Snow White

Прохладный ветерок, словно играючи, легко расправляет тонкие, столь причудливо мерцающие в свете распаляющегося солнца ткани занавесок, стоит лишь широкому окну распахнуться, пропуская в пространство пустующих покоев морозную свежесть нового дня вместе с тем, как принц, сродни невзрачной тени, бесшумно ступает на половицы, наконец сбрасывая с головы светлый капюшон, доселе услужливо скрывающий лицо юноши от сотен глаз, мелькающих средь стройных рядов городских улиц. Крепкие ладони невесомо ложатся на гладкую поверхность ставень, отчего-то все не решаясь запахнуть те, будто бы ожидая… Но чего? Долгий взор к небесам — и вот новый порыв разыгравшегося ветерка вновь заботливо кружит в каштановых прядях кропотливо убранных в надлежащую прическу волос. И только облака все также безмолвно скользят вдоль светлых полотен небосвода, клочками ваты беспечно купаясь в чистой синеве, отражаясь яркими пятнышками на самом дне янтарных глаз принца, что, кажется, сейчас находился совершенно не здесь, утопая в мыслях о поле полном цветов, покидать которое он бы более не решился и во век. Вот только гулкий хлопок пронзает тишину покоев, когда резные ставни всё же запахиваются, а сам принц отходит к невысокому столику, удерживающему на себе высокое зеркало, нерасторопно высвобождая себя от оков драгоценных украшений, что глупыми блестяшками, против воли надетыми на красивую куклу, сверкали на руках, тяжелым грузом сковывая каждое движение юноши. Бесчисленные кольца со звоном опадают на древесную поверхность, прежде чем изящные пальцы замирают, мимолетно коснувшись линии почти невесомой серебряной цепочки, отчего-то обвивающей тонкое запястье. Что это за вещица? Разве подобная драгоценность когда-либо принадлежала ему? Вытянутые пальцы легко подхватывают небольшое, явно выполненное руками талантливого мастера кольцо, неброское, но определенно таящее в себе красоту сотни небесных светил, такое, что и не сыскать во всех трех мирах. Яркие искры замирают в глазах завороженного принца, бережно осматривающего прелестную вещицу в собственных руках, будто боясь ненароком сломать это чудо, дивясь каждой грани, отливающей блеском подводных жемчужин. «Откуда взялось это кольцо? Разве мог бы кто-то с легким сердцем расстаться с подобной красотой? Разве что…» Глухой удар в груди звучит громче сотни башенных колоколов, когда взор принца устремляется к запахнутому окну, в обреченной надежде различить в нём черты знакомого силуэта, в то время, как мягкие ладони лишь осторожно сжимают чудесное кольцо. Он действительно не заслуживает этого. Не заслуживает Его. Легкое движение — и тонкая цепочка опускается на статную, будто выточенную из фарфора, шею юноши, скрываясь за пестрыми тканями одежд, вместе с тем как, казалось, холодные грани кольца касаются груди, нежданно согревая лучше всякого огня, невольно разжигая мягкую улыбку на устах принца. Звонкий грохот со стороны, едва ли не громовым раскатом разносится по дворцу, когда массивная дверь резко распахивается, с жалостливым стуком ударяясь о поверхность ни в чём не повинной стены, лишь чудом не разбиваясь в щепки. Почти никто во дворце не имел и малейшего права входить в покои принца без его прямого разрешения, а уж тем более без надлежащего стука и предупреждения. Только вот, ключевое слово в этом всём — «почти». Лазурные одежды проносятся вихрем, вместе с тем как в помещении появляется высокий юноша, отдаленно походящий на самого принца, за исключением лишь более острых черт лица, неизменно искаженных надменной усмешкой, да острым взглядом глубоких изумрудных глаз. Полуденный свет отливает блеском в золоченной вышивке на плечах, когда юноша взбрасывает руку, некрепко удерживающую виноградную гроздь, что теряла ягоду за ягодой с каждым новым шагом молодого князя. Страшно представить, сколько крохотных плодов было повалено на ковры в коридорах дворца, явно растоптанных самим же юношей и разливших цветастый сок на драгоценные ткани, что еще долго будут отстирывать усталые слуги, не смея промолвить и слова в упрек. О скверном характере единственного сына сестры почившей императрицы, принявшей мальчишку во дворец, как собственного сына, было известно всем и каждому во Втором королевстве, да так, что молва о сквернословном урагане разносилась далеко за пашни и поля, однако, благодаря покровительству дворца, никто не имел права и укоризненного взгляда бросить на юношу, иначе