Шахерезада

      Пока он может себя контролировать.       Потому что все потеряет смысл, только двери откроются и на пороге появится она, с красиво уложенными пышными волосами, переливающимися на теплом свету из окон заведения, прикрывающими крупные кольца-сережки; в черном велюровом платье до щиколоток, на лямках, с теми самыми завязками на боках, как корсет от подмышек к талии, где платье прикрывает бедра, линию нижнего белья, и от него вновь вниз проходит теми же завязками, кончающимися где-то около колена; на высоких каблуках, на которых передвигается элегантно, так прекрасно; с крупным колье из серебра на груди, медленно, плавно вздымающейся, еле заметно дрожащей из-за бьющегося за ней взволнованного сердца. С алых губ слетают громкие выдохи, виден легкий трепет полуопущенных ресниц, под которыми смущенно прячутся глаза, солнечные, в коих так много тепла, энергии и жизни, чувств, один взгляд коих больше, чем весь необъятный мир.       Она поднимет голову, так мило улыбнется, из-за чего на щечках снова прорежутся ямочки, спустится к ним, болтая рукой в знак приветствия, направится прямо к Зейну, стоящему вдали ото всех, около самой машины, будто готовый сорваться и уехать прочь отсюда в любую секунду, заправив привычным движением пряди за ухо, произнесет негромко: «Здравствуйте».       На лице — ни эмоции. Пока удается, пока получается сохранять спокойствие, лишь немного приподняты уголки рта в слабой улыбке, ленивой, будничной, с какой здороваются с неблизким коллегой, с какой говорят с официантом, какая совсем не выражает того, что на самом деле происходит в душе Зейна. И пока он чувствовал, что умирает от одного ее вида, тонет в нескончаемом восхищении, пытается дышать спокойно, хотя легкие будто ватой набиты, слушает свое бешеное сердцебиение, ни мускул не дрогнул на его лице, все та же тихая улыбка, взгляд из-под полуопущенных век, руки сложены за спиной.       — Здравствуйте, Ясмин, — сдержанно проговорил он, сам услышав, как голос предательски дрогнул на «Ясмин», но виду не подал, даже улыбка не дрогнула.       Насилу вспомнил, как вел себя, когда еще их не было в жизни друг у друга: вежливость, снисходительность, некая отстраненность, которую невозможно было доказать, но не почувствовать — невозможно, строгость, осторожность, сдержанность. «Они ведь видят», — пронеслась бесцветная мысль в его голове, когда взгляд случайно мазнул по стоящей ближе всего к ним Каролине, на лице которой отразилось не то чтобы недоумение, нет, и не возмущение — что-то между презрением и удивлением.       — Какое платье-е-е, — протянул Мустафа, разворачивая Ясмин к себе, из-за чего теперь Зейн мог видеть только ее затылок и такой опасный для него вырез на боках… — Выглядишь восхитительно.       — Оно стоило этих мук! — заявила Каролина, еще и отводя девушку от мужчины, как от огня. –Ну что за прелесть, солнце! Затмишь главную актрису на сцене.       — Мы все, — ухмыльнулась Ясмин, бегло глянув в сторону Зейна, не смеющего расслабить лицо даже при том, что она стоит спиной к нему.       Спиной, в которую сонно глядел мужчина, когда она, смущенная, притихшая, неспешно уходила от него, улыбаясь и смотря на него с таким теплом, отчего он и сам расплывался в улыбке; и Зейн слушал ее извинения в том, что разбудила его, что наговорила столько глупостей, что сама сейчас так хочет спать, зевал и уверял в том, что все в порядке, ей не о чем беспокоиться, желал спокойной ночи; а потом лег и в считанные мгновение заснул, укутанный сладкой дремой этого прекрасного чувства, общего для них обоих…       — Раз все в сборе, тогда давайте-давайте, поедем уже, — Каролина хлопотливо замахала руками, тут же примкнула к Мустафе.       Зейн проследил, как он и Джек открывают своим спутницам на этот вечер дверцы автомобиля и, аккуратно придерживая за руку, помогают им присесть; Мустафа, почти незаметно кивнув Джеку, присевшему рядом с Синди на задних сидениях, и Каролине, устроившейся на местах посередине салона, резко обогнул автомобиль и упал на сидение возле водителя, недвусмысленно глянув на Зейна. Мужчина молча открыл дверцу машины, довольно резко, почти что отшвырнув ее, протянул руку подошедшей к нему Ясмин, которую та без робости приняла, помог ей присесть и сам залез вовнутрь следом, громко захлопнув дверцу за собой.              Путь предстоял недолгий, что, конечно, не могло не радовать Зейна, не имеющего права расслабиться ни на секунду рядом с ней, разговаривающей о чем-то с Каролиной, но иногда поворачивающейся в сторону мужчины и смотрящей на него долгим взглядом, не таким, как тогда, в кафе, когда спрашивала про его состояние, а все же еще более тяжелый, придавливающий Зейна к земле. Он буквально ощущал, как от него ждут слова, взгляда, действия, проблеска того, что произошедшее ночью не ошибка, он не сожалеет, это все правда.       Но Зейн молчал. С тенью улыбки помог Ясмин выйти, расплатился за такси (Мустафа отказывался поделить, будто обиженный на него), сохраняя спокойствие в лице, подал девушке локоть, стараясь скрыть мелкую дрожь в руках, за которую непрерывно ругал себя последний час точно; Ясмин смущенно улыбнулась мужчине и, прижавшись грудью к его предплечью, взялась за его локоть; простое действие, которое позволительно и малознакомым людям, а мужчина уже почувствовал, как раздался тихий, а все же опасный треск где-то внутри, в барьере, упорно им возводимом, как Зейн сдает позиции, стиснув зубы и на мгновение зажмурившись, словно от сильной боли.       Вошли в шикарное здание Городского Театра, поразившее всех великолепием своего убранства. Пока Ясмин влюбленным взглядом рассматривала колонны, приятного пастельно-розового цвета, украшенные позолоченным орнаментом, витражи, скульптуру Бернарделли, возвышающуюся в конце главной лестницы, даже людей, выглядящих так роскошно, пока ее внимание было приковано к окружению, Зейн погружался все глубже в себя, концентрировался на том, чтобы «держать лицо», чтобы не выдать какую-либо другую эмоцию — печаль, восхищение или же гнев, который мог сам придумать, — не слышал ничего из того, что им говорили остальные и даже не узнал бы о том, если бы в один момент, уже почти у самого зала, Ясмин не дернула его легонько за руку и, подтянувшись, ведь даже с каблуками у них сохранялась разница в росте, шепнула: «Почему вы молчите?»       На это мужчина отреагировал странно, как-то немного отпрянув, даже не глянув в сторону девушки, поднял голову и, зачем-то хмыкнув, видимо, полагая, что это поможет ему выглядеть как обычно, вновь выдавил будничную улыбку, оказывается, когда-то пропавшую с его лица. Сам понял с первой же секунды, что ему не удается, что маска, которую он на себя нацепил, идет трещинами, и снова распадается на кусочки созданная им личность, обнажая месиво из чувств и эмоций, чем мужчина являлся на самом деле. А взгляд Ясмин — крупный молот, беспощадно бьющий по этой скрывающей его лицо керамике, пытается разбить вдребезги, чтобы, кроме пыли, от нее ничего не осталось.       «Что вы?..» — прозвучало тихое, нерешительное, однако, как сперва показалось Зейну, прогремевшее на весь театр, искреннее, жалостливое; это мастер перекидывает тот молот в одну руку, а другой берет покрупнее в несколько раз, выглядящий страшно, и со всей силы одновременно ударяет по хрупкой керамике.       — Так, — громко, чтобы привлечь внимание всех, произнес Мустафа. — У нас нижний балкон, ряд первый, места с двадцатого по двадцать пятое. Нам… — он стал мотать рукой с вытянутым пальцем в разные стороны, пытаясь понять, куда им идти, остановился, — в ту сторону, кажется.              А она идет рядом, молчит, держа локоть Зейна, чуть сжимая ткань его плотного пиджака, смотрит то себе под ноги, то на мужчину, надеясь, что он отреагирует на это, взглянет в ответ, ожидает его слова, все думая, наверное, как вот-вот Зейн скажет что-то про вечер, про театр, про ее внешний вид — ведь она сегодня такая красивая, — может быть, про случившееся ночью, про их отношения, пока остальные идут впереди них и говорят о своем. Но как мужчина мог и слово произнести, когда все его силы уходят только на то, чтобы держать улыбку, контролировать свое тело, ведь руки продолжают дрожать, а ноги заплетаются, контролировать свой организм, а особенно — сердце, всеми силами стремящееся к той, что грудью прижималась к локтю Зейна, была так рядом, снова рядом, о чем оно, бедное, мечтало, как оказалось, так долго. Невыносимо было даже думать о том, как она смятена, потеряна, какую боль ей приносят мысли о том, что этот неожиданный холод связан с ее ночными откровениями и поцелуем, что мужчина за что-то наказывает ее, специально игнорирует, может быть, и не хочет с ней находиться прямо сейчас, стремится уйти, быть где угодно и с кем угодно, только бы не с ней, преступившей черту, чуть ли не признавшейся в любви, виноватой в том, что Зейн перестал контролировать себя и позволил подобное с человеком, который должен представлять для него объект симпатии в последнюю очередь.       Черт, как же понятно, какое решение ты примешь…              Наконец добрались до своих мест: Джек и Мустафа усадили Ясмин посередине, сели вместе со своими спутницами, оставив замешкавшемуся Зейну одно-единственное место — между Ясмин и Каролиной. «Как будто могло быть иначе», — пронеслось в голове мужчины, флегматично занявшего свое место.       — Хотите? — спросила вдруг Каролина, выкинув руку с брошюркой. — Вы же не взяли, — и тихо, — почему-то…       — Спасибо.       Забрав у женщины брошюру, без особого интереса раскрыл ее, однако стараясь отвлечься на все, что только можно, от миллиона мыслей, давящих на него и буквально, как червяки, съедающих его плоть. Пробежался взглядом по актерскому составу, интригующему (по крайней мере, так оно должно быть) содержанию, фотографиям, вернулся снова к лицевому листу, чтобы прочитать написанное вверху крупными белыми буквами:              «Шахерезада»              Пролистал еще несколько раз, надеясь, что все же сможет зацепиться хоть за что-нибудь, усиленно пробуждал у себя интерес к напечатанному, невольно постоянно косясь взглядом на брошюру в ее руках, на красивый серебряный браслет с изумрудами, подобно змее оплетающий ее тонкое запястье, на колени, прикрытые черной тканью, но не по бокам, где завязки стягивали платье, притягивали к себе внимание, и по завязкам взгляд ускользал к бедрам, неприлично открытым, но оттого не перестающими быть такими привлекательными… Мужчина со злой насмешкой над самим собой думал, как ему хотя бы на мгновение отвлечься в такой обстановке.       «Надо бы, наверное, что-то про внешний вид сказать, — пытались обрести четкие границы мысли в его голове. — Так нельзя появляться на людях незамужней девушке, это до ужаса все пошло, эти завязки и оголенные бока — одна цель. Конечно, она могла не знать об этом, это все Каролина…» Хороша тактика говорить совершенно обратное тому, что ты думаешь на самом деле, почти беспроигрышная; наверное, Зейну удавалось держать оборону только благодаря ей, но, как известно, нельзя на врага одним и тем же, и в конечном итоге любая тактика становится врагу понятной. Но ведь это платье действительно развратно, несмотря на то что мужчина глаз не может оторвать от нее, нет, несмотря на то что его сердце полнится восторгом, когда он смотрит на нее, не может не думать о том, как Каролина и Синди затягивали эти завязки, касаясь бедра девушки и талии, просили подержать за лямки, чтобы ткань не скатилась с груди, как потом, когда все вышли от нее, она крутилась перед зеркалом, взлохмачивая волосы, корча рожицы, выгибаясь в спине, смотрела на себя со спины, отставляла ногу вперед, чтобы проверить, насколько скована она в движении, глядела все на себя, глядела, думая, как другие будут ее видеть, как он ее увидит.       Будь она кем угодно, только не двадцатилетней дочерью лучшего друга, все было бы гораздо проще.              Неспешно погасли огни после последнего мелодичного звонка, и на огромный концертный зал опустилась непроглядная темнота, заставившая замолчать абсолютно всех зрителей, хоть их тут было больше двух сотен; и спустя полминуты восхищенного молчания на сцену вдруг пролился луч приглушенного синего света. Из тьмы неспешно вышла девушка в блестящем при таком слабом освещении черном костюме, что являл собой некоторую смесь традиционных восточных нарядов для танцев и бразильской пестростью в виде перьев, «короны» с крупными камнями и яркого шлейфа, с волнистыми темными волосами, струящимися по округлым плечам, падающими на ее пышную грудь; она взглянула вверх, будто на самую середину нижнего балкона, чуть вытянувшись, взмахнув руками, как лебедь расправляет крылья для полета, и приоткрылись губы, с которых слетел громкий взволнованный выдох, отозвавшийся трепетом девичьей груди. Но спустя пять секунд вдруг круглое лицо озарилось широкой улыбкой, в светлых глазах блеснуло что-то неясное, слабая надежда, смешанная с абсолютным пониманием чего-то мрачного, но естественного. Девушка вытянула руки вперед, протянула словно к кому-то, будто некто важный был там, на балконе, на кого был устремлен этот взгляд чудесных глаз, и эта улыбка, скрывающая в себе безнадежность, прогрызшую сердце насквозь, являла собой нечто особенное, ужасно важное, ценное, непостижимое. И вдруг раздался звонкий смех, прокатившийся по всему залу, отозвавшийся эхом в каждом темном уголке, разом поднявший всех зрителей к самых небесам.       И он вцепился в ручки кресла, неожиданно, невольно, будто почувствовал, как теряет опору, вжался в спинку, словно неведомая сила прижала его, надавила, заставила задохнуться, но все смотрел, смотрел на яркое пятнышко на сцене, светящееся ярче миллиона звезд, когда худые руки совершали изящные взмахи, звенели украшения на груди, лился похожий на журчание речки, звон колокольчиков смех. Это не реальность, это все чувства, вновь пробужденные прогремевшей музыкой, лучистым взглядом прекрасных глаз, грациозными движениями, этим смехом, преследующим его и во сне, и наяву, смех его дьявола и ангела, его убийцы и спасителя, всего спрятанного от чужих, тайного, запретного, но желанного.       