Snow White

Крохотная капля, сродни злосчастному хрусталю, пропитанная пыльной помесью грязи, неспешно срывается с каменных сводов пещеры, со звонким дребезгом разбиваясь о прохладу земли, нетронутой солнцем, отражаясь звенящим эхом в высоких каменистых стенах, полных стойкой завесы полутьмы, едва ли разбиваемой лучами света, нисходящими извне, да стойкого запаха сырости, забивающегося в лёгкие каждого, кто осмеливался в одиночку проходить в этих местах. Казалось, будто это место было соткано из темных, проклятых материй, ведущих путников, ненароком ступивших в эти земли, к верной погибели. И к чему только небожителям выбирать подобные места? В действительности разум Небес невозможно понять простым смертным. И только крохотные белоснежные цветы, едва ли дрожащие под легкими порывами игривого ветра, блуждающего внутри каменных стен, гордо и стойко пробивались сквозь рыхлую землю, так упорно и сильно — вопреки всему распуская свои нежные лепестки, отчаянно тянясь к утекающим светлым полосам солнечных лучей, такие одинокие и непокорные, мягкие и душистые — они стремились к свету даже под гнетом ледяных горных вод, упрямо не смея склонять своих прекрасных голов, отдавая всё своё изящество целому миру, но никогда не прося ничего взамен. Такие гордые, мягкие, величественные, сильные… совсем как…. Стук спешных шагов отзывается в свободах пещеры гулким набатом, когда алые одежды, подобно языкам пламени, разрывают блёклую тень мрачных красок неширокого прохода, ведущего в гнетущую неизвестность. В его глазах мерцает пожар, в его давно утихшем сердце бушует океан, на его устах бессчётное число проклятий, безжалостно обращённых к всевышним. Раскатистый звон серебряных цепей всё отчётливей различается с каждым преодоленным Чи, звуча в такт лёгкой поступи своего господина, спешно ступающего вдоль сырых, тут и там покрытых порослью трав камней. Но стоит лишь пройти чуть дальше — всё вокруг словно стихает, обращаясь ничем, и даже шелест ветра покорно замирает близ самой земли, приструнённый могущественной силой неизвестного хозяина этих мест. Яркие всполохи света, идущие словно и вовсе из ниоткуда, слепят, побуждая Короля невольно приподнять ладонь, дабы различить хоть что-то в беспроглядных всполохах бликов и… замереть, узрев представшую пред взглядом единственного зрящего тёмного глаза картину: сотни бездыханных тел, от голов до пят покрытых толстыми покровами пепла, обагренные огнём и истощённые голодом пред смертью — каждый из них бездыханно лежит близ подножья величественного золотого моста, уходящего далеко ввысь, так, что с земли не различить и конца того, только ворох белоснежных облаков, столь услужливо обхватывающих резные перила. И лишь один светлый цветок, такой же, как и все иные под сводами сырой, холодной пещеры, изящно раскрывает свой нежный бутон навстречу густому смогу, оседающему поверх крохотных лепестков. Тёмный зрачок ядовито сужается, в то время как кровавый блеск заливает ясную радужку, прежде чем открывшийся пейзаж идёт рябью, проявляя лживую иллюзию, какую видит каждый смертный, проходящий в этих полных немереной ауры смерти землях. Именно так был обманут его принц. Обугленные пламенем трупы рассеиваются пред взором того, сменяясь на изумрудные покровы трав, расстилающиеся тут и там, полные душистых, обманчиво чарующих цветов, заполняющих широкое пространство всевозможными красками. И лишь единственный бутон, по самым краям лепестков, столь незаметно окроплённый кровавыми каплями с помесью пепла, стекающими вдоль стройного, но такого стойкого стебля, остаётся прежним, не поддаваясь власти иллюзии возведённой человеком в сверкающих одеяниях, стоящего у самого подножья величественного моста, непринуждённо ведущего беседу с … Его высочеством. Что-то в груди обрывается, когда мёртвое, давно покрывшееся тонкой изморозью сердце с