Шахерезада

      Кошмар.       Даже смешно.                     В официальных источниках говорится о том, что кошмары — явление нормальное: это отражение твоих страхов, твоих волнений, происходящего в твоей жизни, если то тебя не устраивает или расстраивает; в кошмарах вырывается сдерживаемая днем злоба и даже ненависть, когда, бывает, снится что-то кровавое, как ты расправляешься с кем-то, кто-то с тобой или ты вообще сторонний наблюдатель этих ужасных преступлений; но такие кошмары не так часты: обычно происходящее там близко к обыденности, а иногда и ужасно в ней, лишь ощущение неправильности, странного искажения реальности не покидает тебя. Конечно, кошмары приносят дискомфорт, но никто в жизни не может этого избежать; да и грань между просто снами и кошмарами настолько тонкая, что некоторые люди могут звать то самое отвратительное, что рисует им их подсознание, всего лишь обычным сном и посмеются, когда кто-то заметит, какой это ужасный кошмар.       У кошмаров сотня причин, если не будет правильнее сказать, что все в этом мире способно заставить обратиться сон человека в темную ужасную сущность, от которой не то плакать хочется, не то злиться и кричать. Сны — пробел в науке, однако все единодушно решили, что кошмары могут сниться людям и даже должны — признак того, что сознание функционирует нормально и человек способен на негативные эмоции, значимость которых не меньше, чем положительных.              Но это что касается единичных кошмаров. Не тех, что не могут отпустить на протяжении целого месяца.                     Они долгое время не замечались. Они стирались из памяти, только открывались глаза, голова отрывалась от подушки, тело прощалось с теплой постелью, о которой будет скучать до полудня. Хотя правильнее было бы сказать, что не стирались, а терялись: многие сны люди помнят, мозг не избавляется от них, но прячет глубоко в сознании, потому сложно передать происходящее в них, когда кажется, что на языке буквально повисли слова, и что-то знакомое, понятное… но ни одного события, ни одного лица невозможно вспомнить.       Да и были ли это кошмары? Довольно посредственные, понятные специалистам, если бы подвергающийся таким сновидениям обратился к ним, сны, которые не мучили, не тревожили сердце, не смущали, не раздражали, не выводили из себя… Сны как сны, потому мозг и не обращал на них внимание, отметал в ту кучку, которая есть в голове каждого, где лежит то, что ты вроде бы помнишь, а вроде и нет. Кошмарами их нарекли зря, несправедливо, но так было проще тому, кто ими болел.              Наверное, их зря сохранили в памяти, потому как после одного злосчастного кошмара в один миг они все живо предстали в сознании, напомнили, чем занято воображение несчастного по ночам, заставили считать себя кошмарами, будто после каждой ночи, когда мучимый такими сновидениями просыпался, он не улыбался, не радовался жизни, не вставал с постели в приподнятом настроении, что-то тихо напевая под нос, не мешал ложкой в чашке кофе и неспешно пил, смотря в панорамное окно своего комфортабельного номера. Даже несправедливо, что сеющее в его сердце тепло теперь нарекается кошмаром. И все из-за одного случайного сна, вызванного глупой, почти беспричинной ссорой с ней.       Она, пылающая всем телом, танцующая так прекрасно, изящно, волшебно, как настоящая восточная принцесса, о которых рассказывала Шахерезада каждую ночь Шахрияру; она, элегантно обходящая горящие предметы, двигающая бедрами ужасно соблазнительно, эротично, передергивающая плечами, отчего черное колье перекатывалось на груди, что высоко, горделиво вздымалась; она, смеющаяся звонко, беспечно, без злобы, словно оттого, что ей было очень хорошо, хотя с губ слетало язвительное: «Кто победил теперь?»       Напрасно он кричал, чтобы она уходила, пытался поднять руки, чтобы оттолкнуть, пытался справиться со своим телом, околдованным этой девушкой. Она прижалась к нему, подняла его руки, заставила его обнять ее за талию, пользуясь тем, что он не властен сейчас над собой; и пускай во сне невозможно почувствовать прикосновения — мозг выдумывает это ощущение, когда ладони обхватывают горячее тело, продолжающее извиваться в том же ритме. Она все смеялась, смеялась, смеялась над ним, над тем, как кривился он от боли, словно огонь сжигал его сердце, как он чуть ли не плакал, обнимая, прижимая к себе девичье тело, что было куда опаснее всякого пожара.                     