Шахерезада

      — Вы невыносимы.       Ясмин, затормозив на секунды две, то ли презрительно, то ли насмешливо цокнула, лениво болтая в воздухе элегантной черной сумкой, что, кажется, бесило и так злого мужчину еще больше. Он, хмурясь и недовольно кривя тонкие губы, будто нехотя придерживал девушку за локоть, хоть она достаточно твердо стояла на ногах и спокойно шла, даже не запинаясь. Его действия были сродни мазохизму — мучить, изводить себя прикосновениями к ее горячей коже, ощущать биение крови в жилках под подушечками пальцев, травить сознание воспоминаниями о том отвратительном кошмаре, что наплывали вместе со всем, что в какой-либо мере касалось девушки.                     Сон разбудил его посреди ночи, грубо толкнув в спину, чтобы Зейн присел, тяжело и громко дыша, как после пробежки, прижав ладонь ко рту. Но кровь не пролилась, хотя он с дрожью во всем теле ждал того кашля, что мучил его весь кошмар, готов был поверить в этот момент, что смертельно болен, что организм подает ему сигналы в виде таких снов…       Зейн свесил ноги с кровати, спрятав влажное от пота лицо в ладонях, пригнулся к коленям; не покидало странное ощущение, зародившееся с самой секунды пробуждения, что в нем копошится нечто живое, сотни червей едят его тело, сгрызают легкие и сердце, потому что ни абсолютно живым, ни абсолютно мертвым мужчина себя не ощущал.       Он долгое время еще ощущал привкус железа, какую-то излишнюю, неестественную влагу на языке, хотя, как он выяснил, даже сходив к одному хорошему врачу, наверное, принявшему его либо за сошедшего с ума, либо за мнительного человека, как он выяснил, все с его гортанью и ртом, сердцем, кровью и давлением было в порядке. А все равно казалось, когда Зейн сидел в кресле и слушал доктора, громко читающего результаты анализов и обследований, что вот-вот вновь он начнет кашлять кровью, которая потом хлынет из горла бесконечным потоком на белый кафель кабинета…       Какой нереалистичный, а все же пугающий кошмар.              — У вас отвратительный вид, извините за такие откровения, — процедил Зейн, старательно избегая смотреть даже в ее сторону, продолжая грубо придерживать ее, словно девушка не пару бокалов коктейля выпила, а целую бутылку водки.       Ясмин, помедлив на секунд десять, резко дернула локтем в попытке освободиться от его руки, но он, лишь усиливший хватку, будто бы мстил за происходящее в его же сне, за ее цепкие пальцы, нежно сжимающие его запястье и не выпускающие до того самого момента, пока мужчине не стало совершенно плохо, пока пол не залило его кровью.       — Ну что вы, не извиняйтесь, — фыркнула Ясмин, довольно быстро смирившись с тем, что он ее не отпустит. — От вас слова доброго вовек не дождешься, я привыкла.       — Может быть, есть причина того? — сдавленно проговорил он, отворачиваясь, борясь с сильнейшим желанием посмотреть ей в глаза. Это его погубит.       — Какая же? — язвительно протянула девушка, похоже, чуть выгибаясь вперед, чтобы поймать взгляд Зейна. — Такому вашему поведению нет никаких оправданий.       Мужчина промолчал, прикусив губу изнутри до крови, чтобы ничего даже не смело дернуться в его лице, чтобы ни единой эмоции не показалось; пускай вновь ощущается вкус железа, от которого он отчаянно сбегал несколько дней: если это поможет ему в борьбе с Ясмин и с самим собой, то пускай. Нет, он не позволит ей знать, что с ним что-то происходить, не подпустит к себе еще ближе и сам не приблизится.       — Вы, может быть, — начала Ясмин негромко, судя по движению локтя в ладони мужчины, выпрямившись, — завидуете, что я свободнее вас?..              Остановился.       Это уже неслыханная дерзость. Такое нельзя спускать с рук, особенно ей, этой взбалмошной девчонке, противной юной максималистке, не умеющей контролировать свой язык и сдерживаться, когда надо, громкая, напоминающая собой ярко-красный цвет, что бросается в глаза и раздражает насыщенностью тона, такая глупая, невыносимая, раздражающая. Как же ее порой хочется задушить, сжать горло так, чтобы из него больше ни звука не вылетело, чтобы она мучилась тем, что не может противостоять, что, на самом деле, слаба, беззащитна перед ним, что одним словом мог бы ее к земле придавить, а убить — и пожалуй.       Загвоздка лишь в том, что вместе с ее сердцем остановится и его.              — Вы слышите себя? Как вы говорите с мужчиной? С тем, кто старше вас?       