гулким грохотом ударяется о ребра, в конечном итоге опадая вниз, вдребезги разбиваясь на крохотные осколки, своими излишне острыми краями безжалостно раня покрытую мёртвой плотью душу демона. На устах его принца все также ярко сияет мягкая улыбка, своим бесконечным светом способная затмить любое из небесных светил, его дворцовые одежды по-прежнему сверкающи и прекрасны, цветастыми покровами ткани обрамляя изящный стан юноши, в его взгляде все также сверкает искренняя вера, вера в бескрайние, величественные, до самых корней пропитанные лживыми истоками, построенные на гниющих костях Небеса. В то время, как напротив него, сияя ярче сусального золота в руках драгоценной статуи, возвышается сам Небесный владыка — справедливый и правый Король Первого царства. Яркие лучи света, пробивающиеся сквозь неровную кладку камней, отливают ярким блеском в золочённой короне, да острой пластине с ликом дракона на крепком плече мужчины, придающей небывалой властности облику того. — Сяньлэ, разве не этого ты желал всегда? — негромкий, но отчётливо различимый отовсюду голос небожителя разрывает повисшую в сводах пещеры тишину, когда подолы сверкающих одеяний с шорохом перемещаются, позволяя сделать шаг навстречу стоящему менее чем в одной Ли от литых ступеней принцу, — спасать простых людей и защищать их от невзгод — разве не это твоё предназначение? Цзюнь У был коброй, сверкающей и величественной, но безжалостной и жестокой, витиеватыми речами способный проникать в разум любого, он склонял на свою сторону всех, кого пожелает, неугодных же остро жаля в спину ядовитыми клыками и бросая в огонь, дабы над их пеплом возвести величие новой державы. Однако, ни единой душе не было дозволено узнать об этом. Ни единой. Живой. Хуа Чэн не был пустоголовым небожителем, которого можно было бы легко обвести вокруг пальца, и не был слепым смертным, не сумевшим различить очевидную ложь близ собственного носа, — он был тем, кто, только взойдя на престол, уже знал о всей темной подноготной Небес, о всех её толках и разговорах, об их эгоистичных и алчных нравах, о сплетнях и предательствах. Об их тайнах… Он был тем, кого опасался и сам Небесный император, не смея открывать прямого конфликта с Подземным царством. Был тем, кто всем сердцем желал оградить от бед Небес своего принца, что так доверчиво внимал каждому слову, змеиным ядом стекающему с уст бессмертного. Их отделяло расстояние в жалкие несколько Ли, преодолеть которое он мог без труда, если бы не ледяной шип остро кольнувший охладевшую грудь, когда издали донёсся такой знакомый, давно полюбившийся омертвевшему сердцу голос юного принца: — Моё предназначение в том, чтобы помогать тем, кто нуждается в помощи. Уголок губ Императора на миг едва уловимо приподнимается в короткой улыбке, затмевая блеклую победоносную искру во взгляде по-лисьи серебряных глаз. — Боюсь, с Земного царства не различить всех молитв. Твоё место не здесь. — ладонь, обрамлённая плотными, на свету отливающими золотом наручами мягко протянута принцу, когда небожитель вновь делает шаг, со ступая с широкой лестницы, — идём же со мной. Каждый в мире может быть спасён от бед и несчастий. Ты ведь веришь в это, не так-ли? — Всегда найдётся третий стакан. Но… я так и не успел попрощаться с отцом и матушкой, —тень вины пролегает в бездонных янтарных глазах, когда юноша лишь мягко чуть склоняет голову, позволяя отблескам чужих доспехов воссиять в золоте небольшой трезубой тиары, крепко подхватывающей каштановые локоны принца, — Гуан также не сможет добраться одна до дворца. — Если уйдёшь отсюда, то больше не сможешь вернуться, — гулкий голос растворяется в каменных сводах пещеры, заглушая спешный шаг демона, стрелой, сорвавшейся с тетивы, устремившегося в сторону распроклятого моста, равнодушно пробегая вдоль обугленных трупов, поросших яркими цветами иллюзий, своими