Зейн проснулся ранним утром с ощущением, что не спал трое суток: подобное все же случалось в его размеренной жизни, он уже знает эту усталость, моральную изнеможенность, эту головную боль, насквозь пронзившую его голову копьем, только стоило ему с усилием открыть слипшиеся глаза. Аккуратно присел, боясь усилить пульсацию в висках, почти со злобой давящим движением провел ладонью от груди к шее, сжал ее, конечно, не в желании задушить себя, а все же неосознанно стараясь причинить себе боль: это должно было его взбодрить, встряхнуть, сбросить с него пелену кошмара, улегшуюся на дно легких, утяжеляющую их, спирающую дыхание, заставляющую судорожно втягивать носом воздух, словно, кроме пыли, в этой комнате ничего не было. Конечно, бόльшую боль причиняло то, что детали сна не стирались из памяти, по-прежнему перед глазами стоял образ полуголой Ясмин, танцующей дьявольски прекрасный танец, насмехающейся над ним, двигающей бедрами и вздымающей грудь в ритм музыки, с трудом будто пробивающейся сквозь столб дыма, такой ужасной, такой восхитительной…       Пытаясь не обращать внимания на эрекцию, не смущающую, а сильно раздражающую, напоминающую о подробностях кошмара, Зейн спешно принял душ и быстро выехал, словно его номер пронизан тем огнем, что чуть не сгубил его во сне, хоть тот пожар был в девичьей комнате пансионата…              Не мог ни на чем сосредоточиться, хотя день предстоял важный — показ, — был рассеян, задумчив, на все вопросы отвечал как-то односложно, странно растягивая гласные, не смотря на собеседника, будто постоянно кого-то выискивая взглядом в толпе, не принимал участия в разговорах, когда обычно любил разводить большие дискуссии на извечные вопросы, мучившие человечество. Конечно, никто даже предположить не мог, то его мозг в это время с ненавистью к мужчине вытаскивал, швырял из его памяти сны, не отпускающие его почти с самого прилета в Бразилию, но не привлекшие к себе внимание.              Как они этой небольшой компанией приходят на пляж, и он и она отделяются, отходят к самой воде, молча любуясь голубой гладью.       Как она прибегает к нему, увидев страшный сон, прижимается к нему в невыразимом желании спрятаться от всего зла в этом мире, а он успокаивает ее, поглаживая по голове и говоря что-то ласковое, нежное.       Как они убегают от кого-то, и пуля вдруг пробивает ее грудную клетку, она падет ему на руки, улыбаясь, говоря, что это все неправда, а он чувствует на своих щеках слезы.       Как убивают его, а она рыдает, прижимаясь всем телом к его, окровавленному, шепчет, что поможет ему, что не позволит умереть, что все будет хорошо.       Как она, маленькая, бегает по дому, цепляется за полы его длинного кафтана, смеется, показывает язык, дразнит, говорит какие-то глупости, а потом выходит взрослая, спокойная, собранная, говорит с ним холодно, отстраненно, не позволяет себе даже улыбки в его сторону.       Все она, все она. Даже когда снился рабочий день, как он сидит в своем бутике, как разбирается с показом, как разговаривает с Идрисом и Кадиром, как встречается со своей бывшей, везде была она. Но раньше это не казалось странным. В конце концов, они часто с ней виделись и в Сефере, разговаривали, он был рядом с самого ее детства; ведь, например, Зейна не смущал появляющийся в его сновидениях Кадир, так же и с ней, его дочерью.       Но никогда, никогда прежде она не появлялась в таком откровенном наряде, танцующей такой интимный танец, с ухмылкой спрашивающей, кто из них теперь угодил в ловушку. Разве это было правильно? Имеет ли он право видеть ее почти что обнаженной, видеть, как она эротично крутит бедрами, проводит ладонями вдоль своего тела, облизывает и прикусывает губы, растягивая их в соблазнительной улыбке, забавляется с пламенем, взмахивая тонким платком совсем рядом, склоняясь грудью, звеня бусами на шее, касается его груди, волос, шеи, бедер, кружится вокруг, притягивает к себе платком, с которого поднимается чудесный аромат ее духов?..       