Шахерезада

      Нет. Нет. Нет-нет-нет. Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет…              Этого же не может быть, просто не может быть, это немыслимо, это просто невозможно, нет, такое не имеет даже права случиться в жизни, глупость, бред. Нет, нет, это сравнимо с тем, как вдруг из ниоткуда появится единорог — событие просто невозможное, сказка, не дарящая приятное ощущение, возмущающая тем, насколько она наивна и пошла. Глупость, только глупость, выдумка, даже не пытающаяся походить на правду ложь, бред…              Но бред ли крабик в твоих руках?              Зейн помнит, словно это произошло секунду назад: завел руку, мягко коснувшись волос, взялся за гладкие зажимы заколки и, чуть сжав, расслабил ее, убрал, откинул крабик в сторону, туда, откуда он и упал на пол, стоило мужчине шевельнуться. Красивая желтая заколка с подражающими драгоценным камешками, выложенными в силуэте цветка, кое-где слетело матовое покрытие, был виден прозрачный пластик, что подтверждало, как часто хозяйка закалывала ею волосы. Возможно, когда работала, склонившись поздно вечером над слабо освещенным столом, что-то писала, заполняла, вчитывалась в длинные тексты, забавно нахмурившись, кусая кончик ручки. Этот крабик лежал в ее комнате в Сефере, где-то в тумбочке, падал с кровати, со стола, терялся под пуфиком, оказывался в неожиданных местах, куда могла бы занести его сонная девушка…       И этот крабик держал ее волосы в эту ночь. В ночь, когда она пришла к нему.       Может быть, эта заколка как-то случайно оказалась в его номере? В конце концов, вчерашний вечер выдался тяжелый, напряженный, Зейн мог что-то не заметить, упустить, потому что, помнит же, все плыло перед глазами, болела голова, он находился в пространстве, где будто плывут границы всех предметов, а время — ничего не означающее понятие. Может быть, он не понял, забыл, что она приходила к нему, спрашивала, наверное, о показе, о театре, да даже о том, как он, ведь мужчина так плохо выглядел в их встречу в кафе; сняла крабик, потому что заболела голова от постоянно стянутых волос… Но так хорошо запомнить сон и напрочь забыть о ее настоящем визите… Нет, всякое бывает, ведь вечером Зейну было невероятно плохо, не обратил внимания на то, что они с ней встретились, но все же в памяти это отразилось, раз она пришла к нему во сне, где был именно его номер, та же одежда на нем, в которой он случайно заснул, не справившись от усталости с рубашкой, не говоря уже о брюках. Только она пришла в одном халате, чего никогда бы не сделала, высказывалась ему о каких-то там чувствах… Нет, конечно это сон, даже сомнений в этом нет, никогда бы она не вела себя так с ним; пускай они немного примирились, вновь сблизились благодаря его отвратительному состоянию, но из-за этого девушка не стала бы так себя вести.       Надо просто вспомнить, зачем она приходила к нему, что говорила, надолго ли оставалась тут, нужно вспомнить, вспомнить, пожалуйста, вспомнить, она ведь приходила. Как это должно было выглядеть? «Зейн, господин Франсуа спрашивает, не знаете ли вы, что…»; «Синди сказала, что вы выглядите неважно. Вы как, вам лучше?»; «Зейн, хотела поблагодарить за то, что сняли для нас номер. Извините нас»… Но в голове пустота, абсолютная пустота.              Мужчина свесил ноги с кровати, сжал голову в ладонях, пытаясь справиться с наслаивающейся болью и наплывающими, как мощное цунами, мыслями.       С этим отвратительным пониманием.       Как такое могло произойти? Это же невозможно, невероятно, они же не могли действительно вести себя так странно: она — высказываться, прямо говорить о том, что мужчина занимает все ее мысли, не может отпустить, как бы она того ни хотела; он — целовать ее руку, слишком нежно, слишком чувственно, а затем — сами ее губы, на поцелуй в которые она охотно отвечала, обнимая за шею, выгибаясь ему навстречу…       Они реально поцеловались. Могло ли быть такое даже в их мечтах?       