Ни капли страха в глазах, цветом напоминающих горящее бескрайнее поле, где ядовито-рыжий огонь взвивается над сочно-зеленой травой и с ненавистью пытается спалить. И дело не в том, что она не ожидает какого-то резкого выпада, наподобие удара, от друга своего отца, давнего знакомого и своего так называемого «телохранителя», конечно нет; она знает, что он не посмеет сделать ей больно. Не сожмет он ее локоть до боли, до побеления руки, не будет царапать ее кожу, как в том противном кошмаре, не отвесит пощечины, не толкнет, и не из-за того, что она девушка, дочь его друга; физическую боль он никогда ей не причинит. Мужчина умеет только словом ранить, хотя и это заставляет его ненавидеть самого себя.       — А как вы говорите со мной? — прошептала Ясмин.       Было бы куда проще, если бы она сейчас закричала, затопала ногами, срываясь на ругательства, а не говорила спокойно, тихо, с пренебрежением, с холодом в голосе.       — Мы вроде бы старались выяснить это тогда, но вы убежали, — злая ухмылка. — Конечно, убежали. Вы от всех своих проблем так бегаете?       — Вы забываетесь, Ясмин, — процедил Зейн, чувствуя, как дрожат сжимающие ее локоть пальцы. — Прекратите, пока это не дошло до ссоры.       — Ссоры?!       Ясмин громко рассмеялась, как это было тогда, в его злосчастном сне, когда она выводила его из горящего номера, резко замолкла, хищно сведя брови к переносице, кажется, невольно подражая его выражению лица.       — А мы сейчас с вами любезностями обмениваемся? — медленно проговорила девушка. — Мы с вами в ссоре с того же дня, как вы наговорили мне столько бреда о каких-то моих манипуляциях. Мне вообще странно, почему именно вы пришли за мной в клуб, а не Джек или Каролина.       — Потому что я, нахалка, — чересчур эмоционально, надо следить за своим языком, — я за вами слежу, а не ваши милые Джек и Каролина.       — Не надо за мной следить! — не вытерпела Ясмин, предприняв очередную попытку стряхнуть со своего локтя его руку. — Мне не десять, сама смогу за собой уследить!       — Да? — прищурился мужчина. — То-то вы без присмотра алкоголь начинаете хлестать.       — Я выпила три бокала «Секса на пляже»! Три! — она демонстративно выставила прямо перед его носом три вытянутых мальца. — А вы шуму поднимаете, словно я алкоголичка уже несколько месяцев.       — Вы ведете себя непозволительно, — холодно заметил Зейн. — Шатаетесь по клубам, пьете, может быть, хотите уже с кем-нибудь в постель прыгнуть?              Ясмин удивленно распахнула глаза, невольно отшатнувшись. Идиот. Идиот. Идиот.       Выпустил ее руку. Невольно, не подумав об этом, словно позволяя ей отстраниться, заставляя отдалиться от него, такого противного, говорящего такие ужасные вещи, такого плохого. Плохой. Плохой. Плохой.       И снова, снова это ощущение крови в горле. Но теперь это уже точно не кашель: только губы распахнутся — вновь польются нескончаемые ручьи густой жидкости, зальют щебень под их ногами, со злорадством поглотит ступни, утягивая вниз, вниз, как зыбучие пески в пустыне.       Потому что у него на самом деле нет сердца.                     Ясмин замотала головой, будто ей правда нужно оправдываться, будто она в чем-то виновата, уткнув взгляд в ноги и нервно сжав ручку сумки. Мужчина дернулся было в ее сторону, почти протянув руку навстречу, но подобрался, словно сжал сам себя изнутри, отвернувшись, сдвинул брови к переносице, всеми силами пытаясь сделать вид, что это и хотел сказать, хоть это и делает его отвратительным человеком.       — Идемте, — угрюмо бросил Зейн, обхватив запястье, почти что дернул Ясмин, увлекая вновь за собой, упорно не смотря на нее, потому как знал, что не выдержит.       Но это не отменяет того факта, какой ты урод.                            ⋆⭒˚｡⋆       Опустившуюся на местность тишину грубо разрубали громкие, злые шаги по щебню, на фоне которых цоканье тонких каблучков не то что звучало тихо –испуганно, уныло гасло. Ничего больше не было слышно даже за несколько километров отсюда, будто мир испуганно притих от этих суровых шагов, отражавших в себе всю злость, ярость, порочный гнев, переполняющий неслышно, но ужасно быстро бьющееся сердце, лихорадочно гоняющее кровь по всему телу, от чего оно горело, как в момент сильнейшей болезни. Если бы это несчастное сердце было услышано, если бы оно смогло заглушить эти резкие шаги, может, стало бы легче, лучше, может, и мрак бы развеялся, и мир снова ожил бы, мир, не притаившийся от испуга, нет, потерявший сознание.       Раздался почти неслышный шелест, что заставил вдруг остановиться, замереть, резко обернуться назад, нахмуриться. Это прошуршала в тонких пальчиках рыжая оберточная бумага, а за ней –прозрачный, в миловидный белый узор целлофан, словно обнявший пышный букет из ярко-желтых роз, от которых в тот же миг вдруг повеяло так сладко, так приятно, что мир будто робко распахнул глаза, неспешно оживая.       