Как же это неправильно. Значит, и все те сны, где ему являлась лишь она, тоже были вредны? Неужели это все началось гораздо раньше вчерашнего дня, где она открыто высказалась насчет его отношения к ней?       Неужели незаметный капкан захлопнулся давно?                            ⋆⭒˚｡⋆       На грудь что-то очень больно давило, словно нечто пыталось сломать ребра, вдавить их в легкие, в сердце, чтобы заставить организм страдать в мучительной, коварной смерти. Глаза застилало темной пеленой, сквозь которую билось что-то неприятное, навязчивое, кажется, имеющее кричаще-красный цвет, что-то неопределенное, спутанное, противное: это ощущение течения собственной крови по своему организму, как она бьется о стенки тонких сосудов, пытаясь разорвать артерии, стучится в венах, ставших почти что черными, разросшихся до самых локтей, что в этом теперь не было ничего красивого. Ничего не слышно, кроме громкого биения собственного сердца, то ли чем-то напуганного, то ли обозленного, то ли расстроенного; радости точно в нем не было ни капли. И до того навязчиво этот орган заявлял о себе, что желалось вырвать его из груди и с ненавистью сжать в пальцах, заставляя его и себя истекать кровью.       Резкая боль в коленях, локтях, ладонях, тут же ощутивших неприятное жжение: он упал на пол, склонив голову и зажмурившись. Удушение, но никто даже не касается его горла, не давит, а чувство, словно чья-то горячая рука с острыми ногтями, больше похожими на звериные когти, сдавливает его шею, впивается в сонную артерию, со злобой, с ненавистью, желая только одного — его небыстрой смерти. Он даже коснулся горла — нет, нет на нем пальцев, потому что никого нет в этой комнате, кроме него, никто не может душить его. Если только он сам.       Зейн выпрямился, так тяжело дыша, словно бежал до этого километр, прижал ладонь к груди, где, странно, не ощущалось биение сердца: в ушах стоит звон, а в грудной клетке словно ничего нет. Где же тогда сердце? Не выдумал ли его мужчина? Но что-то же гоняет кровь по его организму…              Тряхнув головой, словно пыль осела на его спутанных волосах, через силу выставил вперед одну ногу — колено было разбито, на белых штанах расплывалось багровое пятно, пытающееся убедить, что организм Зейна функционирует в прежнем режиме даже без сердца, а когда он поднялся, обнаружил, что на второй ноге было то же самое. Удивительно, но при виде крови боль прошла, как случилось и с ладонями, на которые мужчина тоже захотел взглянуть и обнаружил на них ссадины с кровоподтеками. Громко выдохнув, Зейн убрал со лба волосы назад и с неприязнью огляделся.       Это, кажется, был его номер, хотя очертания предметов стирались, окружение больше походило на хаотичный набросок незнакомого с перспективой человека, когда углы картин тонули в светлых стенах, будильник был наполовину в сложенной на тумбе стопке одежды, окно было без рамы, как просто стекло в дыре, люстра застыла в неестественном положении, будто в момент раскачивания от сильнейшего ветра. Может, это со зрением играл охвативший номер огонь.       Пламя, взвивающееся вверх от каждой вещи в этой комнате, однако ничего не сжигающее, даже не опаляющее белый потолок, который яро ласкала своими языками; вся одежда, мебель были целыми, хотя и тонули в огне, настоящем огне. Конечно, сейчас много способов у иллюзионистов и фокусников обмануть зрение человека, но отчего-то не было сомнений в том, что этот пожар настоящий, нет ничего такого, что могло бы сохранить вещи от огня, они просто не горят.       Зейн закашлялся, чуть не упав вновь от столь неожиданного приступа, лишь качнулся, устояв на ногах. Он закрыл рот рукой, будто в комнате был кто-то еще, закрыл из-за приличий, взглянул на свою ладонь и с удивлением обнаружил на линиях жизни россыпь алых капель, удивительно, ощущающихся маленькими язычками пламени, что кусали кожу мужчины, а никак не жидкостью, не чем-то влажным, мокрым. Опять организм старается убедить сам себя, что продолжает жить, раз не находится в груди сердце, напоминает, что кровь есть в нем, много крови, все почти хорошо. Хотя кашель кровью, наверное, является признаком какой-то болезни или травмы. Зейн попытался вспомнить, из-за чего подобное может происходить, а почему-то не мог: все мысли, только начинающие обретать четкие границы, просто растворялись; это раздражало, потому мужчина решил не зацикливаться на этом, пообещав себе разобраться с этим позже.       