определенно был бы лишен своей недалекой головы. — Мой царственный брат! Солнце уже высоко, отчего же ты всё ещё в покоях? — лёгкой поступью Ци Жун проходит в покои, вовсе не дожидаясь разрешения, бесцеремонно опадая на чужую постель, отгоняя от себя ткани злосчастного балдахина, словно и вовсе не заметив, сорвавшегося с уст принца бесшумного вздоха. — Кажется, мы говорили о том, что прежде чем входить к кому-либо, сначала принято стучаться, — голос Се Ляня спокоен и ровен, когда тонкие пальцы терпеливо выпутывают из волос очередную тонкую золоченную ветвь, в сотый раз повторяя слова, что вновь окажутся пропущены мимо ушей двоюродным братом. Возможно, ему давно стоило бы смириться, да бросить воспитывать этого большого ребенка своими нравоучениями, точно также, как это сделали все во дворце. Вот только, пока чаша терпения принца не была полна и на половину, потому юноша из раза в раз был готов добиваться хоть малых улучшений в поведении братца, на удивление, по-своему, но старающегося порой следовать его наставлениям. Порой. В ответ слышится лишь смешок, когда спелая виноградинка исчезает за устами младшего, успевшего уютно умоститься поверх пуховых перин, да подушек, не без интереса наблюдая за причудливыми махинациями брата, кропотливо выпутывающего блестящие украшения из темных локонов волос. — Кем принято? — крепкая рука вновь подбрасывает плод винограда, ртом ловя тот на лету, довольно съедая — Вот и я не знаю, а значит — это не важно. Тебе не надоело сидеть целыми днями в четырех стенах? Как давно мы выбирались на ту же блядску… — Ци Жун. — На глупую охоту, — юноша театрально закатывает глаза, но исправляется, продолжая изничтожение несчастной горсти винограда, наблюдая за старательными попытками Се Ляня выдернуть из волос намертво запутавшуюся бусину. — Ты можешь не тратить время, а собрать людей, чтобы мы могли отправиться сегодня. — Вот уж нет! — лазурные одеяния отзываются шорохом, когда юноша неожиданно подрывается на постели, кажется на пару мгновений позабыв о принесенном лакомстве, глядя аккурат в глаза старшего, блёкло отраженные в поверхности резного зеркала, — Не хочу я ни с кем идти. Эти ублюдки только и умеют, что спугивать добычу. Мы и вдвоём поймаем в дюжину раз больше, чем с ними! — юноша неспешно проходит к старшему, оседая пред тем на полу, уложив голову поверх изящных колен брата, в умоляющем жесте глядя на того, — Ну же, мой царственный брат, соглашайся. Коралловая бусина наконец поддается, выпадая из оков шелковистых прядей, позволяя принцу облегченно вздохнуть, мягко положив ладонь на чужую макушку: — Хорошо, хорошо. Вдвоём, так вдвоём. Но с одним условием — до заката мы должны вернуться во дворец. Воодушевлённый блеск мелькает в изумрудах глаз, когда Ци Жун поднимается на ноги с улыбкой ребенка, наконец выпросившего у родителей сладостей: — Я знал, что ты не откажешь! Тогда распоряжусь о том, чтобы кони были готовы как можно скорее. Горсть винограда с глухим стуком опускается прямиком посреди снятых принцем украшений, ненароком заливая пару из тех цветастым соком, побуждая принца на пару мгновений прикрыть глаза, мантрой повторяя внутри себя один из древних стихов, в то время, как юный князь заливается смехом, также шумно скрываясь из виду, не удосужившись и двери за собой прикрыть. И всё же, он остался избалованным императрицей ребенком, ловящим каждый обрывок внимания к себе, коль создавалась возможность, а если не создавалась — создавая ее сам. Однако, в одном он действительно был прав. За прошедшее время им так и не удавалось провести время вместе, что на самом деле побуждало излишне ответственную совесть грызть душу принца, напоминая о том, что он должен был стать этому юноше лучшим братом. Что ж, возможно, сегодня он сможет наверстать хоть часть упущенного за последние дни? Яркие одеяния вскоре сменяются менее броским нарядом, какой было бы не жалко изорвать в колючих ветвях леса, но даже так, словно назло, неприметные ткани прекрасно смотрелись на подтянутом стане принца, спешно спускающегося с яшмовых ступеней прямиком к мостовой, где, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, уже стояли запряженные кони, строптиво уворачивающиеся от цепких рук юноши в широкой изумрудной накидке, неустанно бранящего тех. — Глупые скотины! На колбасу пущу каждую! — Ци Жун. Голос из-за спины побуждает юношу мгновенно обернуться, так резко, что беспокойство невольно