Assignment: Personality Swap

Шота развлекается, отправляя Мидорию играть роль миниатюрной версии самого себя на протяжении всего вторника. Забавно видеть, как сверстники Проблемного Ребенка – и Хизаши – сходят с ума из-за актерских способностей, которыми тот обладает. Шоту больше всего впечатляет способность мальчика владеть оружием захвата, которое он, очевидно, достал, пробравшись в общежитие учителей, каким-то образом выхватив ключ у Хизаши, несмотря на явное отсутствие опыта в таких делах. Но события дня не имеют значения. Сейчас Шоте есть над чем сосредоточиться. — Мидория, — говорит Айзава, когда звенит звонок, — Останься еще раз, ладно? Ребенок легко соглашается, хотя на этот раз он менее колеблющийся, скорее взволнован и нетерпелив. Вероятно, он думает, что Шота даст ему еще одного человека, которому он будет подражать – что Айзава определенно сделает в будущем – но сегодня мужчина хочет поговорить не об этом. Не то чтобы он действительно нуждался в разговоре на эту тему. Скорее, Шота хочет, чтобы беседа, которая им предстоит, была той, которая никогда больше не понадобится. Он желает, чтобы у его ученика было, дай бог, хотя бы нормальное детство. То, о котором Мидория мог бы с любовью вспоминать, потому что он уже знает, что школьные годы ребенка не были наполнены солнечным светом и радугой. Но нет. Это было бы слишком мило со стороны вселенной, не так ли? Вместо этого мир, должно быть, хотел, чтобы Изуку Мидория был реальным эквивалентом проклятого главного героя аниме, потому что у мальчика, похоже, гораздо больше проблем, чем Шота предполагал. Он просто надеется, что преувеличивает, слишком много думает и заходит слишком далеко, размышляя о словах Мидории. Но лучше перестраховаться, чем сожалеть, а у Шоты в этом году и так было слишком много сожалений, чтобы даже думать о том, чтобы не рисковать, особенно тогда, когда у него есть выбор в этом вопросе. Поэтому Айзава просит Мидорию остаться после занятий и игнорирует ту часть своего мозга, которая умоляет его просто позволить ребенку выдать себя за кого-то другого – на этот раз, может быть, за Незу – вместо того, чтобы копаться в его прошлом. Изуку смотрит на Шоту широко раскрытыми, ожидающими глазами, подбородок едва выступает из оружия захвата, которое обвязано вокруг его шеи и слишком велико. Он не задает никаких вопросов, а просто ждет, пока мужчина заговорит. Шота так и делает. — Я хотел задать тебе вопрос относительно занятия в понедельник, — начинает он, и Мидория моргает, глядя на него. — Эм... Конечно, сенсей? — подсказывает пацан, и Шота видит, что тот пока не понимает, в чем дело. — Во время спарринга с Бакуго ты сказал одну вещь, которая вызвала некоторые опасения. — Айзава пристально смотрит на Мидорию, ожидая изменения реакции. Пока ничего, — Я цитирую то, что слышал лишь по видеозаписи, поэтому у меня нет точной формулировки, но ты говорил Бакуго, что, по твоему мнению, из него что-то выбили много лет назад? И вот оно. Мидория замирает, словно только сейчас вспоминает этот момент. Он открывает рот, но Шота еще не закончил. — Я знаю, что ты строго соблюдал правила и говорил только то, что, по твоему мнению, Бакуго действительно сказал бы в этом сценарии. И в этом конкретном бою ты кричал на него, будто он на самом деле был тобой. Так скажи мне, Проблемный Ребенок, — Шота видит, как Мидория вздрагивает, а его глаза расширяются почти до невозможности, — Что такого произошло в твоей старой школе, чтобы Бакуго мог сделать такое заявление? Что же, теперь он понимает, что что-то все же произошло. Потому что здесь даже гадать не приходится. Не с Мидорией, который практически свернулся калачиком, вцепившись руками в оружие захвата, которое носит. — Ничего, — шепчет он, но больше не смотрит на Шоту, — Ничего не произошло, сенсей. Я просто... зашел слишком