острыми, в миг ожившими шипами, задевающих подолы одежд, бездушно разрывая алую ткань. Не важно. Не важно. Не важно. Все в мире словно исчезло, оставив пред ним лишь облик принца, такой чертовски далекий сейчас, до которого никак не дотянуться, сколько не беги. Неужели барьер? Будь проклят лживый Владыка. — Решай, Сяньлэ. Ледяные кулаки с дребезгом ударяются о незримую плоскость, вмиг заливающуюся светом возведённых печатей, безжалостно отрезающих Короля преисподни от происходящего внутри сверкающей преграды, по всей видимости не различимой взглядом простых смертных, как и весь мрак, витающий кругом. Нет. Нет… Нет! Сотни лет подземное царство стояло на вершине, сотни лет его король бросал в пламя всех ему неугодных, сотни лет о его ледяном сердце, одетом горьким плащом извечной печали, слагали легенды, сотни лет в его глазах не сверкало отчаяние, и лишь сейчас в обыденно отрешённом, собранном и надменном взоре распаляется неподдельный ужас, побуждающий давно погибшее сердце отчаянно сжаться до боли в груди. — Ваше Высочество! —голос срывается на крик, в тщетных попытках пробиться сквозь плотную магическую завесу, разбиваясь ничем о сияющие иероглифы, выведенные каллиграфическим почерком недрогнувшей ладони Владыки. Не услышит… Он не услышит его! Острые темные ногти отчаянно впиваются в грани барьера, желая разорвать ко всем чертям чужую магию, в то время как с губ гордого Короля реками льётся лишь имя принца, что так доверчиво и мягко протягивает ладони к Небесному владыке. — Думаю, они поймут меня… — виноватая улыбка застывает на персиковых губах, когда решительный взор янтарей глаз возводится к статному силуэту напротив, не различая срывающегося голоса за спиной: — Не слушайте его! Но принц не сможет уловить и слова из его речей, лишь эту распроклятую обманчиво-снисходительную усмешку в величественных чертах все того же Императора, чей голос вновь раствориться в каменистых сводах, побуждая несчастные лепестки липовых цветов покорно задрожать, подвластными лишь ему одному: — Ты сделал правильный выбор, Сяньлэ. Видишь этот мост? — короткий шаг в сторону — и пред взором юноши открывается изысканный, выкованный трудами самого Небесного владыки Золотой мост — единственный путь для смертных к просвещённым дворцам. Сияющее изящество резных драконьих голов, да золочённых лепестков пиона отвлекает взор, не позволяя заметить темных, прожжённых лавовыми реками пятен у самого подножья ступеней, выстроенных на телах, некогда живших в давно утерявшем своё имя Королевстве людей, окроплённых прахом стёртых пламенем костей, да краплениями проклятой крови, въевшихся в само существо этого места, всё то, что невозможно заметить, не зная всей его подноготной, всех его тайн, — думаю, тебе известно о том, что простым смертным не дано ступать на него. Однако, этот Император может помочь тебе, юный принц, преодолеть это препятствие в награду за твоё чистое и непорочное сердце. Яркая вспышка разгорается на ладони Цзюнь У, являя на свет небольшой мерцающий мешочек цянькунь, от и до украшенный вышивкой ручной работы в виде гордых журавлей, взлетающих с изящных ветвей ивы, талантливо шитых золочёнными нитями. Шелковые завязки мягко расходятся, оставляя на протянутых, будто точёных из дорого мрамора, ладонях принца крохотный свёрток, кругом обёрнутый самой обыкновенной лоснящейся бечёвкой. Нет… Нет… Нет! — Тебе ведь не удавалось видеть нечто подобное во дворце, верно, Сяньлэ? — негромкий голос будто служит ответом на растерянный взгляд принца, обращённый аккурат к причудливому свёртку, лежащему в ещё юных, но сильных руках. Тонкие, изящные пальцы легко тянут за один конец бечёвки, разворачивая неплотные бумаги, скрывающие за собой… простую маньтоу? Уверенность в золотистых глазах сменяется непониманием, в то время, как острый зрачок демона сужается в безмолвном