Грозный взгляд вонзился в цветы, проткнул их насквозь, как острая игла, и темнеющие глаза смогли заставить их будто бы даже побледнеть, потускнеть, печально склонить к сочно-зеленым стебелькам свои головки, застесняться своей красоты перед настолько ненавидящим взором. Как можно расцветать, когда на тебя смотрят с яростью, с желанием разорвать в клочья и разбросать, чтобы никто даже не знал о том, что когда-то ты вообще существовал.              Мягкая улыбка, чуть смущенная, теплая, какая обычно появляется на губах при взгляде на милого, нелепого ребенка, появляется, когда кто-то неумело делает тебе искренний комплимент, когда ты счастлив, но ситуация не совсем подходящая для выражения такого. Отчего-то такая улыбка заставляла сердце биться сильнее, но не от радости, не от умиления, наоборот, от боли, что вдруг его охватила, несильной, но навязчивой, от которой ни слезинки не прольется, а чувство будет ничем не меньше; сравнимо с порезом от бумаги: ни капли крови, а сколько дискомфорта.       При слабом свете уличного фонаря казалось, что в прежде светло-зеленых глазах затаилась печаль, даже не так — горечь, но улыбка с каждой секундой становилась все ярче и ярче, шире. А взгляд тускнел. Удивительно.              Зейн, резко подняв голову, посмотрел в черное беззвездное небо, кажется, склонившееся к нему с презрительным прищуром, со злой ухмылкой на темных губах-тучах, громко, устало вздохнул, сжав в карманах пиджака кулаки, стиснул челюсти, пытаясь проглотить так рьяно рвущееся из него, произнес нарочито спокойно, тихо:       — От кого?       Цветы вздрогнули, два лепестка один за другим слетели и плавно опустились на туфли вызывающе оранжевого цвета. Зейн смотрел на тонкие щиколотки, не сразу заметив, что начал громче дышать, судорожно, словно в большом волнении, кое-как отвел взгляд в сторону, буквально слыша быстрое течение собственной крови по сосудам. Конечно, это не сладкий трепет. Это сильнейший гнев.       Неловкий смешок; заправила выбившуюся прядь за ухо, смотря вместе с мужчиной в одну и то же точку, утонувшую во мраке ночи, произнесла:       — Как — «от кого»?       Зейн дернулся было, чтобы посмотреть ей в глаза, но сдержался, хрустнул пальцами, словно это могло помочь ему успокоиться, будто брезгливо тряхнул рукой и проговорил:       — Кто подарил вам эти цветы?       Непродолжительное молчание. Вновь зашуршала оберточная бумага вместе с цветами, чьи лепестки терлись о целлофан: букет отстранили от себя, начали со всех сторон внимательно разглядывать, проворачивая его вокруг своей оси, снова прижали к груди.       — Я не понимаю вас…              Чернь в сердце пересилила, перебила, заставила заткнуться разум, твердящий о том, что нельзя реагировать на подобное, надо сохранять спокойствие и не позволять эмоциям брать верх, надо контролировать себя, свое тело и свой язык, потому что это не просто бессмысленно тратит нервы, это и способно сгубить их обоих. Но мужчина не смог: животная ненависть наполнила сердце, потекла вместе с кровью по сосудам, поднимая жар во всем теле, ударила в голову, заставив болезненно поморщиться от ужасной пульсации в висках, задохнуться, словно это чувство — газ, вытеснивший весь кислород из легких, газ, похуже угарного, смертельно опасный не телу, но духу.       Зейн порывисто повернулся к ней, Ясмин, вдруг схватился за букет и дернул из ее рук, ощутив неестественную тяжесть в килограммов пять точно, если не больше, отбросил цветы в сторону, в лужу возле обочины, где ярко-желтые лепестки роз тут же словно покрылись легкой ржавчиной, потемнели, поникли головками, даже сжались; настолько они казались живыми, что если бы заплакали, то это нисколько бы не удивило. Девушка вздрогнула, кинулась к грязному букету, присев возле лужи на корточки, из-за чего некрасиво задралось ужасно короткое платье, подняла цветы, с которых стекала темная вода (может быть, это и были слезы этих чудесных роз?), прижала к оголенной груди.       — Да что с вами не так?! — воскликнула Ясмин, кусая губы и щурясь в явном желании заплакать. -Вы, вы мне подарили этот букет! Вы!              Зейн невольно отшатнулся, словно кто-то сильный пихнул его в грудь, сжимая в кулаке дрожащие пальцы, тяжело вздохнул, ощущая, как черный газ ненависти сменяется чем-то другим, не менее ядовитым и отвратительным, как сильно бьется в груди сердце, со злобой к самому себе стучась о ребра. Мужчина неуверенно качнул головой, перед тем как, чуть помедлив, яростно ею замотать, кривя губы то ли в презрении, то ли в гневе, пытаясь смотреть на Ясмин как на самого глупого в этом мире человека, пытаясь выдавить из себя ненависть к ней. А на Зейна наплывали воспоминания о том, как он долго выбирал ранее этим днем букет, придираясь к мелочам, выедая мозг флористу тем, что все должно быть в лучшем виде, рассматривал каждый лепесток, чтобы все было идеально, отдал неплохие деньги за собранный букет и, держа его в дрожащих от волнения руках, понес девушке. Но мужчина не помнит ничего, что произошло после этого и до настоящего момента, когда они ночью откуда-то идут, когда на Ясмин такое вызывающее платье, у нее растрепанная прическа и чуть смазанный макияж.       