Зейн хотел было прикоснуться к своим губам, но тут же одернул сам себя, нахмурившись, резво вскочил с постели, чувствуя внутри что-то сильное и жгучее, неприятное, не находящее выхода, не смеющее вылиться из него, заметался по номеру, почти ритмично хрустя пальцами. С каждой секундой его шаг ускорялся, ведь, кажется, мужчину уже начинало злить, что никак не может с него схлынуть эта неоднородная смесь из противоречивых чувств и эмоций, что он подчиняется ей: трудно игнорировать невероятно тяжелое биение сердца, смутно напоминающее удары человека в дверь, закрытого в горящей комнате, чтобы его услышали, пришли к нему, спасли его, хотя надежда гаснет с каждым мгновением. И руки стираются в кровь, горит одежда, волосы, кожа на ногах, которые грубо ласкают языки пламени, а он все стучит, стучит, пытаясь не думать о том, что его никто не спасет… И тяжелеют легкие, о, там уже не цветы, что расцвели вместе с принятием этого прекрасного и одновременно ужасного чувства; их залили ртутью, потонули нежные лепестки в блестяще-серой жидкости; настолько неприятно от этого ощущения, кажется, хрупкий орган просто лопнет, не выдержав такого напора.       «Что я наделал?» — единственная мысль, что заполнила собой тяжелую голову, и миллион разных голосов, каких-то людей, знакомых, друзей, ее, спокойно спрашивали наперебой, что же он наделал. И эти светлые стены давили на него, и льющийся из окна холодный белый свет, слабый из-за спрятавших небо тучами, и голоса в соседних номерах, в коридоре, веселых, звучащие непонятные слова, словно весь чертов мир заговорил на каком-то другом языке, и крабик, что Зейн не отпускал, так и держал в руках, как что-то дорогостоящее и важное, и расстегнутая рубашка, которую он запахнул перед ней, и собственные пальцы, будто до сих пор помнящие ощущение кожи девушки, ее волос, и даже глаза, перед которыми стоял ее образ, одетой лишь в отельный халат, стеснительной, говорящей искренне о своих чувствах…       О своих чувствах! Какой ужас!       Ведь и Зейн дал понять, что нечто особенное есть в его отношении к ней, потому что, сука, был уверен, что это простой сон! Конечно, он даже вспомнил тогда все свои прошлые кошмары, думая о том, что теперь-то все не так, искренне считал, что стал видеть осознанные сны, раз прекрасно понимает это, но пока продолжает охотно подчиняться их обстоятельствам, не пытается возражать, убедить ее, что все это не по-настоящему, нет, конечно нет, ведь… Ведь когда он еще сможет так побыть с ней наедине? Только во снах. И она вела себя так странно, словно тоже находилась в полусне, принимала происходящее за мираж…       С тяжелым выдохом завел упавшие на лоб волосы назад, тщетно пытаясь успокоиться. Мужчина очень тяжело принимает то, что выходит из-под его контроля, пускай все началось с самого прилета в Бразилию, но он справлялся, как оказалось, избавлял себя от одной только мысли о том, что может что-то чувствовать к Ясмин. Да, подсознание, упорно игнорируемое им, бросило в сон, заставивший задохнуться, когда Зейн окончательно понял, что с ним происходит, но все же ему целый день удалось прожить без девушки. Мучения, метания — ерунда, главное — он не вытворял ничего, что могло бы повредить его репутации, своему образу, созданному для окружающих и в том числе для Ясмин: не говорил с ней, не пересекался, не звонил, опасаясь реакции своего организма. Если бы, может быть, он не сглупил, проводил девушек на такси, мужчина смог бы взять себя в руки, собрался бы, смог утихомирить свои мальчишеские чувства… Наверное, это и стало фатальной ошибкой.       