Слишком хорошо знал свои чувства, но осознать их в полной мере не мог. Это больше напоминало сценарий, чью-то игру, опять же, сон, который оставит сильное впечатление, но все же так и останется за гранью реальности. И все это казалось разрешимым, понятным, казалось, что есть выход из такой ситуации, что они смогут разойтись, забыть обо всем, хоть им потом продолжать жить бок о бок столько же лет, пока она, наверное, не вырвется из-под опеки отца окончательно, не уедет в другую страну учиться, а там влюбится, выйдет замуж… Казалось, наверное, если он захочет, сможет прекратить это, пускай не без некоторой боли, но сможет сохранить контроль разума над собой. Он не надеялся — был уверен, что он еще в силах что-то изменить, еще не все потеряно, еще возможно остановиться…       Но нет. Невозможно.       И ведь дело не в ее исповедях, не в их поцелуе: он легко уходил от тех, с кем проводил жаркие ночи на протяжении месяцев. Все заключено в самих его чувствах, кажущихся бредом, потому как давно он уже не испытывал ничего настолько сильного и противоречивого, нечто не вписывающееся в рамки того, что он способен испытывать, что-то чудесное, восхитительное, ужасающее, превосходящее по размерам и силе его, толпу, весь Марокко и всю Бразилию, неестественно огромное.       И все было похоже на сон, потому что он ведет себя не так, она ведет себя не так, и все каким-то волшебным образом видят происходящее между ними, но, вместо того что смеяться и порицать, помогают им всеми силами. Все казалось неправильным, неестественным, шуткой… Но до появления прекрасной Шахерезады, звонко рассмеявшейся будто ему в лицо, под синим лучом света.       Все так, как и должно быть. Более того, по-другому и невозможно.              Вспыхнули огни, вокруг Шахерезады закружился десяток девушек в светлых нарядах, подобных ее, и царица сна вознесла руки вверх; но у мужчины мутнело в сознании, и танец превращался в сражение агрессивного белого и нежного черного — нечто похожее происходило и в его душе, кажется, с того самого момента, когда вдруг Ясмин перестала быть просто человеком из окружения.       И нежный голос, прорвавшийся сквозь звон в ушах, сумевший прикоснуться к самому сердцу: «Как же это красиво…» Зейн вздрогнул, когда вдруг его ладони случайно коснулись, когда девичьи руки протянулись к перилам, и вся она пододвинулась вперед, смотря на них горящими глазами, чуть улыбаясь и громко дыша. Сцена? Но уже не существует ничего, кроме привставшей девушки, вцепившейся в перила, так внимательно наблюдающей за танцем, словно боясь пропустить секунду, мгновение, такой впечатлительной, жадно хватающейся взглядом за малейшее движение волос Шахерезады, как Зейн упивается плавным взмахом длинных ресниц, неравномерным вздыманием упругой груди, громкими вдохами, слетающими с приоткрытых губ, как он тонет в том, что охватывает ее душу, добровольно погружается на дно, быть может, которого и нет.       Верх того, что на что способен человек — дыхание одними чувствами другого.       Как же так, как же так…              «Зейн…»       Это темная пучина, из которой невозможно выбраться, засасывающая мужчину в себя все больше с каждой секундой, что вскоре его слабое тело скроется в ней навсегда.       Навсегда?       Почему навсегда? Правда навсегда?              Отвернулся. Смог взять под контроль свое тело, хоть то было практически невозможным, отвел взгляд, посмотрел на Каролину, не обращающую на него никакого внимания, с волнением наблюдающую за происходящим на сцене, сжимая ручки кресла так, что, казалось, скоро можно было бы услышать треск, будто бы желая сделать так со своим немощным телом, не смеющим сопротивляться чувствам. Ночью она говорила, что не хочет происходящего, хочет спокойной жизни и контроля над собой; какие же разные, но какие одинаковые. Может быть, именно это и пугает Зейна больше всего прочего.       «Зейн?»       Он ведь не ответит, конечно, не ответит. Почему же она этого не понимает, почему думает: этой ночью все, что он делал, — осознанно? Разве он похож на такого человека? Разве он стал бы показывать свою слабость, свои чувства, разве это он — холодный, рассудительный, строгий, привыкший контролировать все вокруг себя?       Проблема в том, что на ее месте он вел бы себя точно так же.       «Зейн…»       Она хочет знать его впечатления, но ведь в нем лишь ее чувства, этот смертельный газ, заполнивший его легкие, газ, благодаря которому цветы на стенках тонкого сосуда распускаются. А если она увидит это? Нет. Нет-нет-нет…       Понимает ли, что с ним делает? Какую боль и одновременно счастье доставляет, как напитывает его жизнью, которой так не хватало в его существовании, какое чудо она творит с ним, немыслимое, на что не способны все люди из его окружения вместе взятые? Может ли она понять это, когда он отворачивается, молчит, не хочет ей отвечать, даже реагировать на ее слова и действия, себя убивая своим же поведением?       «Зейн…»              Лишь вздрогнул, когда скрипнуло соседнее кресло, хлопнуло сидение о спинку кресла и прозвенело тонкое цоканье каблуков по гладкому полу, что-то зашевелилось там, сбоку, раздались чьи-то голоса, чей-то шепот, чье-то «извините», «пропустите» и «прошу прощения». И громко играла музыка, не перебивая громкий смех прекрасной Шахерезады, вознесшей руки вверх в немой мольбе со слезами на глазах, и лучи синего света скользили по сцене, заставляя танцевать причудливые тени; но Зейн не видел: в его сознании лишь она, прижимающая ладонь ко рту, быстро пробирающаяся через ряд людей, убегающая вниз, прочь из зала, стремящаяся быть в любом другом месте, но только не рядом с ним, давшим надежду и тут же ее с кровью отобравшим.       «Я причинил ей боль». Но удерживает себя на месте, сидит, смотря на окружившие Шахерезаду белые пятна, ничего не понимает, но глядит, стараясь отвлечься, стараясь не выдать себя перед Каролиной слева от него и Синди через место от него. А ведь они должны посмотреть на него, они не могут удержаться, они повернут голову и вонзят в него красноречивый взгляд.       Надо было все же дать отпор Мустафе.              — Что происходит? — злой шепот вместе с тем, как бледная рука с ярким маникюром со всей силы сжала запястье. — Почему она убежала?!       — Каролина, — нахмурился Зейн, не взглядывая на женщину, — стоит признать, вы…       — Вы просто отвратительны.                     Неожиданно. Но что правда, то правда.              — Каролина, — наконец посмотрел в глаза, справляясь с дрожью в теле, — вы забываетесь.       — Я все знаю! Я знаю, что между вами что-то происходит, но раньше, Зейн, вы вели себя нормально, а сейчас ведете себя как полный мудак!       