Он кое-как разглядел в восточной стене дверь (разве она была не в северной?), тяжело вздохнул, видя, насколько она далеко в его небольшом номере, поплелся к ней. Ноги почему-то были ватными, такими слабыми, словно Зейн не двигался год; он постоянно спотыкался, хотя на полу не было ничего, обо что можно запнуться, несколько раз чуть не упал, вовремя выставляя одну ногу вперед и удерживаясь, не желая падать в пламя, охватывающее все больше территории, пробивающееся сквозь доски и неощутимо кусающее мужчину на голые ступни.       Дверь Зейну отказалась подчиняться, как бы мужчина ни старался ее открыть. Ручка легко крутилась вокруг своей оси вместе со вставленными в нее ключами, щелкал замок, но с дверью ничего не происходило, словно это всего лишь декорация. Мужчина начал дергать ее, ударять ногой и плечом, наверное, пытаясь добиться того, чтобы она вылетела из петель, но обычная деревянная конструкция, на вид очень ветхая, оказалась куда крепче. С новым ударом Зейн снова закашлялся, замахав в воздухе рукой, словно отгоняя от себя дым и гарь, уперся лбом в дверь, снова ударил с размаху ладонью, что заставило его согнуться пополам в сильнейшем приступе кашля. Мужчина прижал руку к груди, хотя не чувствовал там боли, зажмурился, увидев слетевшие на пол с его губ густые капли крови.       Наверное, ему не удастся отсюда выбраться. Дверь, должно быть, замуровали, кто-то поджег номер Зейна, чтобы он сгорел здесь, умер несправедливо мучительной смертью. Хотя для поджигателя в этом пожаре нет ничего неправильного, наверное, он считает, что Зейн заслужил такое…                     — Ах, вот вы где!       Сквозь слезы от дыма мужчина кое-как разглядел небольшую фигуру, появившуюся в другом конце номера, через силу выпрямился, надеясь, что это пришла помощь за ним, что его сейчас выведут отсюда. Но как этот человек появился в замурованной комнате?..       Пламя боязливо расступалось перед уверенно, быстро шагающим вперед босым человеком, небрежно подобравшим черную ткань своего наряда, гордо поднявшим голову, смотрящим вперед не то с презрением, не то с усталостью, не то с насмешкой. Огонь боялся приближаться к загорелому телу, которое наряд прикрывал лишь в груди и бедрах, которое будто само горело, являлось очагом пожара, охватившего номер мужчины; на концах растрепанных волос будто искрились языки пламени, а в глазах горел целый мир.       — Нет… — прошептал Зейн, невольно отступая к закрытой двери, отшатываясь от человека так же, как это делает огонь в этой комнате.       Тонкая рука отпустила ткань наряда, чуть скрыв внутреннюю сторону бедер. Пришедший на помощь — может, наоборот, пришедший добить? — приблизился, остановился на расстоянии вытянутой руки от мужчины, заставляя его смотреть прямо в глаза.       На лице вдруг сверкнула искренняя улыбка, прозвучал заливистый звонкий смех, заставивший Зейна содрогнуться, прижаться спиной к горящей двери, но он не почувствовал от этого боли, внимательно смотрел в пылающие глаза, где сквозь огонь пыталось пробиться что-то светлое, теплое, зеленое, но будто не имело права.       — Долго вы тут? — послышалось сквозь смех. — Дверь же в другой стороне.       — Но… — мужчина обернулся.       Он хотел показать ей на дверь за своей спиной, но не обнаружил ничего, кроме голой стены, на которой плясали их причудливые тени. Зейн не смог ничего сказать: только его губы распахнулись, он вновь закашлялся, пригнувшись к земле; на его руки, на ее грудь, живот, красивый черный наряд брызнула темная кровь. Она вновь засмеялась, как бы даже не обращая внимания на россыпь багровых капель на своем теле, ласково коснулась большим пальцем губ Зейна и резким движением, похоже, стерла с них кровь, что окрасило в алый почему-то всю ее руку, как если бы она воткнула ее ему в грудь. Она смолкла, напоследок лишь усмехнувшись, чистой рукой коснувшись запястья мужчины, крепко обхватила и уверенно потянула за собой.       — Что бы вы без меня делали, — раздался смешок, когда она повернулась к Зейну спиной и пошла вперед.       Мужчина попытался вырвать руку, но ее хватка была стальная, словно его держит не юная девушка, а взрослый амбал; будучи уверенным, что она ведет его на выход, Зейн не хотел идти за ней, больше желал остаться в пылающем номере, чем быть влекомым ей, такой ужасной и такой прекрасной, укрощающей пламя без особых усилий одним элегантным движением своих полных бедер. Зейн смотрел в ее спину, на испещренные родинками лопатки, узкие голые плечи, складки на талии, ямочку на пояснице, на широкие бедра, на которых перекатывались украшения на костюме, на ноги, тонкие щиколотки, на коих звенели браслеты, смотрел и задыхался.       Мужчина попытался остановиться, но она была куда сильнее его, даже не обращала внимания на его старания вырваться, как человек, держащий муху за крылышко, не замечает ее попыток улететь. Так они вышли из номера — дверь оказалась за кроватью, ее она легко отодвинула одной рукой и вытянула за собой в проход мужчину.       — Нет! Нет! — вскричал он, стараясь буквально содрать со своего запястья ее нежную ручку.       Напрасно. На коже даже не оставалось следов от его ногтей, хотя казалось, что он буквально вспарывает ладонь, кровь должна была пролиться из ран, но не было даже ссадин, словно Зейн неосязаем. Она даже не дергалась, иногда продолжая смеяться, иногда замолкая, не глядя на мужчину, будто тащила за собой нечто неодушевленное, наподобие большого мешка. Но удивительно было то, что и тело мужчины отказывалось сопротивляться, только руки слабо подчинялись разуму, без этого бы Зейн, громко выражая свое недовольство, плелся бы за ней. «Должно быть, я устал», — подумал он, царапая тонкую девичью руку, почти что с ненавистью испепеляя взглядом острые лопатки, растрепанные волосы, пальцы, что вцепились в его запястье, хотя сказать, что держат без нежности, нельзя.       Они шли довольно много этажей, не по одной лестнице, а зачем-то проходили каждый, словно змейкой двигаясь по всему этому огромному зданию; везде был огонь, горели запертые двери с торчащими из замочных скважин ключами, словно люди очень спешно покидали свои номера, даже забыв ключи от них; помимо этого, все имело приличный вид, не было на стенах копоти, не чернел ковролин, словно пожар был ненастоящим, словно Зейн сам выдумал его себе. Это объясняло, почему она так уверенно идет вперед, игнорируя огонь на пути… Но ведь мужчина ощущает жар, он кашляет, потому что не хватает кислорода; дым душит; горячий пот бежит по его лицу быстрыми ручьями, стекает за воротник, раздражая столь отвратительным ощущением влаги на своем теле.       — Зейн, — вдруг прозвучал ее мягкий голос, растворился в черном дыме. — Я знаю, где выход, я выведу вас.       — Я сам смогу идти, — холодно бросил мужчина, не оставляя попыток сбросить со своей руки ее цепкие пальцы.       Она вновь рассмеялась:       — Я знаю, где выход. Перестаньте сопротивляться.       — Оставь меня в покое.              Она резко остановилась, обернулась, странно взглянув Зейну в глаза, то ли с удивлением, недоумением, то ли с насмешкой, то ли с презрением; мужчина почти что смущенно отстранился, нахмурившись, явно не ожидав, что спустя столько времени она наконец отреагирует на то, что он говорит. Она глянула в сторону, словно что-то быстро проверив, снова посмотрела на Зейна и хмыкнула без тени улыбки:       — Вы не знаете, где выход.       — Конечно знаю! Я тут живу! — вскипел мужчина, с неудовольствием обнаружив, что она до сих пор держит его за руку. — Отпусти.       — Вы не знаете, где выход. Я смогу вас спасти.       — Не нужно меня спасать! Этот огонь безвреден, раз ты даже не обращаешь на него внимания.       Она изумленно вскинула брови, словно Зейн сказал такую наивную глупость, которой и от детей нельзя ожидать. Похоже, мужчина ошибался, все-таки пожар есть, он не придуман им же, хотя по ее виду такого не скажешь: не вспотела, не задыхается…       — Перестаньте, Зейн, — вздохнула она, — идемте. Выход уже близко.       — Отпусти меня.       Отпусти меня.       — Какой же вы упрямец! — возмутилась она. — Я, только я знаю, где выход. Я спасу вас.       