Все было в порядке до того самого момента, пока Ясмин не постучалась в дверь его номера. О, будь бы он в здравом уме, не пустил бы девушку даже за порог, зная, что это может плохо кончиться, сказал бы, что, мол, так и так, уже очень поздно, им нужно спать, набираться сил, и миролюбиво бы разошлись. Но Зейн пустил ее.              И им сегодня не избежать встречи. Они в одном отеле, идут вечером в один театр на один спектакль; хорошо было бы, будь только эти факторы решающими. Но для Ясмин теперь между ними есть крепкая связь, благодаря которой она, может быть, имеет право обращаться к нему более фривольно, писать СМС, звонить, спрашивать, как у мужчины дела, настойчиво интересоваться его здоровьем… И что тогда делать Зейну? Он не то чтобы боится, что не сдержится, вновь отпустит контроль над собой, нет — мужчина просто не знает, как ему себя вести с ней.       Ему нужно больше времени. Прежде всего необходимо понять, оставлять ли это все на своих местах, пуститься во все тяжкие, плюнув на все моральные устои, на возраст, склад характера, дружбу с Кадиром или все уничтожить, сказав девушке, что произошедшее было ошибкой, что им нельзя быть вместе, может быть, даже бросить, что Зейн и не чувствует к ней ничего особенного… Жестоко, но так, вероятно, она сможет быстрее забыть и эту ночь, и его. Что насчет его, а сам он сейчас не важен, ведь из-за него произошло это, он виноват в случившемся, и его страдания оправданы и справедливы.       Затем же должен состояться разговор, где Зейн должен все рассказать, объяснить, выслушать девушку, и этот разговор определится именно тем, что мужчина решит — продолжить или все же разорвать. И, он знает, это не произойдет так быстро, ему понадобится больше нескольких минут, чтобы принять решение, и вполне вероятно, что раздумья займут у него весь день: вопрос важный, с ним нельзя торопиться, нужно взвесить все «за» и «против». Может быть, кто-то решит, что он слишком большое значение этому придает, так много тревожится о ничего не значащем поцелуе, о девушке, которая, кто знает, проснется сегодня утром и подумает, какую большую ошибку совершила, ведь на самом деле это было влияние ночи и только, что нет у нее никаких к нему чувств и, будь на его месте, например, Мустафа, она тоже пошла бы к нему с откровениями. Но Зейн хорошо знал Ясмин, очень хорошо знал, особенно после того, что она говорила ему этой ночью; для нее произошедшее имеет огромное значение, и ее высказывание это подтверждает, потому как не стала бы Ясмин просто так выговаривать, особенно Зейну, о своих чувствах. А поцелуй? Мужчина, конечно, за ней не следит, но уверенность, что это ее первый раз, не оставляла его, заставляла чувствовать себя еще хуже, чем это возможно.       Потому нужно все обдумать и подготовиться.       Что означает — никакого театра. Не выходить даже из своего номера.                     Но все оказалось несколько сложнее.              Доброе утро. Мы можем встретиться в холле через полчаса?              Ответил не сразу. Если даже она собралась к серьезному разговору быстрее, чем он, мужчина все равно должен сам все обдумать, чтобы не наломать дров; Зейн еще не готов реагировать на заявления всякого рода, хоть это будет признание в любви или же извинение, что поступила так необдуманно, и просьба им прекратить, пока не стало поздно. Разговор должен состояться, когда к нему готовы оба, а не только Ясмин, в этом Зейн твердо убежден.       Опустив слайдер, что даже затрещал в руках мужчины, настолько сильно он его сжимал, Зейн тяжело вздохнул, запустив руку в волосы, вновь перечитал безобидное сообщение без какого-либо подтекста, неспешно набрал одним пальцем ответ:              Извините, я не в отеле.              