далеко. — Правда? — спрашивает Айзава, его тон отлично передает его недоверие, — Тогда, полагаю, ты не против объяснить, почему ты сказал такие вещи, раз ничего не произошло. Глаза Мидории встречаются с его глазами, подозрительно, скептически, анализируя. Судя по всему, слова Шоты оказались не теми, которые он ожидал, и теперь ребенок тщательно искал правильный ответ. Медленно и осторожно Изуку отвечает: — Я думал... Я думал, что это похоже на Бакуго – оскорблять всех во время боя. Подумал, что раз мне нужно говорить как он, то стоит делать резкие замечания в сторону его поведения. — Понятно, — говорит Шота, и Мидория смотрит на него с явным удивлением, прежде чем слегка расслабиться, предполагая, что оказался в безопасности, но слишком рано, потому что Шота продолжает, — Если это действительно так, то зачем заходить так далеко и говорить, что из тебя это выбили? Мидория снова вздрагивает и морщится. — Я... — Если на самом деле ничего не произошло, почему бы тебе не прокомментировать, как Бакуго «подражал» тебе. Это тоже вписалось бы в его личность, не так ли? — Верно, — признает Мидория, и Шота кивает. — Верно, — повторяет Айзава и еще раз спрашивает: — Так почему же ты на самом деле так сказал? В комнате на минуту воцаряется тишина, а затем продолжается еще одну. Время тянется, медленно и неудобно, и как раз в тот момент, когда Шота начинает задаваться вопросом, действительно ли Проблемный Ребенок заговорит, тот все же отвечает. — Оно выскользнуло, — говорит Мидория тихим голосом, поза замкнутая, плечи сгорблены, а тело снова почти свернуто калачиком, — Я не хотел этого говорить, сенсей. — Но это правда, — спрашивает Шота, и от едва заметного кивка что-то в его груди сжимается и скручивается. — Тебя кто-то бил, — говорит мужчина, потому что ему нужно быть уверенным, что Мидория признает это, чтобы суметь понять, что делать со своим Проблемным Ребенком, как помочь мальчику, который кажется таким невероятно маленьким в этот самый момент. — Да, сенсей, — отвечает он, и Айзава изо всех сил пытается не нахмурится. — Это был член семьи? — спрашивает он в следующий момент, и Мидория тут же подпрыгивает, быстро качая головой, пока слова вылетают из его рта, отчаянно отрицая эту идею. — Нет! Мама бы никогда! Она всегда делала для меня все, что могла, а папы никогда не было рядом, так что... «Значит, он не мог причинить тебе вреда, ни физического, ни морального,» — заканчивает про себя Шота и вздыхает. По крайней мере, он рад, что мальчик в безопасности в своем собственном доме. Но если его семья не причиняла ему вреда... — Твои сверстники? — спрашивает Айзава, и Мидория снова вздрагивает, прижимая голову к груди, — Они издевались над тобой. Это даже не вопрос. Не после того, как он увидел, как Мидория дрожит перед ним, испуганный и в панике. Не после того, как Мидория признался, что его избивали. Не с тем прозвищем, которое он носит, тем самым, которое он кричал Бакуго весь понедельник. — Деку, — начинает Шота и чувствует, как что-то кипит в его сердце, когда Мидория смотрит на него со слезами на глазах. — Это совсем не хорошее имя, не так ли? Мидория хмурится, а Шота ненавидит спрашивать, но все равно делает это. — Что это значило изначально? — Это означает бесполезность, — говорит Мидория, и Шота... Шота ненавидит это. — Это не так, — отрицает Айзава, и Изуку смотрит на него, — Может быть, это именно то, как они его использовали, но теперь это не «бесполезность». Разве ты не говорил это сам, когда принял его как свое? Деку означает то, что ты хочешь, Про... малыш, и ничего больше. Не теперь. Не тогда, когда Шота имеет право голоса в этом чертовом беспорядке. Мидория начинает плакать – и действительно, это было лишь вопросом времени. Мальчик легко проливает слезы, а в таком разговоре? Они должны были пролиться. Но, к счастью, именно сейчас слезы не кажутся