Букет подарил именно Зейн. Он волновался, как маленький мальчик, много думал о том, как Ясмин примет цветы, что при этом сказать, помнил ощущение тех чувств, с которыми нес по вечерним улицам города желтые розы. Не осталось в его памяти, как он дарил цветы, где это было, как отреагировала девушка, хотя это самое важное. Может быть, что-то было не так, раз сейчас в мужчине нет ничего, кроме неконтролируемой злобы?              — Зачем вы так поступаете? — Ясмин громко шмыгнула, проницательно глядя в глаза Зейну. — Вы специально, да? Сперва ведете себя так… хорошо, и кажется, что мы можем найти общий язык, быть друзьями, а потом… вырываете подаренный вами же букет, злитесь, смотрите так…       — Как? — холодно спросил мужчина, стараясь изо всех сил не кричать.       — Как будто я ваш заклятый враг! Зачем вы все это делаете?! Нравится играть со мной?!       Зейн стремительно приблизился, угрожающе навис над ней, громко дыша, сжал ее холодное запястье, несильно дернул на себя:       — Вы забываетесь. Единственный, кто решил вести какие-то глупые игры — это вы: постоянно провоцируете меня, напрасно стараетесь вывести на эмоции, пытаетесь мной манипулировать давлением из себя слез, чтобы я чувствовал себя виноватым, когда на самом деле виноваты вы, ведете себя вызывающе, зашли за все рамки приличий в общении со мной. Я вам не подружка и не парень, я должен лишь наблюдать за вами, а вы думаете, что имеете право общаться со мной так фамильярно, обвинять в несоответствии моего поведения и ваших представлений о нем. Не так, да?! — резко сорвался Зейн на крик, будто огромный сосуд переполнила вода, полилась из-за краев неконтролируемым потоком. — Может быть, вы хотите, чтобы я еще извинился, что веду себя не так, как вам нужно?! Чего вы ждете от меня?! Вы перешли уже все границы! Думаете, что вы имеете хоть какой-то вес в моей жизни, что у меня есть к вам чувства, которые должны заставлять вести меня с вами как-то по-особенному, что вы мне важны! Вы дочь Кадира, моего друга, и это единственное, что связывает нас, и все, что я делаю, я делаю ради него и нашей дружбы! Моя помощь вам, подарки, даже эти проклятые цветы — это все ради вашего отца! Потому что я должен заботиться о вас и оберегать вас! Потому что вы сами не в силах обеспечить себе безопасность, сохранили этот цветочек, из-за которого вам и вашим страстным друзьям грозит опасность! А я должен вас спасать! Должен следить, чтобы ни единая душа не признала в вас Ясмин Аль-Азиз, чтобы вы продолжали жить спокойно, продолжая нарываться на неприятности! Взбалмошная, непостоянная, шумная, до неприличности наивная эгоистка! Весь мир обязан крутиться вокруг вас! Закрутили все вокруг себя, заставляете меня подчиняться вам, выводите на эмоции, провоцируете, ведете себя отвратительно! Никогда нам не быть друзьями, слышите?!              Зейн успел заметить лишь маленькие прозрачные кристаллики в уголках широко открытых глаза, прежде чем на пятках развернуться и быстрым шагом пойти прочь, всеми силами удерживая себя от того, чтобы обернуться, вновь посмотреть на Ясмин, оставшуюся на месте, не двинувшуюся вслед за ним, сжавшуюся под его взглядом, от его речей, которые от громко кричал на всю пустынную улицу, прижимающую в своей груди грязный букет, по иронии судьбы напоминающий все противоречие в чувствах Зейна… «Нет! — замотал он головой, чувствуя дрожь во всем теле. — Нет никакого противоречия! Ничего, кроме раздражения, я к Ясмин не испытываю! Ничего!»       Главное — верить. А Зейн не верил. Но пытался себя убедить.                     Он ворвался в свой номер, резким движением сбросил себя пиджак, который уронил стоящую на тумбе вазу и разбил ее тем самым, упал на кровать лицом в подушку, продолжая громко и прерывисто дышать от какого-то ужасно сильного чувства, похожего на гнев, но им не являющегося, хотя мужчина старался себя убедить в обратном, что ничем другим, как яростью, это быть не может. Зейн, продолжая прижимать подушку к лицу, почти что по-детски обняв ее, перевернулся на спину, зажмурился; его тело будто бы кто-то растягивал в разные стороны, рвал, что человек обычно испытывает в момент сильнейшего жара или усталости, и мужчина выгибался в спине от неприятной тяжести в конечностях, кое-как сдерживался, чтобы не застонать.       «Я сказал и сделал все правильно», — повторял он себе мысленно. Удивительно, если он был прав, а Ясмин нет, почему же ему сейчас было так плохо? Не вина ли рвала его на части, заставляя биться сердце в прежнем ритме, но с гораздо большей тяжестью, словно на нем был вес от жестоких лживых слов Зейна? Все правильно. Он поставил ее на место, напомнил, в каких они отношениях, что многие реплики от нее в его адрес до сегодняшнего дня он просто прощал, стараясь не обращать внимания, а вообще она ведет себя неправильно, стала распущенной, невнимательной, грубой, взрастила в себе эгоизм, думает, что в праве закручивать мир вокруг себя. И эти цветы ничего не значат. У Зейна просто было хорошее настроение, если бы Ясмин не оказалось на месте, он подарил бы их Синди, Каролине или вообще какой-нибудь прохожей на улице. Ничего это не значит. А дотошность в выборе цветов объясняется тем, что мужчина любит идеальность во всем, даже в букетах, которые дарит просто дочери друга. Нет никакого особого отношения мужчины к ней, нет, если только не говорить, как особенно она его раздражает.       Позволяет себе говорить, что он якобы играется с ней. Не видавшая жизни девчонка, она не сможет понять Зейна за отсутствием опыта. Да и характером они разные. Позже Ясмин поймет, что была не права, что все сказанное мужчиной — истина, хоть и жестокая, а все же истина, от которой девушке не убежать.       Однако, наверное, он зря так вспылил. Ясмин толком сказать ничего не успела, а он начал что-то про свои чувства, их отношения… Но Зейн знает ведь, какая девушка мечтательница, как она может принять внимательность и вежливость за нечто большее, чтобы потом упрекнуть в якобы эмоциональных качелях мужчины. Неужели она и тот браслет на несостоявшуюся свадьбу, и красное пышное платье воспринимала как нечто особенное с его стороны?.. Все. Больше никаких подарков, ни платьев, ни цветов, ни украшений. Если девочка не может отличить вежливость от знаков внимания, рано ей еще какие-либо подарки делать.       Да. Он сказал все правильно. Каждое его слово — истина, в этом даже глупо сомневаться. Все правильно он сделал. Букет можно было бы и не кидать, но это не важно. Да и нужно же показать, что не так уж и дорожит Зейн всем, что дарит Ясмин, так, мелочь, что даже выбросить это ему не жалко. И ушел правильно. Ей бы подумать хорошенько над своим поведением, понять, что никто не будет бегать за ней, сдувать с нее пылинки, не будет мужчина сильно волноваться о ней, не будет постоянно думать о том, как она, где сейчас, что делает: пора уже взрослеть.              Зейн отшвырнул подушку, разбив еще одну вазу, взглянул в окно, за которым было настолько темно, что невольно думалось, кто повесил эти черные шторы со стороны улицы; ни проблеска фонаря, ни отсвета фар, словно мир правда провалился в болезненный сон. Не видно ни луны, ни звезд… Даже жутко немного, наверное. На улице сейчас страшно находиться, особенно тем, кто боится темноты или является представителем слабого пола…       Представители слабого пола?       Темнота?       Ночь?              Сколько времени прошло? Мужчина пытался сосредоточиться на настенных часах, и, несмотря на то что циферблат почему-то плыл перед глазами, он понял, что прошло около получаса с момента их расставания.       Полчаса?       Зейн нахмурился, присел, во время этого щупая карманы в поисках телефона, но так и не найдя. Да и не сотовый сейчас заботил его.                     Он оставил Ясмин совсем одну.                     Вскочил с постели, заметался по комнате, приглаживая свои волосы, взглядывая то в окно, словно там вот-вот должно что-то появиться, то на часы, на которых по-прежнему сложно было понять, где стрелка, то на себя в зеркало во весь рост, стоящее в углу комнаты, расстегивал ворот, ощущая жар во всем теле, застегивал, чувствуя, как леденеют конечности, своими резкими движениями разбил еще две вазы, разнес на подошве осколки по всему номеру, не обратив на то никакого внимания, потому что происходящее в сердце и в голове было куда страшнее.       Он оставил Ясмин совсем одну.       Она должна была найти дорогу, она наверняка помнит, как дойти до пансионата, она не могла заблудиться. Да, темно, но, в конце концов, она взрослая девочка, умеет ориентироваться на местности. Да и если бы что-то случилось, она бы обязательно кому-нибудь позвонила… Но Зейн не знает, где его телефон… Значит, Ясмин позвонила бы Джеку или Мустафе. Скорей всего, она набрала бы Мустафу, конечно. Но ведь ничего не случилось, не пришлось никого набирать, потому что она спокойно дошла до пансионата, до своего номера, до кровати и наверняка уже спокойно спит — прошло ведь уже полчаса, за это время она не могла не вернуться. Конечно, нечего даже думать о том, что что-то случилось, все в порядке, она уже у себя, видит третий сон…       Он оставил Ясмин совсем одну.       