Мужчина пораженно округлил глаза, даже не находя слов для выражения своего возмущения. Хотя возмущаться тут совершенно нечему, ведь Зейн назвал бы себя гораздо более грубым словом и не стал бы останавливаться в нарекании себя столь нелицеприятными прозвищами.       — Я уверена, вы что-то сделали, — более спокойно произнесла Каролина, однако вкладывая во взгляд бесконечное презрение. — Она была такой счастливой весь день, но с вами она… — сглотнула, — погасла…              Самое верное описание того, что будет происходить с девушкой вместе с Зейном. Она будет гаснуть. Это самый неподходящий ей человек, полная противоположность ее жизни, ее энергии, ее позитиву, ее молодости, и она, совсем недавно повзрослевшая, начнет меняться под него, тоже будет серьезной, мрачной, грубой; он заразит ее этой темнотой, безнадежностью, избавиться от ее амбиций и мечт. Он разрушение и смерть, мрак, в котором ее яркий лучик погаснет.       …Или же рассеет темноту навсегда?              Зейн не извинялся, не просил пропустить его, из-за чего вслед ему летели тихие ругательства, из-за чего не отодвигали колени, не вставали, желая пропустить его без неудобств для обеих сторон, взглядывали хмуро, как на врага народа, с усталым вздохом отодвигали бинокль и закатывали глаза, всем своим видом показывая, как им неприятно происходящее. Но Зейн не обращал внимания, впервые в жизни не контролировал свою невежливость, со всех ног бежал на выход, не заботясь о том, как выглядит со стороны, что сейчас с его прической, с пиджаком, что подумают о нем другие, примут ли за сумасшедшего; лишь бы никто не помешал ему сейчас. Он забыл и о Каролине, и о Синди — единственном человеке, кто тут же отодвинулся, чтобы дать ему пройти, и Джеке, громко спросившему, что случилось, он забыл о смеющейся на сцене Шахерезаде, о кружащихся около нее хрупких девушках в белом, о прекрасной оркестровой музыке, сотрясающей зал, о людях, пришедших на спектакль, о том, где он и зачем здесь находится. Ничего не осталось от реальности, кроме убежавшей из зала девушки.       Остановился посреди холла, бегло огляделся, пытаясь быстро соображать, хотя в таком состоянии, с плотным туманом в голове не удавалось; кинулся сначала было к гардеробу, но вспомнил, что у нее не было верхней одежды, метнулся к выходу, но подумал, что, наверное, она не стала бы просто так уходить: девушка импульсивна, но не настолько; бросился к проходящему мимо человеку, но, так и не сумев сформулировать свой вопрос ему, напуганному таким порыв, сам убежал.       Все получается вновь как во сне: он ищет ее в толпе безликих людей.              Резко развернулся, будто бы не сам, будто бы чьи-то властные руки сжали его за плечи и переместили его тело, вперился взглядом в белую дверь в дальней стене с темной табличкой, на которой стоял безликий человечек, и, нервным движением заведя волосы со лба назад, кинулся к ней, отталкивая от себя людей, идущих навстречу, обегая, словно остается совсем мало времени. Дернул за ручку, но дверь почему-то не подчинилась, лишь вяло дернулась на месте, будто только изображая, что мужчина приложил какую-то силу, и когда он стал крутить ее еще, дергать, чуть ли не вырывать, ничего не происходило. Только когда кто-то подошел к нему, желая зайти вовнутрь, он дождался окончания его очередной попытки и сам открыл дверь, легонько толкнув ее вперед: она открывалась в другую сторону. Зейн, даже, удивительно, не рассердившись, не испытав ни капли досады, лишь громко выдохнул и зашел следом, быстро, но неслышно закрыв за собой дверь.                     Она.       Стоит, вцепившись дрожащими руками в фаянсовый край раковины, склонившись к ней грудью, в беспорядочном ритме трепещущей, вздымающейся то быстро, то медленно, плавно, кусает губы, с которых слетают рваные выдохи, которые уже сплошь покрыты кровоточащими ранками; на чуть алых щеках — темные, полупрозрачные дорожки, изящно огибающие еле видные скулы и уходящие к самому подбородку, откуда на побелевшие пальцы, запястья, на светлый холодный фаянс слетали черные капли, оставаясь на декоративных трещинках материала маленькими пятнами, темными цветами, чуть боязливо, печально раскрывающими свои бутоны. Поднимается рука, прижимается ладонью к щеке совсем под глазом, но это ничем не помогает, лишь раздается громкий всхлип, и черные ручейки бегут с новой силой, оставляя за собой не несущие в себе ничего, кроме отчаяния, следы; и под глазами — россыпь черных звезд на белом ночном небе, отливающем приятным розоватым оттенком, и поредевшие тучки-ресницы чуть трепещут, и льется из-под них стройными потоками черный дождь, отчаянно пытается затмить свет неба, но не выходит, ведь даже сейчас оно такое красивое. Поднимается голова, раскрываются глаза — два солнца восхитительного светло-зеленого цвета, дрожат ресницы, судорожный выдох — наверное, попытка успокоиться — и по щекам струится новый тонкий темный ручеек.              Беглый взгляд в сторону — заметила. Тут же опустилась голова, спрятав глаза от постороннего, к которым тут же как на рефлексе прижались ладони, потерли, скользнули ниже с надеждой избавиться от застывших на щеках дорожек туши. Но не скрыть, как хочется плакать еще больше, уже не скрывая голос, кричать, бить кулаками в зеркало, ударять фаянс, будто это все виновато в происходящем между ними; не скрыть, как не хочется, чтобы именно он сейчас был здесь, видел ее, такую слабую, беззащитную, вновь обнажившую душу перед ним, как сделала этой ночью, только с улыбкой на лице.              — Ясмин… — Нерешительный шаг навстречу.       — Зачем вы пришли? — сдавленное, не обиженное, однако в покачивающейся на волнах печали кроется и искра какой-то злобы. — Как раз начало, вы упустите…       Подошел ближе, но остановился, не позволил себе вновь нарушить дистанцию, зная, что ни к чему хорошему близость с ней не приводит. Может быть, она это заметила, дернулась как бы в невольном желании повернуться к нему, но сдержалась, вновь сжала край раковины, не решаясь поднять голову.       — Зачем вы пришли? — повторила тихо.       — Вы… — растерянно развел руками. — Вы так резко убежали, я подумал…       Рывок — взгляд впечатан в зеркало, в собственное отражение, в девушку с воспаленными глазами, пылающими странным, еще неизвестным ему огнем, с алеющим от переносицы лицом, исчерченным черными дорожками от слез. На нее больно смотреть, но смотреть, смотреть, смотреть, наконец смотреть на нее, такую красивую, прекрасную, замечательную, смотреть в глаза, где находишь отражение всех в мире чувств, на губы, хранящие на себе нежные прикосновения в ночи, смотреть и умирать от хлыста, беспощадно бьющего по сердцу.              — Что вы подумали? — медленно проговорила Ясмин. — Что поступаете неправильно?       Молчание. На это ведь просто нечего сказать, пару метких слов — и ты в ловушке, в которой тебе не помогут ни нравоучения, ни строгость, ни напускное презрение, потому что первым, что делает этот коварный капкан, — сдирает с тебя шкуру.       — Вы!.. — Брови опустились, гнев ушел из их выражения, но в наметившейся складочке на переносице спрятались печаль и скорбь. — Вы… Вы поступаете очень неправильно, Зейн. Вы хотя бы понимаете это?       Сглотнул. Единое слово о чувствах от нее — его броня спадет. Девушка позволит выйти в свет всем этим странным, неправильным желаниям — погладить по голове, обнять, поцеловать, — лишь сказав о своих чувствах к нему, о его к ней, Боже Правый, да ей достаточно произнести слово «поцелуй», чтобы от самоконтроля не осталось ничего; это как баланс на канате над пропастью: малейшее дрожание тугой веревки — и ты падаешь в бездну.       — Почему вы молчите? — понизила голос больше. — Зачем вы пришли, если вам нечего мне сказать? Или Каролина попросила?       — Ясмин…       — Хватит! — вдруг чуть крикнула Ясмин, ударив ладонью по фаянсу. — Говорите со мной, а не бесконечно повторяйте мое имя!       Прикусил щеку изнутри, буквально чувствуя, что не продержится дольше минуты, упадет перед ней на колени, примкнет губами к ее щиколоткам, про себя моля о том, чтобы больше она никогда не плакала и не страдала.       — Я просила вас не играть со мной, просила?! Я вам говорила, что мне больно, плохо, говорила?! — продолжала Ясмин, смотря в зеркало, но не на вставшего сзади нее мужчину. — И что делаете вы?!       Сжал кулаки в карманах брюк, потому что уже, черт возьми, уже руки дернулись к ней, чтобы коснуться плеч, мягко обнять, привлечь к себе и попытаться успокоить ее. Рушится барьер, рушится, рушится, скоро и фундамента не останется от того, что Зейн так старательно возводил и поддерживал.       — Я буду высказываться прямо, хотя это может быть неприличным в вашем обществе, — будто ядом выделила девушка. — После произошедшего ночью вы не можете себя так вести со мной. Это нравственно неправильно, Зейн, вечный приверженец моральных устоев и традиций! Вы должны были меня остановить или же принять все то, что я говорила, но сегодня вести себя со мной нормально, а не вот так. Или вы даже не понимаете, что неправильного в вашем поведении?       Наконец пылающий взгляд обратился на Зейна. Он будто испуганно выпрямился, но не смог ни слова сказать, задохнулся от набросившихся вместе с искрами в ясно-зеленых глазах девушки на сердце чувств, таких сильных, одновременно неприятных, доставляющих дискомфорт и восхитительных, дарящих то странное ощущение самой жизни. Наверное, мужчина скрыл это: с помутившимся сознанием он не смог понять ни свои эмоции, глядя в зеркало, ни Ясмин, которая почти что не моргая смотрела на него. Девушка просто взглянула на него, а какую бурю это вызвало в сердце, что будто от глубоких ран, усеявших всю его поверхность, стало гораздо более чувствительно, теперь малейшее прикосновение к нему — ожог.       Ясмин облизала пересохшие губы, что немедленно привлекло воспаленное внимание Зейна; она заметила его взгляд — тяжело подобное проигнорировать — и смущенно метнула глазами в сторону, сглотнула, из-за чего взгляд мужчины мазнул по ее горлу, произнесла громко:       — Почему вы молчите? Пожалуйста, черт вас возьми, скажите же хоть что-нибудь! Только я говорю, я, я, я! И этой ночью только я говорила о своих… о своих чувствах, и сейчас я высказываюсь, а не вы, хотя выглядите не лучше моего! Почему вы молчите? — устало, уже тише.       Зейн вновь посмотрел ей в глаза, обращенные на него с неумолимым пожаром, в котором, наверное, сама девушка не знала, что скрывается, который разожгла то ли обида, злость, отчаяние, то ли все те же чувства. И, видя это, ощущая, как его кожа сгорает от этого огня, как языки пламени кусают его, желая будто шкуру с него содрать, он смог сказать только:       — Простите меня, Ясмин…       Зря.              Девушка резко выпрямилась. Ее брови хищно свелись к переносице, округлились глаза, из которых словно искры летели, прорезала щеку складка, когда губы гневно скривились, вздулись крыльца носа, а руки резко оттолкнули тело от раковины, хотя казалось, что с такой силой скорее раковина отшатнулась назад, а не девушка. Ясмин резко развернулась к Зейну, отчего он даже отпрянул, словно испугавшись, стремительно приблизилась, не дав ему опомниться и вновь уйти на безопасное расстояние, посмотрела прямо в глаза, расправив плечи, коснувшись пышной грудью его, на что, видимо, не обратила внимания, в отличие от мужчины. Вдруг поднялась рука, но так и осталась висеть в воздухе; невольное желание ударить по щеке, сжать за горло или притянуть его лицо за затылок к своему? — этого уже не суждено было узнать.       — Нет! — крикнула девушка, напирая на Зейна. — Нет! Я не прощаю вас! У всего должен быть предел, Зейн, и вот он! Я проглотила все ваши оскорбления в мою сторону, ваше грубое поведение, ваше желание постоянно говорить о том, что я вам неровня, я все от вас проглотила! Но откровенную игру с моими чувствами я не прощу! Вы… — сжала кулаки, подняв их будто в обороне. — Вы мудак, Зейн!       А в глазах блестят бриллианты, жгучие, острые, что вот-вот расколются на мелкие частички и посыплются по щекам, по проложенным черным дорожкам. Бриллианты, которых не стоит целый чертов мир.       — Уходите! Уходите, пока я не ударила вас! — закричала громче она, скалясь, но продолжая смотреть прямо ему в глаза. — Будьте мужчиной хотя бы сейчас, оставьте меня в покое!       Прекрасные бриллианты, алмазы, что сорвались с дрожащих ресниц, ставшие почти тут же черными — борты. Бегут по щекам мелкие камешки, сыплются с подбородка на шею, открытую грудь, и в каждой частичке — отчаяние, горечь, непонимание, что же такого девушка сделала для этого дождя из драгоценных камней.       — Я ударю вас, слышите?! — закричала она громче, почти срывая голос. — Если вы сейчас же ничего не скажете и не сделаете, я ударю вас! Вы напрасно считаете меня слабохарактерной, я, мать вашу, ударю вас!!!       Взметнулась дрожащая рука с раскрытой ладонью — лучше пальцы сжимать, тогда удар будет сильнее, но либо она еще не натренирована в таком, либо не хочет причинить боль, — дернулась назад, чтобы броситься вперед, ударить по щеке.       Такая слабая, беззащитная, маленький котенок, противостоящий огромной туче, сгустившейся над ним, не знающей, как к нему подступиться, желающей поскорее покинуть его, но не имеющей сил для этого; так и висит над ним, что смотрит вверх с гневом, с обидой, с отчаянием и все теми же чувствами, не оставляющими его в момент сильнейшей злости.       Как же тебе помочь, мой котенок?              Не дал даже легонько коснуться лица: сжал запястья, удивительно, контролируя свою силу, чтобы не причинить ей боль, но и не позволить вырваться, надавив грудью на ее, заставив тем самым невольно отступить назад, стремительно прижал к стене, находящейся чуть дальше раковины. Она выгнулась вперед с громким выдохом, думая, что это поможет ей освободиться, со злостью дернула руками, из-за чего пальцы на ее запястьях прошлись по неотшлифованному краю, поцарапались, хотя боли мужчина не ощутил, впиваясь взглядом в ее лицо, искаженное от гнева и отчаяния.       