Вид собственной дрожащей руки, словно в данную секунду решается что-то ужасно масштабное, заставлял Зейна хмуриться и дышать громко, словно дракон пускает пар из своей пасти; отправить сразу не смог, сперва откинулся головой вновь на подушку, закрыв глаза, тщетно пытаясь успокоиться, хоть злобный скрип зубов не оставлял его ни на секунду, поднял руку, чтобы наконец отправить сообщение, короткое, пропитанное чем-то ненастоящим, холодным, неправильным…       Ответ пришел через несколько минут, хотя мужчина посмотрел не сразу, борясь с противным чувством, что он ничего не обдумывает — он просто прячется.              Как рано… Тогда, пожалуйста, напишете или позвоните, когда освободитесь?              Мужчина готов брать на себя ответственность за свои слова, за свои действия, за произошедшее ночью, с этим нет проблем: он ведь взрослый мальчик, был виновником и гораздо более серьезных и важных событий, не отказывался от своей причастности, не убегал от ответственности. Дело только в том, что он боится Ясмин и чувств, испытываемых ими обоими. Он не знает, что ему делать, потому ищет, как новорожденный цыпленок, свою скорлупу, чтобы там остаться навсегда, под защитой от страшного мира, подвергающего таким мучениям.       И вынужден врать. Главная проблема в том, что сейчас он будет искренен с ней и, если Ясмин скажет, что любит его, он попытается там что-то промычать про то, как все это неправильно, какие они оба глупые и все в таком духе, но легко сдастся, потому что уже принял свои чувства, потому что этой ночью приблизил ее к себе и сам приблизился на непозволительно маленькое расстояние, уже знает, какие эмоции и чувства дарит детский поцелуй с ней, и боится представить, что будет испытывать, когда они будут еще ближе. И, вспоминая, как они сидели в темном номере, обнимались и мягко касались губами друг друга, какое счастье он испытывал, Зейн не сможет сказать, что им стоит прекратить происходящее, пока не стало слишком поздно. А правильно ли будет такое решение? Неизвестно. Нет, Зейн пока не готов.              Хорошо.                     И Зейн почти справлялся с тем, чтобы никуда не передвигаться, слушаясь свой разум, однако, заставляющий делать странные вещи, считающий, что прятаться — лучшее решение, сидел на одном месте, даже не заказывая завтрак в номер, чтобы ничем не выдать свое нахождение в отеле даже для его сотрудников, словно девушка может начать их допрашивать, тут ли мужчина или нет, звонил несколько раз «в Сефер» разным людям, без особого энтузиазма узнавал последние новости, на самом деле вовсе их не слушая, мыслями уходя глубоко в себя и почти удачно игнорируя внешний мир. Полностью не получалось, как бы, может быть, ему бы того ни хотелось: невольно он иногда прислушивался к происходящему за дверью, словно Ясмин посмеет ворваться к нему — очень глупо ведет себя, но мужчина не мог себя перебороть, внимал любому шороху, каждому шагу, отдаленному голосу. Это не детское любопытство и не настоящий страх, что девушка неожиданно войдет к нему, нет — это нервное, потому что на всякие звуки Зейн реагировал очень остро, даже на шелест чьего-то платья в дальнем углу коридора, словно кто-то у него под ухом каждый раз с огромной высоты ронял хрупкую вазу, разбивающуюся с оглушительным звоном. Но так он однажды услышал Синди, кажется, вошедшей на этаж, говорящей что-то о ее с Ясмин вчерашних мучителях, однако почти тут же голос стал удаляться, словно они повернули назад.       