Париж не виноват

      Такси выплюнуло нас на одной из дурно пахнущих брусчатых улочек. Вечерняя прохлада мгновенно окутала сырым осенним холодом и заставила ускорить шаг. Из-за лёгкого опьянения мы слишком загляделись друг на друга и так глупо сбились с пути, но, уткнувшись в закрытые ворота чужого подъезда, сообразили, что завернули не туда.       Теперь мою ладонь сжимает холодная мужская рука. Я спешно иду следом, пялюсь на длинные настойчивые пальцы, утягивающие за собой в уже знакомый тëмный переулок, слушаю звонкий голос, напевающий что-то мимо нот, моргаю слишком часто, не давая воли внезапно подступающим и таким ненужным слезам. Пусть даже это слëзы счастья, они мешают мне смотреть и видеть. Его, мрачный город и эту бесконечно прекрасную ночь.       Здесь разноцветные обшарпанные домишки жмутся друг к другу, словно пытаются согреться, но всë никак не могут. От Сены долетают запах речного ила и возгласы пьяных, праздношатающихся мигрантов. Чëртовой башни не видно, но оно и к лучшему: к этой убогой ржавой махине у меня давняя, неизбывная неприязнь. Пусть все зовут Париж городом любви, для меня он был и навсегда останется лишь бездушной декорацией, лживым приторно-сладким видом с романтичной открытки, где однажды на Эйфелевых высотах мне растоптали сердце.       Но я стерпел. Собрался. Выжил. И из города этого много лет назад я уехал «навсегда», оставив попутно где-то на грязных улочках осколки своих розовых очков и веру в искренние чувства. И ни за бесценную Джоконду, ни за величественный Нотр-Дам, ни за все облюбованные ступени перед Сакре-Кёр и виды с Монмартра я не дал бы Парижу другого шанса, если бы не стечение обстоятельств и (о, как банально!) необходимость рабочей командировки.       Я смирился. Стиснул зубы, закусив горькое прошлое, и полетел. После приземления первым делом отправился в самый центр, заплатив за такси баснословные деньги — так спешил проверить, поменялся ли город, изменился ли я и прошла ли моя былая ненависть. Но не изменилось ровным счётом ничего. Тоска всё это время ждала меня где-то между Триумфальной аркой и Пер-Лашез. Она напомнила о себе запахом свежих багетов, заливистым смехом раскованных парижанок и толпами зевак в Лувре. Печаль отравила первую одинокую ночь в дорогом отеле и подняла меня с постели ещё до рассвета… Разумом я понимал, что впадать в отчаяние глупо: в конце концов я здесь ненадолго и по делу, но душе не прикажешь, а раненому сердцу не откажешь в боли. Я маялся всё утро и пришёл к офису аукционного дома задолго до открытия. Пару часов просто блуждал по соседним переулкам и всё старался то стереть самому себе память, то найти причины полюбить Париж таким, какой он есть.       Не выходило.       От поездки этой ничего хорошего я с самого начала не ожидал — лишь мечтал поскорее расквитаться с делами и вернуться обратно к родным небоскрёбам душного Сеула, широким берегам Хангана и привычной галерее на Каннам-Гу. Я не хотел, но мне буквально всучили в помощники молодого паренька, реставратора-искусствоведа, пять лет назад приехавшего сюда на учёбу по обмену и оставшегося здесь по велению сердца «насовсем».       Он сопровождал меня на всех оценках и выкупах. Подсказывал забытые в отсутствие практики слова и термины. Угощал круассанами из любимой пекарни и даже вытащил меня в Версаль, чтобы я не проводил свой единственный французский выходной в одиночестве гостиничного номера. И улыбался. Много. Искренне.       Казалось, только для меня.       Общие темы для разговоров, схожие вкусы, одно мировоззрение. За эти две недели я успел ослепнуть и прозреть, оглохнуть и начать слышать, потеряться и чудесным образом найтись. Найти себя. Я совершенно забыл, что с кем-то рядом бывает так легко. И вообще ни о чëм таком не помышлял, но Он растопил моё сердце льдом своих рук. И мне вдруг захотелось… задержаться.       