ужасе. Небесный владыка не мог пасть так низко. Крепкая ладонь легко обхватывает надёжную рукоять ятагана, когда стальное лезвие, испещренное резными, витиеватыми полосами, с протяжным скрежетом покидает ножны. Демоническое оружие, несущее в мир горе и мрак, со звоном ударяется о поверхность злосчастного барьера, заставляя тот содрогнуться, но не пустить в себе даже единой трещины, и лишь взор серебряных глаз Владыки на миг замирает в направлении незваного гостя, и Хуа Чэн готов поклясться собственным прахом, что на устах этого гнилого, запутавшегося в морали бессмертного сейчас играет острая, надменная усмешка. — Для чего она мне? — мягкая, кажется, все ещё хранящая в себе тепло ранее готовящего ее пара булочка, приятно греет ладони, источая сладкий запах парового теста, когда принц осторожно окончательно снимает несчастную бумажку, внимательно рассматривая светлые бочка маньтоу. — Она напитана манной небес, — вкрадчивый голос вьётся ложью в пучинах светлого, ещё по-юношески горячего разума, не имеющего и малейших оснований сомневаться в словах всевышнего. Очередной звон удара эхом разносится в дали едва ли различимый человеческим слухом, когда демон вновь заносит ятаган над головой, крепким лезвием, пропитанным демонической ци, сокрушая злосчастную преграду, что наконец даёт первую, невзрачную трещину. «Лишь миг разделяет нас. Пожалуйста, дождитесь меня, Ваше высочество...» — И только съев её ты сможешь преодолеть границу царств, не рассеявшись на крупицы, — изящные письмена с каждым нанесённым увечьем загораются всё ярче и ярче, будто предостерегая хозяина о том, что под подобным натиском со стороны пришедшего ему не под силу продержаться, — сможешь взойти на Небеса и стать одним из нас. — Не верьте ему! — омертвевшую глотку сковывает болью, когда голос идёт треском в унисон очередному звенящему удару, разжигающему в груди лишь большее пламя ярости, оплодотворяя ненависть к величественному облику Всевышнего, ростком таящуюся в душе, —Не верьте ни единому слову! Но разве может он услышать? Удар — и нежные руки принца чуть крепче сжимают распроклятую булочку меж тонких, изящных пальцев. Удар — и мягкие губы чуть распахиваются, под пристальным взором ликующих серебряных глаз. Удар — и крохотный кусок маньтоу остаётся надкусан. Удар — и чёртов барьер с дребезгом разбивается на сияющие осколки. Теплая булочка, изнутри напитанная тёмной материей яда, бестелесным дымком струящегося из полости сладкого хлеба, выпадает из заледеневших рук, с гулким стуком ударяясь о изумруды травы, дрогнувшей в раскрывающемся обмане иллюзии, разрушенной с падением барьера. Бескрайние цветочные поля вновь сменяются несчётным количеством обугленных тел, разбросанных тут и там в ворохе пепла, когда пред отуманенными глазами принца идет рябь, закрывая взор на всё кругом, прежде чем веки так жестоко тяжелеют, ниспадая на поблёкшие радужки чарующих глаз. Ноги предательски слабеют, более не в силах удерживать своего обладателя, когда тело принца, казалось не способное быть подверженным воздействию и самого изощрённого яда, медленно опадает на землю, но так и не достигает её, близ самого вороха омертвевших тел подхваченное сильными и надёжными руками Короля подземного царства. Мертвенно бледные ладони, невесомо касаются темных прядей волос, мягко чуть убирая те с гордых, застывших черт лица принца, неустанно очерчиваемых беспокойным взором тёмного омута глаз демона, так трепетно удерживающего ослабшее тело на собственных, бесконтрольно дрожащих руках. — Ваше Высочество… — сорванный криком голос меркнет в каменных стенах, когда непревзойдённый призрачный Король обречённо опускается на колени, не смея отвести потерянного взора от таких умиротворённых, словно уведённых в мягкий сон, черт юноши, ощущая, как в яде горя окончательно тлеет давно мёртвое сердце. Он не успел.