Хлопнула сзади дверца: кто-то вышел из туалета и, не особо торопясь, направлялся на выход, видимо, не находя ни подобное странным, ни свое присутствие лишним. Она замерла, перестала рыпаться, с прищуром провожая человека взглядом, и, только дверь за ним закрылась, тут же посмотрела на Зейна, как кинжал вонзила.       — Отпустите меня! — зашипела она, сильно напоминая дерзкого котенка, которому не нравится, когда его берут на руки. — Вы ведете себя неподобающе!..       А Зейн все смотрел, смотрел в ее глаза, все еще влажные, полные застывших слез, прижимал ее худые запястья к холодному кафелю, чувствуя подушечками пальцев ритмичное постукивание в венах, громко дышал, выдавая себя с потрохами, показывая ей, пока ослепленной обидой, свои чувства; о, он был уверен, он знал, насколько красноречиво то, как он стоит, как глядит на нее, как дышит, но не находил в себе ни капли силы противостоять этому.       Она нарочито медленно закрыла глаза, раздраженно выдохнув, произнесла членораздельно, ядом насыщая каждое слово:       — Раз уж вы остановили меня, могли бы и сказать уже хоть что-нибудь. Без извинений! — резко крикнула, снова взглянув на него. — Объяснить свое поведение, или вы не считаете это нужным?!       Да. Зейну уже давно пора все объяснить.       — Без извинений, — зачем-то кивнул он, будто переваривая сказанное девушкой. — Хорошо, без извинений, хорошо. Я объясню.       Она чуть выпрямилась, усиленно натягивая маску спокойствия, желая показать свое пренебрежение к каждому его слову, хотя даже в таком состоянии мужчина видел, как она взволновалась, что злость отступила несправедливо быстро.       «Муки моего сердца откликаются на муки вашего».              — Это прозвучит, наверное, до жути странно. — Нет, он что, серьезно решил все объяснить? Абсолютно все? Нет. Нет-нет-нет… — Но… это было как… сон…       Не позволяет себе посмотреть в сторону, выдерживает взгляд ее внимательных глаз, в которых чуть дрогнул блик от его слов. Но снова нахмурилась, оскалилась, тщетно пряча охватывающее ее все больше и больше волнение:       — Сон? Так себе отговорка. Могли бы быть и изобретательнее.       Не позволяет себе отвлечься, подумать о том, в какой они чудовищной близости, об ощущении ее груди своей, о бархатной коже, по которой, понимает, мягко водит большим пальцем, почти что гладит запястья, о том, что она больше не вырывается, дышит тяжело, невольно метая взгляд на его губы и сама на себя за это сердясь, неосознанно пытаясь быть еще ближе, незаметно чуть выгибаясь вперед, о том, как же она смотрит на него, какую же силу имеют ее чувства к нему, что побеждают гнев и обиду.       — Это походило на сон. Я странно чувствовал себя, — продолжал Зейн. — Вы вели себя не так, как обычно.       — О, — презрительно ухмыльнулась, — теперь еще и я виновата.       — Я не говорил этого. Никто не виноват, Ясмин, — вдруг улыбка сама собой показалась на его лице, на миг приподняв уголки губ. — Только я немножко.       Зейн столько злился на себя за эти чувства, за эту слабость к девушке, но ведь нет вины в том, что он испытывает к ней. Он не навязывал себе эту мысль, всегда помнил, что она дочь лучшего друга, всегда вел себя с ней сдержанно, не позволял лишнего; забыл одну простую истину — сердцу не прикажешь.       Он сглотнул, чувствуя, как боязливо прячется голос внутри, как ускользают все слова, что хочется произнести, потому как, видимо, понимал, что все, что он скажет, будь то отказ или признание, — точка невозврата, тот самый момент, с которого изменится абсолютно все.       Она, невольно проскальзывая взглядом по плечам и груди Зейна, усиленно возвращалась вновь к его глазам, хотя, мужчина понимал, из-за такой близости к человеку, к которому неравнодушен, сложно не разглядывать его: Зейн испытал это на собственной шкуре. Это сводило с ума, но мужчина пока держался, стараясь сосредоточиться только на том, чтобы решить все раз и навсегда.       — Как можно спутать сон с реальностью? — тихо спросила она, неслышно вздохнув. — Почему я осознавала, что делала? Это вам не свойственно…       — Это так, — медленно кивнул он, бегло глянув на свою руку, чуть сжимающую запястье девушки, невольно подумав о том, что вот-вот — их пальцы добровольно переплетутся. — Но когда дело касается вас, я сам на себя не похож.       Конечно, понятно, что он имел в виду. Но сказано слишком образно, завуалированно, а они должны выяснять свои отношения, а не обмениваться красивыми высказываниями о чувствах.       Зейн медленно разжал пальцы, с еле скрываемым сожалением отпуская ее запястья, чуть отошел, чтобы, наверное, было проще говорить, ведь такая близость к девушке в какой-то мере смущает, мешает сосредоточиться. Она неспешно опустила руки, растерянно, как-то даже печально, не сумев спрятать, что ей, похоже, нравилось так стоять, пригладила волосы, растрепавшиеся из укладки, когда она кричала на мужчину, мотая головой и размахивая руками. Он начал:       — Поймите меня правильно, из-за того, что мы теснее начали общаться, вы стали чаще появляться в моих снах. Естественно, сны не могут отражать реальность достоверно, потому в них вы вели себя… не как обычно.       Зейн заметил, как ей хотелось спросить, как именно она вела себя, но удержалась, наверное, в глубине души прекрасно понимая как.       — И, не стану скрывать более, вы, — искра пронзила насквозь, заставив напрячься, почти что сжаться, настолько организм, привыкший к тишине во всех чувствах, был против подобных откровений, — вы снились часто, почти каждую ночь.              Замерла. Изумление в лице, сочащееся наружу неуверенное счастье в округлившихся, неестественно засиявших, еще полных слез глазах, в чуть вздувшихся крыльцах носа, в приоткрытых губах, с которых скользят тяжелые выдохи, в дрожании груди, спрятавшей сердце, что, должно быть, забилось в несколько раз быстрее после этих слов. Маленький котенок, о, как же тебя и твои чувства не заслуживает черная туча. Ты рад тому, что она сгущается над тобой, ведь такое ненастье не способно на большее, не может спуститься к тебе, приласкать, потому ты рад даже тому, что туча тебя не покидает. Бедный, несчастный…       — Да, снились часто. И я не удивился вашему неожиданному приходу, это не похоже на вас, потому не оставалось сомнений, что это сон. Да, мы с вами… помирились, наверное… Но, согласитесь, все же до того, как я сказал вам столь ужасную глупость, подобного не происходило, сложно было даже представить, что когда-нибудь вы, будучи с бессонницей, придете ко мне, а не обратитесь к своим друзьям. — Наверное, это звучало так, словно Зейн об этом мечтал, но он не будет пытаться объяснить, потому что будет похоже на оправдание. — И я вел себя с вами так только потому, что правда принимал происходящее за сон, я бы никогда не позволил себе вести себя так своевольно в вашем присутствии… и без вашего явного согласия на это. — Зачем добавил? — Я прощу у вас прощения за это, я знаю, что преступил черту дозволенного. И не только в этом аспекте, во всем: в нашем общении, в обращении к вам. Я позволяю себе слишком многого — вероятно, так влияет окружающие нас иные моральные нормы. И то, как я вел себя с вами, это тоже непозволительно, но я сознавал свою вину перед вами и…       Зейн странно резко замолчал, продолжая смотреть в блестящие глаза девушки. Сбивает, все же сбивает его, хоть и молчит, ничего не делает, даже не приближается, хоть чувствуется, как ей снова хочется касаться своей грудью его, внимательно слушает, хоть глаза полны слез, чуть дрожащих на ресницах, нервно переплетаются изящные пальцы, заламывают друг друга, надавливают; воплощение волнения, чувственного трепета.       — …И пытался понять, что мне делать дальше. Да, вероятно, я был с вами груб, но я понимал, что…       Слова уже рвутся из горла, странно осознавать, что теперь ты не можешь контролировать это, лишь твое тело решает, продолжать звучать твоему голосу или нет, а не разум.       — …Что рядом с вами мне тяжело будет принять решение. Ведь как я могу думать о том, чтобы отдалиться, когда…       Сам не верит, что говорит подобное. Впивается взглядом в ее лицо, чуть алое лишь в милых щечках, в горящих ушах, в ее глаза, обращенные на него с несправедливо сильными чувствами, с каплей страха, что, может быть, сейчас Зейн скажет, как это все неправильно, развернется и навсегда покинет ее, не позволит больше их чувствам соприкоснуться, оставит одну, несчастную, наверное, впервые влюбившуюся в кого-то, но оставшуюся с разбитым сердцем. Все смотрит, смотрит, упивается ее красотой, уже перестав считать желание лишь любоваться ею чем-то странным, дышит неровно, чувствует, что скоро задохнется, но слова тем сильнее рвутся из горла, льются потоком всего, что выросло прекрасного на стенках его легких.       — …Когда вы так смотрите на меня, говорите со мной, когда держите меня за локоть, как можно спокойно при этом рассуждать? Мои мысли беспорядочны, хаотичны, и я начинаю думать не мозгом, а… кажется, романтичные натуры говорят, сердцем, как бы странно от меня это ни звучало.       — Сердцем?.. — отчего-то упавшим голосом произнесла вдруг она, еле заметно чуть качнувшись вперед, будто в желании подойти, но осталась на месте.       — Да, сердцем. Я уже, наверное, давно перестал размышлять здраво, все решения принимаю необдуманно, хоть и стараюсь подходить к каждому вопросу также скрупулезно. — Почему-то боится посмотреть в зеркало. — Рядом с вами, Ясмин, все меняется, и я долго размышлял над этим, это не оставляло меня, потому что…       Потому что я люблю вас. Несколько простых слов вместо этой длинной речи, лишь убедившей вас обоих в том, что вы привязались друг другу, что теперь вам разойтись будет не то что сложно — невозможно. Вы стали друг для друга кислородом. Может быть, в этом, есть своя прелесть? Может быть, пора уже перестать чувства считать своим изъяном и позволить, наконец позволить любви стать частью твоей жизни?       — Да к черту все это.                     Стремительно приблизился — и руки обхватили затылок, мягко притянув к себе, пальцы зарылись в густые чуть курчавящиеся на загривке волосы, чтобы вновь, спустя почти день разлуки губы вновь соединились, сошлись в желанном поцелуе. Она задохнулась, вздрогнув, взметнув руки вверх, все же не ожидав столь резкого порыва, но почти тут же крепко обняла его шею, притягивая его воспламеняющееся тело к своему, будто забывая напрочь, о чем они говорили, словно и не проходили эти часы, когда он скрывался от нее, а она томилась в ожидании его звонка, встречи с ним, словно они были разлучены лишь на час после их первого робкого поцелуя и сошлись вновь, истосковавшись друг по другу; так возлюбленным, только-только начавшим отношения, не хватает друг друга, хоть и видятся они чаще, чем себя в зеркале видят. И он ощущал теплые слезы, пролившиеся по щекам на его ладонь, тем больше прижимался к ней, к ее груди, зная, что сходит с ума от такой близости, с жадностью, обоим доставляющей несказанное удовольствие, зацеловывал дрожащие горячие губы, мокрые щеки, тем самым невольно стирая черные дорожки от слез — следы дождя отчаяния, нос, вспухшие глаза, будто бы каждую ресничку, виски лоб — все лицо, не оставляя ни миллиметра, что не почувствовал бы нежное прикосновение его губ. Ее руки скользили по его шее, лихорадочно цеплялись за широкие плечи, тянули ворот пиджака, в котором мужчине было так жарко, надавливали на грудь, словно желая ощутить ладонью беспорядочное биение его сердца, громко дышала, подставляя лицо под его губы, закрыв глаза, послушно извиваясь, хотя оба понимали, что это он подчиняется ей, беспрекословно следует языку ее тела, целует виски, когда она, чуть выгибаясь, трется щекой о его щетину, лоб, когда надавливает грудью на его, горячо выдыхая в шею, ловит ее губы, только с них срывается еле слышный шепот его имени, из ее уст звучащее так сладко и приятно…       Отшатнулись друг от друга, когда вдруг скрипнула дверь, и в уборную вошел равнодушно взглянувший на них двоих парень, прошел мимо, в мужской туалет. Его шаг был неспешен, тем мучительнее им было ожидать, когда он наконец пройдет, стояли, стараясь не смотреть друг на друга, но косясь через зеркало, распаляясь, кажется, еще больше от этого жгучего ощущения запретности, опасности, от понимания, что они в людном месте, что их могут заметить. Надо спрятаться где-то, где-то в нелюдном месте, куда точно никто не зайдет, но чтобы продолжало терзать чувство: рядом кто-то ходит, пока вы страстно целуетесь и жадно касаетесь друг друга.       Мысли сошлись, потому она лишь молча кивнула в сторону, как бы призывая смотрящего на нее искоса мужчину следовать за ней, медленно развернулась и прошла к двери с табличкой, изображающей женский силуэт. Тихо открыла дверь, хотя, судя по всему, сейчас в женском туалете никого не было, впустила его, без лишних вопросов прошедшего к самой дальней кабинке, чувствующего, как приятный трепет овладевает его телом, позволил ей юркнуть первой и, закрыв дверцу за собой, зашел следом. Он оперся руками о стену сзади нее, влажными глазами смотрящую на него, как бы присевшую на бочок унитаза, надавившую бедрами на него, о чем думать было просто невыносимо, стал снова очень близко, что теперь будто бы вынуждало узкое пространство, медленно проследил, как она зачем-то расстегнула его теплый пиджак и чуть отодвинула ворот, и не выдержал, только пальцы коснулись самой верхней пуговицы его белой рубашки, вновь припал к губам, не позволив травить себя еще больше. И она поддалась, обхватив руками его шею, потянув сильнее на себя, желая, чтобы ее тело ощущало все его, надавливала грудью, наверное, забывая, что ее платье не подразумевает ношение лифа, из-за чего мужчине было еще хуже, похоже, лишившемуся рассудка абсолютно, сжимавшему ее талию, чтобы не припасть ладонями к самому сердцу. Она, не умеющая целоваться, первая распахнула его губы, наверное, прочитав что-то днем о том, как правильно это делать, неловко коснулась языком, который тут он тут же подхватил своим, перенимая инициативу, углубляя поцелуй; она выгнулась вперед, похоже, изумляясь столь прекрасным ощущениям, зарывшись пальцами в его волосах, безумно стремясь к еще большей близости, к прикосновениям, ощущению его тела. Дрожащие пальцы обхватили его запястье, без труда потянули на себя, и она осторожно повела его ладонь ниже, вдоль пухлого тела, прикосновения к которому мужчину сводили с ума, особенно если это было такое платье: открытое на боках, где переплетается шнуровка; невольно громко выдохнул, когда пальцы коснулись выреза на бедре, завязок, которые хотелось оторвать к чертям собачьим.       «Больше не покидайте меня, пожалуйста, Зейн, — неспешно протек горячий шепот. — Не играйтесь со мной… Вы же видите, что я вас л…» Губы накрыли на вдохе, чем вызвали продолжительное мычание, отдаленно напоминающее робкий стон, и пальцы сжали бедро, тем самым чуть натянув завязки, будто бы желая их порвать, тела прижались друг к другу, чего все равно было катастрофически мало.              Впервые в своей жизни он принял действительно правильное решение. Ведь Ясмин — лучшее, что в ней было, есть и будет.              Они зацеловывали шеи друг друга, проводя языками вдоль изгибов, припадали губами к ключицам, к щекам, скулам, глазам, тянули ткань одежды друг друга, но не избавились от нее, что было бы верхом неприличия, прижимались телами, грудью, чтобы чувствовать вошедшее в унисон биение их сердец; опасный резонанс: друг от друга они становились все горячее, нетерпеливее, жаднее, вместе с тем ласковее, нежнее, потому как понимали, что больше нет нужды прятать друг от друга чувства, уже не имеет это смысла, даже он, привыкший все прятать в себе, уже не мог сдержать накрывшее его с головой, сходя с ума от каждого ее движения, действия, погибая каждый раз, когда она сама прикасалась губами к его шее, чуть оттягивая кожу, скользила ниже, за воротник, чтобы осыпать ямочки чувственными поцелуями.       Он видел, все ее лицо было красным, особенно горели щечки прямо под глазами, видел ее вспухшие губы, смазанную уже не от слез туш, видел растрепанную прическу, трепет ресниц, дрожь в руках, видел и не мог налюбоваться. Вот она, настоящая, это все не сон, где ее поцелуи печальны и мимолетны, где она так близко, о одновременно так далеко, недосягаемая, призрачная мечта; да ведь нет же, вот она, награда судьбы, сама ластится к нему, жмется, зацеловывает его лицо, тихо стонет от горячих поцелуев в губы, выгибается вперед, чтобы ощущать своей грудью его, нетерпеливо касается самой себя, наверное, и не понимая, почему же ей хочется так же, как ему, сжимать свои бедра и грудь, все шепчет его имя на разный лад, то сладко, тягуче, то искрометно, с придыханием. Скорей всего, он тоже что-то шептал ей на ухо, уже двумя руками сжимая ее бедра, горячо дышал в шею, припадая к губами к каждому участку кожи — он уже не соображал, в голове не было ни единой мысли, туман, шум, из-за которого он, в отличие от нее, не слышал ни шагов рядом, ни скрипа двери, лишь послушно останавливался, когда она прижимала ладонь к его рту, а он в это время тихо целовал ее руку, видя, как она млеет от этого, счастливо улыбается, глядя на него блестящими глазами, наконец позволяет ему вновь припасть к ее губам.              Она через силу немного отстранилась, с громким, вырванным выдохом, ласково приложила ладонь ко рту Зейна, старающегося прислушаться к окружению, но так ничего и не слышащего, кроме биения собственного сердца, но послушно сохраняющего молчание, нежно целующего любимые линии жизни, прижимая полное, излучающее лишь свет тело к своему, пока девушка ласково гладила его свободной рукой по плечам и шее, горящей от ее беспрерывных поцелуев. Продолжая держаться друг за друга, крепко и нежно обнимаясь, о чем мечтали так долго, но не могли себе позволить, они находились в таком положении какое-то время в абсолютном молчании, но через минуту (Пять минут? Несколько секунд? Слишком тяжело сейчас мужчине ощущать время) прозвучал тихий, нежный голос Ясмин, аккуратно убравшей руку от его лица:       — Неужели мы собираемся пропустить весь спектакль?       Зейн с трудом распахнул глаза, словно после глубоко полусуточного сна, тут же сощурился, хотя свет был не таким ярким, как бы соображая, что она вообще сказала, и, видимо, все же поняв, произнес так же негромко:       — Не к черту ли его?       Девушка улыбнулась, из-за чего щечки снова прорезали милые ямочки, ласково пригладила его растрепанные волосы, конечно, находя особенное удовольствие в том, что теперь имеет полное право касаться его, о чем неосознанно мечтала столько времени, проговорила с усмешкой:       — Жалко ведь. Мне бы, может быть, хотелось посмотреть; Шахерезада там так красиво танцует…       Зейн чуть выгнул брови, словно нельзя было ожидать этих слов от Ясмин, хотя дело было только в том, как остро он теперь воспринимает все от нее; это его воспаленное сознание, из-за чего он не может нормально реагировать на происходящее. Мужчина знал, что это скоро пройдет, он сможет побороть это помутнение, справится; дымка, которая совершенно не похожа на ту, что оставляли от себя его сны: это все останется, Ясмин останется с ним, потому позволил себе сказать нечто такое откровенное, обнажающее его душу, совершенно ему не свойственное, но такое правильное, нужное:       — Это все ни к чему, моя Шахерезада.                     В концертном зале, наполненном прекрасной классической музыкой, в коей звучали, конечно, нотки чего-то восточного, родного, они появились вместе, что оказалось не таким неожиданным для волнующихся за них друзей, а Каролина выглядела так уверенно и спокойно, словно не догадывается — знает, что происходило в одной из кабинок женского туалета, что потом Ясмин стояла у зеркала, смывая тушь со щек и заново подкрашивая ресницы, а мужчина все смотрел на нее через зеркало, любовался, чем вызывал улыбку умиления, что они поправляли волосы друг другу, придавая объем, но в то же время избавляя от лохматости, что девушка оправляла ему воротник рубашки, не упуская случая снова касаться его, смотрела тепло, с любовью. Каролина видела их насквозь, умная и опытная женщина, но Зейн без труда игнорировал это: когда отпускаешь себя, гораздо проще не думать о мнении других, — а вот Ясмин еще смущалась, опуская взгляд блестящих не от света глаз в пол, еле заметно улыбаясь. Однако это не мешало ей крепко держать мужчину за руку по своей инициативе, сама ведь пожелала, чтобы они так шли, только покинули уборную, а Зейн и не думал сопротивляться, смотрел порой на переплетение их пальцев и принимал, что ликует, хоть жест, может быть, несколько наивный, не такой уж и подходящий сорокалетнему мужчине, но, опять же, сейчас меньше всего его интересовало то, что подумают другие, когда увидят их.                     Его Шахерезада рядом, важно ли что-то еще?