колит сердце принца: как бы тот голову себе не свернул. — Мой царственный брат! Ты как всегда вовремя. Мы можем отправляться в путь. — в последний раз, будто бы невзначай, толкнув в бок весьма оскорбленную таким жестом лошадь, юноша забирается в седло, оправляя лук, нелегким грузом висящий на плече, наперевес вычурному колчану стрел. Ладонь принца невесомо касается шелковой гривы, прежде чем принц становится на стремя, ловко запрыгивая в седло, надёжно застегивая на плечах светлый плащ, что развевается за спиной, стоит лишь Гуан встать на дыбы, в следующий миг рванув в путь, оставляя за собой лишь облако пыли, неумолимо летящей из-под сильных копыт. Дорога до леса занимает чуть более четверти часа, однако светлые облака в недремлющих небесах успевают налиться тенями, с каждым мигом мрачнея, будто бы вот-вот готовые зарыдать морозными слезами дождя. Лес, принадлежащий королевской семье, пожалуй, действительно мог считаться одним из несчетных сокровищ Второго царства — необъятная чаща, полная высоких елей, лениво качающих острыми макушками, да различных зверей, снующих тут и там, расстилалась пред всяким, кто удостаивался чести хоть раз узреть её красоту. Только вот, ход в это место давно был закрыт всем, кто не был приближён к королевской чете, а потому людям и невдомек было, какие чудеса скрывались за беспроглядной завесой густых еловых лап. Кони легко проносятся вдоль давно знакомой тропы, склоняя гордые головы под ветвями, с несказанной легкостью перемахивая через толстые корни, да поваленные ветром стволы одряхлевших деревьев, унося юношей все дальше, в самую глубь темнеющего леса. Первая дождинка со звоном разбивается о плечо принца, когда Гуан покорно замирает близ заросли терновых кустов. Хрустальные капли одна за другой осыпаются с небес, оседая морозными горстями на светлом плаще, чуть накинутом поверх головы принца. И все же, стоило признать, что этот день совершенно не подходит для охоты. — Думаю, нам все же стоит вернуться. Скоро разразится ливень. — янтарные глаза на миг бросают взор через плечо, только для того, чтобы за место высокого силуэта юноши, различить лишь пустую тропу, полнящуюся зарождающимися лужами, — Ци Жун?.. Ци Жун! Оклик тает в полумгле леса, когда принц легко спускается с седла, подхватывая обеспокоенно навострившую ушки Гуан под уздцы, внимательно вглядываясь во мрак густых ветвей. И куда он мог запропаститься? — Подожди меня здесь, — замерзшие пальцы отпускают кожу поводьев, прежде чем принц ступает на узкую тропу, извилисто идущую вдоль терновых кустов, куда коню вовсе не пробраться, оставляя взволнованную Гуан одну близ высокой ели. Колючие заросли медленно расступаются, выводя принца прямиком к небольшой поляне, усеянной россыпью облачных слез. Беспокойство отчаянно сминает сердце в сильных ладонях, вместе с тем, как взгляд спешно проносится вдоль ветвей, да кустов, силясь отыскать хоть малое очертание излюбленного братцем плаща. — Ци Жун! Где т… — острие ледяного клинка касается спины сквозь светлые ткани плаща, побуждая голос принца оборваться нитью, затихнув в безмолвии темного леса. Сердце пропускает удар, вместе с тем, как Се Лянь на миг замирает, не шелохнувшись и от морозного порыва ветра, холодом пробирающего до самых костей. — Так вот в чём дело... — короткая улыбка разливается на устах принца, отражаясь безбрежной печалью в теряющих блеск янтарях глаз, — Мы пришли сюда не ради охоты. Острый клинок дрожит в юных ладонях, когда князь плотно сжимает губы, не в силах произнести и слова в ответ. — Ты убить меня решил. Скорбный смешок срывается с уст, прежде чем принц рывком оборачивается, опуская нечитаемый взгляд на драгоценный кинжал, опасно направленный самым остриём прямиком к отчаянно колотящемуся сердцу. Сухой ком встаёт в горле, тисовой веревкой придушивая все существо князя. — Мой царственный брат, я… — Это ведь Он тебе приказал? Крепкие ладони младшего вздрагивают, под ошеломленным взором лазурных глаз, тут же возведенных прямиком к мягким чертам старшего, не таящих в себе и толики праведного гнева. — Ты знал… Уголок губ мимолетно дрожит, стоит лишь Се Ляню отвести взгляд от стального лезвия, отражающего в себе лишь глубокую печаль, клубящуюся в золоте светлых глаз. Рукоять клинка трещит от крепко сжавшейся хватки вытянутых пальцев, неудержимо заходящихся тремором. — Уходи, — юноша опускает голову, с силой отбрасывая клинок в сторону, будто