Нет-нет-нет, с ней все хорошо. Прошло уже полчаса, конечно, она вернулась, ничего с ней не случилось. Она бы не стала там и дальше стоять, она пошла за Зейном, просто на несколько шагов позже, все в порядке, она сейчас в пансионате, в своем номере. Да, ей может быть сейчас плохо, но только потому, что Зейн наговорил ей столько всего жестокого, но она у себя, только у себя, не может быть никак иначе…       Он оставил Ясмин совсем одну.              СУКА-А-А!!!                     Ноги заплетались, несли тело вперед с явным трудом, словно оно стало тяжелее в несколько раз, обувь, не завязанная полностью, натирала мозоли, от которых неприятно жгло в ступнях, шлепала о пятки, норовя соскочить. Зейн спотыкался, кое-как удерживаясь на ногах и не падая, хотя почему-то вместо асфальта улицы сплошь были покрыты камешками разных размеров. Мужчина словно в гору взбирался, а не обходил довольно обжитые улицы Рио, что сейчас отчего-то были погружены во мрак; ни в одном окне, на которое попадал луч фонаря Зейна, не горел свет, хотя не могут ночью абсолютно все спать, найдется несколько человек, смотрящих телевизор, читающих, празднующих что-то… Но нет, улицы безлюдны и темны, словно никто в городе, кроме мужчины и Ясмин, не жил, никого никогда не существовало.       Зейн, резко остановившись с вытянутой дрожащей рукой, сжимающей фонарик, бегло огляделся. Он никогда не страдал топографическим кретинизмом, помнил эту местность довольно хорошо, потому что тут всего-то три-четыре крупные улицы с довольно яркими домами. А ощущение, что мужчина заблудился, потому что проходит один и тот же переулок в который раз, даже при желании можно разглядеть неровные следы от его ног на каменной насыпи; не то чтобы улицы похожи одна на другую, нет. Зейн заворачивает за угол дома и выходит туда же, откуда пришел: та же табличка на стене, тот же провал вместо восьмой ступеньки в лестнице к магазину нижнего белья, та же стопка газет у набитой мусорки. Должна быть лужа, куда он выкинул букет, скрипящая вывеска кафе, крупное граффити у одного забитого окна… И ничего более-менее похожего на это, лишь одна эта чертова улица, на которую он вышел из отеля.       Мозги плавятся. Это потому что он волнуется, из-за чего путается, спешит, торопится, исследует местность невнимательно, из-за чего взор застилает полупрозрачная пелена. Надо лишь успокоиться. Ясмин не будет лучше, если Зейн изведет себя. Никак это не поможет поискам, лишь все усложнит. Нафантазировал сам себе всяких страстей, сам распереживался. Может, нет ее уже здесь, может, она вообще уже давно сидит в своей комнате; такая одинокая, прижимает к груди грязный букет желтых цветов, плачет над ними, потому что мужчина опять обидел ее, и слезы стекают по пыльным лепесткам, стебелькам, задерживаясь на шипах, и стены сжимаются от судорожных всхлипов, отчаянно разрывающих тишину в номере…       Идиот. Идиот. Идиот.       «Ясмин!!!» — громко крикнул Зейн, слабым светом фонаря скользя по неприятно темным углам улицы, напрягая свой слух, чтобы услышать малейшее движение вдали, тихий вздох, шелест букета, шуршание платья, нежный девичий голос… Но мир угрюмо молчал, будто обижаясь на мужчину, молчал во мщении за все то, что он сделал и сказал Ясмин, просто не заслуживающей грубостей в свой адрес.       Зейн, с трудом вспомнив какую-то молитву, сбивчиво зашептал, нервно зачесывая волосы назад и оглядываясь, все же продолжая идти, хотя улица по-прежнему не менялась. Его начинало тошнить, пульсация в висках усиливалась, словно вот-вот голову просто разорвет на части, взор туманился, как будто глаза наполняли слезы, которых мужчина отчего-то не ощущал. А он все кричал, кричал, кричал ее имя, мотая старым фонарем, когда тот начинал моргать, обходил множество улиц, абсолютно идентичных, спотыкался, громко дышал, молился, ненавидел себя и с нежностью и отчаянием думал о Ясмин, беззащитной девочке, которая сейчас непонятно как, где и с кем…                     Крик.              Тут же рванул на источник сорванного голоса, бросился совершенно в другую сторону, куда, казалось, должен был пойти дальше, кинулся сквозь терновые кусты. Шипы царапали кожу ладоней, вспарывали тонкую ткань рубашки, лохматили и вырывали волосы, и кровь оставалась на темных листьях, стекала по ним ручьями, словно у мужчины была дыра в теле, из-за чего все, к чему он приближался, окрашивалось в багровый цвет. Но он продолжал бежать, ни на миг не остановился, хотя больше не прозвучало ни звука, не слышно было больше голоса, словно так горестно крикнувший либо пошутил, либо потерял сознание, либо ушел оттуда, если не будет правильнее сказать, что его оттуда увели…              Нет, нет, нет-нет-ет-неТНЕТНЕТНЕТНЕТ!!!              