Литературный кружок

— Вы не спешите, подумайте до понедельника, — сказал перед уходом новенький, и Владислав Сергеевич честно думал. В свитчей он особо не верил, но если новенький согласен сменить позицию только ради того, чтобы быть с Владиславом Сергеевичем, почему нет? Но он ведь говорил про союз двух свитчей, двух! Получается, Владиславу Сергеевичу тоже придётся? Ближе к утру понедельника Владислав Сергеевич наконец решил, что попробовать можно. В конце концов, если после первой порки новенького он разочаруется, можно будет просто уйти, а если окажется, что ради такой радости можно потерпеть невыгодную позицию нижнего… В общем, как-нибудь да будет. В университет он с перепугу приехал на полчаса раньше обычного. Пришлось торчать у входа, дожидаясь, пока сонный охранник откроет двери. Уже войдя в фойе, Владислав Сергеевич пристроился на широком подоконнике и стал высматривать новенького. Поток постепенно густел, отовсюду сыпались дежурные приветствия, Владислав Сергеевич уже чувствовал себя китайским болванчиком, кивая в ответ, а новенького всё не было. Наконец пришлось уйти: до семинара оставалось десять минут. Поднимаясь по лестнице, Владислав Сергеевич ругал себя за недогадливость: новенький наверняка привычно опаздывает. Ну и славно, будет повод для первой порки. Семинар про дионисийские веяния в античной комедии тянулся невыносимо долго. Обычно Владислав Сергеевич обожал эту тему и с азартом её обсуждал, но сегодня его бесили как лентяи, отвечавшие по методичке, так и звезда первого потока Алина Дотошная, которая, старательно соответствуя своей фамилии, приколупывалась к каждой реплике, что-то там уточняла, поправляла, обобщала, даже таблицы рисовала. Впервые за годы преподавания Владислав Сергеевич страстно желал, чтобы семинар поскорее закончился. После первой пары у него было окно, и Владислав Сергеевич намеревался потратить это время на поиски. Впрочем, обошлось без этого: новенький ввалился в едва опустевшую аудиторию сразу после семинара, протянул Владиславу Сергеевичу столовский пирожок и спросил: — Ну как, подумали? — Подумал. Владислав Сергеевич взял пирожок осторожно и почтительно, будто ядовитую жабу. — С яблоками, — жизнерадостно сообщил новенький, вынул из кармана ещё один пирожок и с наслаждением надкусил. — Так что, каков вердикт? Владислав Сергеевич аккуратно положил пирожок на край преподавательского стола, торжественно откашлялся, поправил шейный платок и объявил: — Я готов попробовать. — Что, правда? — восторженно воскликнул новенький, плюясь крошками. — Ой, извините. Владислав Сергеевич рассмеялся. Все недавние сомнения отступили, на душе стало легко и светло. Ну надо же, как всё просто! Новенький между тем проглотил остатки пирожка, облизал липкие пальцы и деловито спросил: — У вас сегодня сколько пар? — Три. — У меня четыре. После четвёртой на том же месте. — Простите? — Ну, в этой аудитории. — Новенький нетерпеливо тряхнул головой и поправил лямку рюкзака. — Всё, я побежал, мне ещё ксерить методичку, а потом в третий корпус. Владислав Сергеевич задумчиво съел пирожок, изучая приклеенное на дверь расписание аудитории. Литература, языкознание, литература, литература… После четвёртой — ничего. Ничего себе — ничего! Время тянулось с черепашьей скоростью. Владислав Сергеевич сходил в библиотеку и в столовую, заглянул на кафедру, снова сходил в библиотеку, взял в читальном зале «Историю розги». — Это для семинара? — спросила из-за плеча Алина Дотошная. — Для «Скриптора», — отрезал Владислав Сергеевич, прижав «Историю розги» к груди. — Как интересно, — протянула Алина. — Я, пожалуй, запишусь. Владислав Сергеевич мысленно чертыхнулся и кивнул: — Буду рад новым лицам. — А почему, простите, именно эта книга? — не отставала Алина. — Там хорошо освещена тема флагелляции у римлян, которая перекликается с фрейдизмом. Извините, мне пора. Владислав Сергеевич сел за самый дальний стол и раскрыл книгу на главе «Инструменты и приспособления для сечения». Зачитанная ранее до дыр «История розги» сегодня оказалась нестерпимо скучной и ненастоящей. Все эти ферулы, громоздкие протокольные предложения… Владислав Сергеевич вытащил тетрадь, положил её поверх «Истории розги» и размашисто записал:

Мёртв и неподъёмен груз теории Оставшейся в веках Когда щекочет тело предзнаменование Ещё не рождённой Но такой живой Любви

Чего-то не хватало. Текст вышел незаконченным, недосказанным, но дальше Владиславу Сергеевичу не писалось. Он вернул «Историю розги» на полку и отправился отбывать следующую пару. Пока первокурсники извращались над толкованием «Метаморфоз» Апулея, родились ещё строки:

Когда не радует то Что радовало всегда А что раздражало радует Тогда Знай Тогда Приходит любовь

Владислав Сергеевич записал их, страстно желая, чтобы новенький разбавил уныние своим присутствием; воображая, как он, неприлично чем-нибудь чавкая, отпускает ехидные комментарии; мечтая, как аккуратно перегнёт его через стол и сначала отшлёпает, а потом закрепит внушение ремнём. Четвёртую пару Владислав Сергеевич потратил на поиски. Посмотрел списки в деканате, сопоставил группы, в которых учился хоть один Кирилл, с парами в третьем корпусе. Даже начал было обход аудиторий, но сам себя остановил. Нелепая, ненужная одержимость! Скоро ведь и так всё сбудется, к чему эти игры? Пара закончилась, Владислав Сергеевич вернулся в опустевшую аудиторию и стал ждать. Новенького не было. Прошло пятнадцать бесконечно долгих минут. Владислав Сергеевич успел поверить, что всё это было злой шуткой, что новенький его записывал на диктофон, что будет шантаж ради оценок или обнародование секретов — ради чего? За свою репутацию Владислав Сергеевич не переживал: он мог себе позволить очень многое, да и не сделал пока ничего такого. Но от обмана было нестерпимо больно, разочарование разрывало душу. За что, почему? Ровно на шестнадцатой минуте в аудиторию шумно ввалился новенький. — Там в киоске очередина, — выдохнул он и протянул Владиславу Сергеевичу промасленный бумажный пакетик: — Будете?