождусь», и от этого в голову ударяет. Он ведь мог не успеть, мог не заметить, мог утонуть в своих собственных сомнениях. И всего этого не было бы. Не было бы этих теплых рук, нежных касаний, этого опьяняющего чувства счастья. Но эти мысли Арсений от себя отгоняет, потому что это все условности, это бы. Это несостоявшееся, несбывшееся, не стоящее внимания. Он ловит губы Антона и целует уже основательно, нерасторопно, тягуче-нежно, будто успокаивая, будто отвечая на все вопросы, стирая все сомнения и заполняя их обоих каким-то неведомым и новым чувством.

***

Какое нежное лето, наше первое лето с тобой

И всё так просто, кофе и сигареты

Просто, кофе и сигареты

Просто, кофе и сигареты

Любовь…

Антон счастлив. Наверное, даже без всяких но. Конечно, они существуют в мире, в котором им не может быть просто. В котором любое слово, любое действие, любая неосторожность приведут к серьезным последствиям и для них самих, и для их близких. В котором любовь осуждается, если не соответствует нормам. Но им не требуется ничье одобрение, не требуется «нормальность», чтобы чувствовать себя счастливыми. Антон легонько целует спящего Арсения в плечо, выбирается из постели, идет на кухню, хватает со стола пустую кружку из-под кофе и выходит на балкон. На улице еще темно, потому что в конце августа уже не светает рано. Он прикуривает сигарету, затягивается и выдыхает. Стоит, наслаждается прохладным ночным воздухом, периодически стряхивает пепел в кружку. Он так и не купил пепельницу, и Арсений явно опять будет ворчать на него за это безобразие. Но сейчас так плевать. У них есть эта съемная квартира – чужая, бездушная, у черта на куличиках. С таким ярким невидимым ярлыком «временная». С таким не высказанным «конспиративная» или, как в шутку иногда говорит Арсений, «этакая их собственная масонская ложа». Но в этой квартире они создали себе свой маленький мир. В этой квартире они пьют кофе по утрам, когда никуда не надо торопиться, и иногда курят вечером на балконе вдвоем после тяжелых дней. В этой квартире они могут засыпать в обнимку, могут принадлежать только друг другу, забывая о правилах и условностях. В этой квартире они могут оголять свои чувства, быть собой, быть честными, уставшими, потерянными, разбитыми, счастливыми, нежными, страстными, обнаженными, влюбленными – раскалёнными. В этой квартире они могут друг друга любить. А со всем остальным они как-нибудь справятся. Вместе.