Я остался.       Позволил себе — хоть это стоило немалых усилий. Зато теперь, взявшись за руки, мы с ним бежим к спасительному теплу его маленькой квартирки, втиснутой под низкий потолок мансардного этажа, и смеëмся так, словно счастье никогда не покинет нас.       Крутая лестница до крыши сбивает наше и без того рваное дыхание. В этом коридоре всегда темно, потому ключ попадает в замочную скважину не сразу: сперва Он, хохоча от моей шутки слишком несдержанно, роняет связку на пол. Во вторую попытку я отвлекаю его долгим поцелуем и жаром жадных объятий. Наконец в третий раз нам улыбается удача, и мы проваливаемся внутрь, на ходу сбрасывая с себя бесполезные плащи, рубашки, брюки…       Мы не включаем свет, вихрем движемся к спальне, спотыкаемся о невидимые глазу препятствия, тихо материмся и громко смеёмся, потому что испитое выдержанное мерло делает нас слишком несдержанными. Нагота слегка холодит кожу, но внутри нас жар тысячи Солнц и огонь разгорающейся страсти. Он ведёт меня к постели, кружит в танце, но вдруг останавливается, прижимает к стене напротив окна, отстраняется и — я не вижу, но чувствую — препарирует взглядом. Да так, что я ощущаю себя редким и очень дорогим экспонатом. Под лаской его глаз я наконец чувствую себя желанным. Красивым. Особенным. Безусловно нужным.       Любимым.       И те же чувства я хочу, я дарю ему в ответ. Потому что, кажется, Он единственный во всём мире поймёт меня и мою душу. Поселит и будет нежно хранить её под своими рёбрами. Никогда не разобьёт на осколки. Никогда не сбежит. Никогда не скажет: «Прости, с тобой неинтересно».       Ему всегда интересно со мной, а мне — с ним. Мне так сладко, мне так откровенно хорошо рядом, что это немного пугает. Но лишь до тех пор, пока я не проваливаюсь в его губы, забывая обо всём на свете.       Забываю даже о том, что любви не существует.       Своим языком он оставляет на моей шее наброски страсти. Обращается со мной нежно, но уверенно. Словно в одной из своих рабочих мастерских он пишет картину, создаëт на холстах волшебство, воскрешает утраченное совершенство, а я нахожу Его самым невероятным произведением искусства из всех, что мне доводилось видеть в этой грешной жизни. Я знаю, что это так, потому что из самых лучших шедевров я видел решительно все.       Он лучший. Он — безупречный. Ангел, упавший с небес. Демон, похитивший не душу — меня всего. Инкуб, искуситель и, безусловно, святой.       Мы падаем на кровать.       Переплетаемся.       Двигаемся.       Стонем.       Горим.       Его губы солёные на вкус. Он весь солёный от капелек пота, выступающих на его коже серебристой росой. Его глаза чернее ночи. Зрачки сливаются с темнотой комнаты и образуют на изящном лице провалы неизведанных бездн. Его длинные пальцы давят на шею слишком сильно. Они грубы, пахнут растворителем для краски, но движениями своими превращают меня в кого-то совершенно другого. Кого-то до умопомрачения счастливого. Кого-то, не разочарованного в жизни и любви.       В того, кто наконец признаёт, что Париж ни в чëм не виноват.       Моё сердце разбил вовсе не город, а один ветреный, недалёкий человек. Его глупости я поверил и, заразившись ею, на десяток лет запретил себе жить. И улыбаться. Но Он вытащил меня из тёмного угла, вдохнул жизнь, восстановил, как одно из редких повреждённых полотен, но не отдал на откуп чужих бездушных рук, а присвоил и повесил на самое видное место в комнате своей души.       Он сделал меня бесценным.       В первую очередь для самого меня. И я навеки останусь благодарным. Я пронесу свою ценность с собой в каждом будущем дне. И в каждую из грядущих минут я буду ласкать в своём сердце это нежное чувство, что, должно быть, всегда ждало именно Его.       Того, чьë имя я пускаю с губ, отправляясь к звёздам.       Я ждал только тебя, Хван Хëнджин.