Зейн не знал, тут ли, в отеле, Ясмин до сих пор, спустя час после его ответа на ее сообщение, или нет; носа не показывал из своего номера, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы серьезно обдумать произошедшее и возможное будущее. Но мысли путались, скатывались в один мохнатый клубок, ускользали, призрачные, неуловимые, несущие большой смысл, но непокорные Зейну; мужчина мог просидеть на одном месте минут десять, при этом, на удивление, ни о чем не думая, вперив свой взгляд в одну точку, обычно — узор на крабике девушки, который не мог выпустить из рук ни на секунду, словно держал не заколку, а саму Ясмин.                            Уже пять часов прошло. Я надеюсь, все в порядке?              …А вот Зейну хочется, чтобы с ним что-то случилось.       Сжал телефон в руке до побеления костяшек, до боли в подушечках пальцев, до режущего ощущения в ладони, в запястье от такого напряжения, с тяжелым, дрожащим выдохом закрыл глаза, склонив голову к груди, усиленно пытаясь нацепить на себя спокойствие, что могло бы утихомирить с остервенением бьющееся сердце, расслабить тело, в которое напряжение словно проволоку вставило, из-за чего весь мужчина наклонился, однако с прямой спиной, вытянутыми ногами, согнутыми в локтях под идеальным прямым углом руками, холодеющими с неестественной скоростью, будто пальцы покрывались корочкой узорчатого инея. Острое, заставляющее ощущать, словно грудь сжимают под огромным прессом, чувство, что все происходит совсем не так, как должно, что Зейн сам разрушает боязливо возведенное ими двоими, грубо сметает резкими движениями небрежной руки, карточный домик разлетается в разные стороны, не остается даже его основания…       Снова вздохнул, тихо, протяжно, даже спокойно. Неспешно расслабились мышцы лица, чтобы поднялись брови, из-за которых на переносице снова начала темнеть многолетняя складка, чтобы опустились уголки рта, больше не кривились губы; уже не дрожащие пальцы разжали слайдер, на бледном экране которого были выведены простые, но многозначащие слова. Зейн, замерев на секунд десять, выпрямился, медленно открыл глаза, продолжая крепко держать крабик во второй руке, невидящим взглядом посмотрел в светлую стену…       …И с размаху запустил в нее свой телефон.                     Стук в дверь. Навязчивый, громкий, нетерпеливый, словно стоящий за ней был явно чем-то недоволен, отдаленно напоминающий какой-то ритм. Стук, заставивший мужчину, что лениво рассматривал свой телефон, получивший скол в правом верхнем углу, не столь пока ужасный, до того самого момента, пока он вдруг не напомнит об этом поступке Зейна, вздрогнуть, сжаться, словно к нему не кто-то знакомый или горничные пришли, а вышибалы или сама смерть; хотя и это сравнение недостаточно описывает испытанное за мгновение мужчиной, потому как нечто он боялся гораздо больше и амбалов с дубинками, и сущности с косой вместе взятых.       Стук повторился через пару секунд, только еще громче: похоже, теперь били по двери аж кулаком, будто добиваясь того, чтобы проломать ее к чертям собачьим. Это заставило Зейна резво, но бесшумно вскочить на ноги, отбросить несчастный слайдер на кровать, нахмуриться при взгляде на дрожащую от ударов дверь. Так грубо и настойчиво, невежливо, неподобающе тому, как нужно себя вести в таком общественном месте, как коридор отеля; так к Зейну даже в его дом не стучались, хотя было (и, наверное, до сих пор есть) несколько людей, желающих выломать дверь и после проникновения что-то сделать с мужчиной: в политике и бизнесе не без врагов.       