плохими, потому что Мидория смотрит на него огнем, горящим в глазах, с почти осязаемой решимостью. А затем, по необъяснимым причинам, огонь гаснет. И пацан вздрагивает, опуская голову и бормоча: — Это потому, что здесь у меня есть причуда. И это... это совсем не тот ответ, которого ждал Шота. Потому что утверждение, что разница между настоящим и прошлым, между UA и средней школой, заключается в обладании причудой, то это может означать лишь... — До UA у тебя не было причуды? — спрашивает мужчина, и вопрос звучит глупо, потому что никто не может получить причуду в таком позднем возрасте, но Мидория кивает головой и мягко признает: — Да, сенсей. И разве это не объясняет кучу вещей о его ученике? Разве это не объясняет заикание, нервозность и вздрагивание, которые, как он видел, пацан пытался скрыть. Разве это не объясняет, почему Мидории не хватает уверенности в себе, которая должна быть у ребенка с такой сильной причудой, почему он уклоняется от слишком большого внимания, как будто это автоматически плохо, почему у него, кажется, нет чувства собственного достоинства. Потому что у него его действительно нет. Потому что всякое подобие самооценки, которое могло быть у Мидории украли, разбили на мелкие кусочки, и, судя по всему, выбили. — Когда... когда ты получил свою причуду? — спрашивает Айзава, потому что ему нужно это знать. Его сердце сжимается, когда Мидория закрывается в себе, словно пытаясь исчезнуть. — День вступительного экзамена, — шепчет тот, и Шота... Шота верит в это. Но, ох, как он это ненавидит. Мужчина хочет сосредоточиться на невозможной причуде Мидории, на вопросах «почему» и «как», которые крутятся у него в голове, но разговор не об этом, не сейчас. Нет, прямо сейчас перед Шотой стоит напуганный, трясущийся ребенок, из которого выбивали дух бывшие одноклассники на протяжении многих лет... Подождите. Нет. — Ребенок, — начинает Айзава, сглатывая, потому что внезапно в горле у него пересохло, а глаза кажутся слишком влажными, — Малыш, я собираюсь задать последний вопрос, и мне нужно, чтобы ты мне ответил. Пожалуйста. Его встретили молчанием, но это нормально. Ему нужен только один окончательный ответ. — Бакуго был твоим хулиганом? — и нет, это не совсем правильная формулировка, — Он был твоим главным хулиганом? Пауза, а затем, безошибочно, еще один кивок. Это, в сочетании с приглушенным рыданием, и Мидория тянет за оружие захвата на шее, будто пытаясь использовать его, чтобы заглушить звук, и сердце Шоты разбивается от того, как много осознаний проносится в его голове. Он предполагал, что отношения хулигана и жертвы – это соперничество. Он противопоставлял Мидорию его хулигану на тренировках, против того, кому нравилось причинять ему боль. Он заставил Мидорию целый день изображать его хулигана. Скоро, определенно скоро, Шоте придется исправлять свои ошибки. Ему придется поговорить с Незу, выяснить, чем можно помочь его малышу. Ему придется глубже разобраться в этом вопросе, посмотреть, как Бакуго вообще попал на вступительные экзамены – с таким прошлым очевидно, что что-то не так со школой, из которой они пришли. По крайней мере, Шота знает, что должна была иметь место дискриминация, связанная с причудами, потому что Мидория основывал всю свою ценность именно на ней. А еще ему нужно как следует извиниться перед Изуку за то, что он пропустил все признаки, которые сейчас кажутся такими очевидными. Но пока речь не об этом. На данный момент мужчина сосредоточен на том, чтобы успокоить своего ученика, помочь ему расслабиться. И если Шота в конечном итоге обнимет ребенка, позволяя мальчику пропитать рубашку слезами? Ну, он не скажет ни слова. Шота просто будет здесь, чтобы убедиться, что с Проблемным Ребенком, с его ребенком, все в порядке. Потому что сейчас это все, о чем он может просить. Он и так задал достаточно вопросов.