Мотнул головой, из-за чего на щеках образовалось еще несколько царапин, рванул с новой силой и наконец выбежал из терновника, без перерыва повторяя ее имя, как молитву.       Этоонаэтоонаэтоонаэтоонаэтоона.       Ейплохоейплохоейплохо.       Идиотидиотидиот.                            То. Наверное, единственный переулок во всем Рио, где горел уличный фонарь, хоть и слабый, освещая лишь метр около себя, а все же озаряющий округу, без чего Зейну было бы труднее.       Или проще. Не видел бы этого.              Кинулся вперед, не понимая, что в глазах мутнеет от застилающей взор пелены какого-то ужасно сильного чувства, заставляющего сердце отчаянно биться о ребра в неисполнимом желании разорваться, бросил фонарь в сторону, в ту самую лужу, грязь которой легла на ярко-желтые лепестки прекрасных роз. Ни звука не слетело с его губ, ставших неестественно горячими — тело охватил лихорадочный жар, — лишь громкое дыхание разрезало такую неправильную тишину, которой просто не может быть. И по голове кто-то бил, бил, бил, со злобой, с ненавистью, заставлял с каждым выдохом пригибаться к земле, пока ноги быстро несли дрожащее тело вперед, к этим отвратительным теням, даже под светом фонаря таким черным, грубым, страшным. К теням с грязными руками, покрытыми волосами, испещренными шрамами, с неестественно безобразными лицами, искривленными в непонятной эмоции, непонятной формы, не близкой ни к кругу, ни к квадрату, что-то между, что-то даже бесформенное, полужидкое, ненастоящее.       В расплывающихся лапах — она, упавший в лужу букет прекрасных роз.              Осторожным, но быстрым движением отстранил ее, за мгновение до того, как ударить в нечто называемое носом у бесформенной тени, повалить другую, искренне пытаясь сдержаться, чтобы меньше крови, такого ужаса видела эта невинная душа, но не в силах, потому как гнев наполнял тело, сердце и сознание, бежал по сосудам вместо крови, рвал изнутри. На самом деле, не было никакого шанса, что Зейн сможет сдержаться. Потому что они касались ее.       Их грязь на ее оголенных плечах, на бедрах, на руках. На ее прекрасном лице.       Они не смели в ее сторону смотреть, не то что трогать.       Твари.       Тваритваритваритваритваритваритваритвари.              И мир сотрясали душераздирающие рыдания, пока нечто похожее на лица деформировалось под кулаками мужчины, заплывало кровью, синяками, размывалось, как акварельные краски под водой, будто растворялось, когда как на самом деле он буквально вдалбливал эти головы в землю, в насыпь из крупных камней, переставая себя контролировать, хотя далеко в подсознании билась слабая мысль, что он может стать убийцей, билась, пыталась пробраться к свету…       Ее рождало то, что кровь от тех, кто сейчас валяется под ним с расстегнутой ширинкой, противна.              Гнев.       Гнев.       Гнев.              — Зейн!.. Зейн!!! Пожалуйста!!!       Тонкие руки обхватили сзади, обняли за грудь, и дрожащее холодное тело прижалось к пылающему торсу не только в желании остановить, но и найти хотя бы каплю тепла, защиту от этого ужасного, несправедливого мира, слабо потянуло на себя, отчаянно пытаясь спасти от греха.       И все же спасло.              Слезы лились по окровавленным окончательно расплывшимся лицам, где глаза сползли до рта, носы стекли на лоб, щеки растеклись в разные стороны, как две намасленные лепешки; однако голосов не было слышно, хотя губы широко раскрывались: наверное, это было то самое нечеловеческое дыхание; стеклянные глаза смотрели за спину Зейна, на тут же отстранившуюся от него фигуру, от которой на животное рыло легла тонкая тень.       Мужчина, тяжело дыша, сжимая толстую шею, смотря в лица, если это так можно было назвать, ненавистных теней еще несколько секунд, после чего торопливо вскочил на ноги, запнувшись о растянувшееся на земле тело, подлетел к ней, скрывшейся в тени, ушедшей из-под света фонаря на противоположную сторону улицы, протянул к ней руки, не контролируя себя, уже не думая о том, что его действия могут принять неправильно, безумно желая обнять, прижать к своей груди это беззащитное плачущее создание, успокоить, оградить от этого безумного мира, чтобы никто больше не смел посмотреть на нее не так, коснуться ее…              Но она отшатнулась, не позволив Зейну до нее даже дотронуться. И мужчина резко остановился, не опуская рук, но и не обнимая, наверное, растерявшись от столь неожиданного для такой ситуации и ее состояния движения девушки.       — Пожалуйста… — сдавленно прошептала она, складывая руки на груди, но так и не обхватывая свои дрожащие предплечья, не притрагиваясь к самой себе. — Не касайтесь меня… Пожалуйста…                     Эта грязь на ярко-желтых лепестках прекрасной розы, чья красота затмевает весь остальной мир, цветка, которого он не достоин. Эта грязь, въевшаяся, противная, отвратительная, не столь заметная, но заставившая розу поблекнуть, залиться темными слезами, что не смоют с ее лепестков этого ужаса.       Ты кинул розу в лужу. Ты добился того, что больше она никогда не засияет при свете солнца, не улыбнется, не доверится тебе.       Не доверится тебе. Ты слишком поздно понял, что это тебе нужно.                                          — З-Зейн, Зейн! Вы чт…       Лукреция выронила из рук полную чаем чашку, и та с оглушительным звоном разбилась о кафельный пол. Женщина, сурово нахмурившись, одернув шаль на плечах, собралась было наклониться, чтобы собрать осколки красивого фарфора, но громкий каменный голос мужчины не позволил ей и шевельнуться, отчеканил жестко:       — Ясмин здесь?       Очень много грубости. А иначе дона услышит дрожь в голосе.       Лукреция вновь изумленно округлила глаза, выпрямляясь, почти смущенно натягивая шаль на пухлые плечи, пробормотала:       — Ну конечно, где она еще может быть…       Больше уверенности, пожалуйста, больше уверенности, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.       — Она не выходила больше никуда? — спросил он, сам услышав, как дрогнул голос на «никуда», и, на удивление, не разозлился, а пришел в еще большее волнение.       — Нет, вроде бы… Что случилось, в конце концов?! — воскликнула Лукреция. — Зейн?!       — Можете проверить, у себя ли она? — как можно более спокойно спросил мужчина, не отводя взгляда от темных глаз.       Дона почти болезненно прищурилась, подобралась, явно смущаясь и пугаясь напора Зейна, неуверенно протянула:       — Она у себя… Как пришла с вами, так и не выходила никуда…       — Пожалуйста, — перебив, внушительно проговорил он, пытаясь во взгляд и голос вложить, насколько ему нужно это знать.       Лукреция устало, несколько рвано выдохнула и нерешительно пошла к лестнице, шлепая тапками, продолжая странно коситься на Зейна.       Он, наплевав на все правила и приличия, примчался к ней в аж четвертом часу ночи, без стеснения поднял из постели, с тенями под глазами, растрепанный, мрачный, дерганный — совсем не такой, каким он пришел вечером вместе с Ясмин. Тогда он был просто злой и, может быть, несколько расстроенный, что усиленно скрывал, хотя от зоркого глаза Лукреции невозможно ничего спрятать; и сейчас дона наверняка видит его отчаяние, неоправданный, ничем не обоснованный страх, волнение, словно случилось что-то серьезное. К счастью Зейна, она не сможет догадаться, что его разбудил такой отвратительный сон, кошмар, нагнавший на мужчину ужас, заставил вскочить с кровати, забыть обо всем, рвануть в пансионат к ней, так сильно страдающей в его сне. И ведь Зейн никогда не отличался суеверием, не верил в вещие сны, недолюбливал фанатиков, считающих сновидения чем-то более возвышенным, чем оно есть на самом деле, придающих им несправедливо огромное значение, не согласных, что все преподносимое нам воображением берет истоки от наших мыслей.       И этот букет, на который мужчина днем долго смотрел через витрину ларька, который почему-то напомнил ему о Ясмин, такой же яркой, легкой; с ней ассоциируется все теплое, хорошее, хоть они поскандалили несколько дней назад.       И этот переулок, по которому они шли вечером из клуба, когда он поддерживал ее за локоть, а она изредка спотыкалась, болтая сумкой в воздухе, томно вздыхая, выслушивая упреки в свою сторону.       И это ощущение того, какой же он урод.                     Дона вернулась буквально через две минуты, сонно потирая глаз и устало вздыхая. Ее расслабленный вид смог несколько успокоить Зейна: наверное, случись что-нибудь, Лукреция не была бы такой спокойной, по-прежнему очень сонной.       — Она у себя, — протянула женщина, вглядываясь в лицо мужчины. — Спит крепким сном, бормочет что-то…              Он закрыл глаза, кое-как подавив облегченный выдох. Правда думал, что его сон — нечто большее, чем просто косое отражение событий этого вечера? Боялся, что Ясмин вышла и сейчас находится в большой опасности? Или что он забыл и не довел девушку до пансионата, оставил в том страшном переулке? Чего он так опасался, о чем он не хотел услышать? Это было так глупо, бессмысленно, импульсивно, просто по-детски; так ребенок бежит к маме после кошмара, чтобы та заверила в том, что это было не по-настоящему.       — Зейн, — нахмурилась Лукреция, — а все-таки, что прои…       — Спокойной ночи, дона, — грубо оборвал ее мужчина, одернув воротник своей рубашки, и, порывисто развернувшись к ней спиной, пошел, почти что побежал на выход.