обжёгшись раскаленным металлом, не желая и взгляду бросить к тому, что должно было стать погибелью невиновной души принца, невольно замершего в удивлении. — … Что? — Уходи! — младший резво взбрасывает голову, наконец находя силы возвести взгляд к ошеломленному брату, — Убегай, как можно дальше! Этот ублюдок поручил мне принести твоё сердце в хрустальном ларце. Пускай подавится! Нихуя он не получит! Голос срывается на крик, и Се Лянь готов поклясться, что сейчас в лазурных глазах мелькают крупицы гневных слез. Слез, последний раз пролитых лишь над гробом почившей королевы. — Я не могу бросить Королевство, и оставить тебя, — голос принца предельно спокоен и ласков, когда тот делает короткий шаг навстречу, ненароком заставляя сердце юного князя сжиматься — как он может ни в чём не винить его и оставаться таким теплым?, — Отец снесет тебе голову с плеч, если вернешься ни с чем… — И пускай! — крепкие ладони сжимают плечи принца, когда юноша подступает ближе, не замечая горячих троп, струящихся по щекам — Пусть этот выблядок подавится моей жизнью, но моего царственного брата я ему не отдам! Ни за что не отдам! По-юношески острые плечи содрогаются при каждом слове, заглушающем окончательно сбившееся дыхание, словно и вовсе вытянутое из легких, теперь же способных испустить из себя лишь приглушенный шепот: — Мы готовим восстание. Царственный брат, если ты уйдешь — король потеряет бдительность, это будет всем на руку. Нам нужно еще немного… совсем немного этого ебучего времени. — Но как же ты… — гулкий стук дождя сливается с речью, обращаясь бесформенным шумом. Изящные пальцы невесомо касаются щеки юноши, стирая солоноватые крупицы, в то время, как темные брови принца на миг сходятся к переносице в задумчивом жесте, — Есть мысль. Отец не глуп, но он не отличит человечьего сердца от звериного. — Какого к черту звериного? — Свиное сердце. Принеси ему в ларце свиное сердце, и он оставит тебя в живых, — под пораженным взором братца, принц отступает на шаг, подхватывая с земли все тот же растреклятый клинок, одним рывком отрезая широкий лоскут от собственных одежд, вместе с кинжалом протягивая тот младшему, — Оберни его в ткань и отдай вместе с кинжалом — тогда он не сможет тебе не поверить. Крепкие ладони перехватывают обернутый в лоскут клинок, с силой прижимая тот к надрывно рокочущей груди: — Но куда ты направишься? Внезапный вопрос выбивает почву из-под ног принца. Действительно, план сбежать хорош, вот только куда ему бежать? «Лес пред горным перевалом. Это место, где тебе всегда будут рады. Где этот всегда будет ждать тебя» — глубокий голос всплывает в сознании юноши, невольно рисуя короткую улыбку на устах, так легко и скоро сбрасывая свинцовый груз с теплеющего сердца. — Мне есть куда пойти. Плохо скрытое беспокойство лучится в обыденно надменном взоре младшего, все крепче и крепче сживающего в тисках кинжал, но князь всё же отворачивается, направляясь к тропе, ведущей к выходу из глухой чащи. — Тебе пора проваливать. Но вот рывок — и Ци Жун успевает различить лишь белоснежную тень, прежде чем сильные руки заключают его в крепкие объятия, прижимая к крепкой груди: — Будь осторожен и остерегайся его. Я клянусь вернуться, как можно скорее, — горькая улыбка тлеет на устах принца, когда юноша порывисто обнимает брата в ответ, мелко содрогаясь лишь линиями острых плеч, — Прости, что не смог стать тебе достойным братом. В ответ лишь отрицательное качание головой — князь явно так не считает. Возможно, Се Лянь не был идеальным братом, но он определенно был тем, кто до последнего видел в его проказах не ушедшее ребячество, пусть порой и излишне жестокое, кто до последнего боролся с его скверным характером, не стараясь переменить, а раскрыть его лучшую сторону. Кто вопреки всему оставался ему семьей. Сколько они так простояли не ведомо и самим небесам. Лишь шум дождя, с каждым утекающим мгновением набирающий силу, постепенно обращаясь ливнем, подгонял юношей, безмолвно напоминая о том, что одному из них давно пора возвращаться во дворец. Они расстанутся на все той же поляне, где младший легко взберется в седло, пускаясь в путь, оставляя принца и верную ему Гуан средь густых еловых ветвей, скрывающих глубины леса от посторонних глаз. И прежде чем лазурный силуэт окончательно растает в полутьме, гнетущей хмурыми небесами, резвый ветер донесет до Се Ляня лишь приглушённое: — Береги себя, Мой царственный брат.