Мужчина потряс рукой, будто желая надавить на нее, чтобы наконец перестала держать его запястье, но даже внимания не обратила, продолжая в прищуре смотреть в его глаза, словно анализируя всего, что-то выискивая в нем, читая написанную убористым, но красивым почерком его душу. Зейн схватил ее руку и что есть силы сжал, пытаясь причинить такую боль, чтобы она со вскриком отпустила, сдалась, пытаясь оставить на нежной коже глубокие порезы, кровоточащие раны, сделать как можно больнее, чтобы она наконец оставила его в покое. Но на ладони не было и следа от его ногтей, как и прежде, ни малейшей ссадины, словно единственный, кто выдуман из всего, что окружило мужчину — он сам. Или это она выдумана? Кто из них настоящий?       Кто? Зейн?       Ясмин?                     Девушка громко рассмеялась, продолжая сжимать его запястье, словно становившееся в ее ласковых пальцах тоньше, отчего вспучивались синие вены. Зейн с отвращением смотрел на их руки, борясь с очередным приступом кашля, хотя от сдерживания казалось, что в его горле булькает кровь, которой не дают выхода. Видимо, из-за отсутствия сердца ее в организме мужчины становится непозволительно много, теперь его большая часть не вода, а именно алая густая жидкость, вышедшая из сосудов и бросившаяся прочь из его тела.       — Кашляйте, — ласково произнесла Ясмин, перестав смеяться. — Хуже будет, если вы будете это в себе сдерживать.       — Издеваешься надо мной, — прошептал он, сжимая свое горло.       Она промолчала, смотря на Зейна, корчащегося от подавляемого кашля, пригибающегося к земле, кажется, от боли, охватывающей его слабое тело. Зачем он сдерживается? Если мужчина прикроет рот рукой, на Ясмин и капли не попадет, но он продолжает мучиться, словно стараясь причинить себе больше боли, чем могло быть. Ощущение, что еще миг — и лопнет кожа, не выдерживает напора крови, хлынет мощными потоками из его тела, не сумев выйти из горла.       — Не сдерживайтесь, — повторила девушка. — Перестаньте контролировать себя.       — Оставь меня в по…              Зейн согнулся пополам, сжавшись, схватившись за живот, когда Ясмин почему-то отпустила его руку, закашлялся; он пытался сдержаться, но его легкие словно кто-то с гневом вспарывал, вырывал из горла кашель, который в очень скором времени обратился в кровавый неконтролируемый поток. Из него лилась густая алая жидкость, как прорывает плотину бурная река, пол заливало его кровью, без сердца потерявшей свой предел, словно каждая клетка его тела, нет, каждая молекула обратилась ею; еще секунда — и сам он падет наземь этой вязкой жидкостью, соберется крупной лужей возле изящных ног девушки.       — Это не я виновата, — донеслось глухое из-за громкого плеска крови. — Не признаете, что сами довели себя, сдерживаясь?       Нет. Нет, это не так. Это она виновата в происходящем. Только она.       Мужчина упал на пол, ладони заплыли в поднявшейся на высокий уровень крови, белый классический костюм покрылся пятнами от нее, теперь вид Зейна напоминал больше то, что в него выстрелили сотни раз из огнестрела, но на теле не появилось ни ранки, хотя кровь яро стремилась прочь из организма.       Пожалуйста, прекратите это. Пожалуйста, останови, помоги! Это же ты, ты, ты! Пожалуйста!              — Почему вы не хотите, чтобы я вывела вас отсюда?       Поток крови усилился, казалось, что рвутся края рта от этого, но болью это, по крайней мере, не сопровождалось. И Зейн плакал, стоя перед Ясмин на коленях, пытался сдержаться, но крови было в нем слишком много, она несла жизнь и она же убивала.       — Почему вы не хотите быть спасенным?       Кое-как, через силу он поднял голову, чувствуя ручьи жидкости со вкусом железа на губах, сквозь слезы посмотрел на нее, такую прекрасную, внушающую восхищение и настоящий страх, и ему на миг показалось, что девушка тоже плачет, но, наверное, это был лишь обман зрения, Зейн не верил, что она может жалеть его, ведь во всем этом она виновата. Осторожно, ощущая, насколько стали хрупки кости, мужчина выпрямился, приподнял руку, будто желая протянуть Ясмин ее, чтобы она вновь держала его запястье, вела к выходу, потому что, видимо, она знает, где он, зажмурился…                            …И с громким выдохом распахнул глаза.