Мужчина, не создавая ни единого звука, подошел к двери, странно посмотрел на ручку, проворачивающуюся вокруг своей оси из-за того, что кто-то по ту сторону решил дергать и ее. Первая мысль, конечно, всецело была о Ясмин, но почти тут же отошла на задний план: совсем не в ее духе. Конечно, пока не возникало ситуаций, когда девушке нужно было проникнуть в помещение, в котором заперся Зейн; она могла бы так стучаться только в ярости, но мужчина уверен, что сейчас она не способна испытывать к нему злость. Ясмин еще не поняла, какой мужчина, получается, мудак, да и свежи воспоминания о том, что произошло между ними ночью, так что сейчас такая ситуация невозможна. Следом за этим в мыслях возникла Каролина, но и ее Зейн вытряхнул из головы: женщина, конечно, в какой-то мере импульсивна, но не настолько, чтобы так стучаться к мужчине; должен быть предупредительный звонок или сообщение, если только Каро вдруг не решила, что во всех бедах — пропажа девушек, вирус, эта призрачная «роза пустыни» — виноват именно Зейн. Но такая ситуация тоже невозможна, значит, не Каролина. Но кто тогда так настойчиво может пробиваться к нему? Кому он так сильно нужен, что тот готов дверь выломать?       Подождал еще, когда гневный стук вновь прекратился, прислушался, надеясь уловить хоть какой-нибудь другой звук, голос, что мог бы пролить свету на тайну личности стучащегося в дверь. Но дожидаться долго не пришлось; Зейн вздрогнул, когда вдруг по ту сторону прогремел голос:       — Это я, Зейн! Открывайте!       Мужчина удивленно вздернул бровями, взялся за холодную ручку, но упорно продолжая молчать, хоть он сразу же узнал голос так неожиданно пришедшего к нему. Тогда тот, видимо, постепенно выходя из себя, снова дернул дверь, проговорил четко и громко:       — Я знаю, что вы тут. Пустите, я к вам с важным делом.       «Знает, что я тут? — изумился про себя Зейн. — Не может. Блефует». Мужчина, и понятия не имея, зачем он к нему пришел, оставался на месте, не шевелился даже, молчал, будто ожидал, до чего можно довести его, что он может еще сказать.       — Зейн… — выдавили жалобный стон. — Пустите, а? Портье сказал, что вы тут и никуда не уходили, в ресторане вас нет, значит, вы тут. Если только, — смешок, — вы не супергерой и не спасаете этот мир, прыгая в латексном костюме из окошек.       «В его духе», — мужчина закатил глаза, однако напрягаясь из-за того, что все же о его перемещениях в отеле, как оказалось, известно. Значит ли это, что и Ясмин может знать о его прятках от нее?       Сам себя почти тут же одернул: навряд ли. Тогда бы посыпались сообщения и звонки, а так сохраняется молчание, не свойственное обиженной, расстроенной или злой девушке.       — Откройте, Зейн. Не можете вы спать в такое время, значит, стоите и слушаете меня сейчас. Зачем-то, — громко ухмыльнулся. — Вам нравится мой голос, да?       Мужчина раздраженно выдохнул, признавая, что он так его до белого каления доведет своим бесконечным потоком второсортных шуток и откровенным издевательством над ним, сжал крепче ручку и, провернув ее вокруг своей оси, открыл дверь решившему вторгнуться в его номер.       Обворожительная, однако злорадная улыбка во все тридцать два белоснежных зуба. Деловито одернул ворот своей светлой рубашки, провел ладонью по наглаженному черному пиджаку, оперся рукой о дверной косяк:       — Так бы сразу. Уговаривать вас еще надо.       Не спрашивая разрешения войти, чуть бортанув плечом потерявшего дар речи от возмущения Зейна, вразвалочку прошел вовнутрь номера, тряхнув руками, как это делает ученый, чтобы снять напряжение и подготовиться к важному эксперименту, прошествовал к шкафу возле кровати мужчины. Тот захлопнул дверь и громко, желая привлечь внимание забывшего о нем напрочь посетителя, спросил:       — Вы что-то хотели, Мустафа?       — Я? — парень обернулся к нему, тряхнув великолепной копной пшенично-золотистых волос, усмехнулся. — Ну, конечно, Зейн, стал бы я к вам приходить просто так?       Мустафа почти отшвырнул дверцу шкафа-купе, придирчиво оглядел аккуратно развешанные на вешалках рубашки и лежащие на полке брюки, начал передвигать висящие предметы гардероба, словно отыскивая что-то определенное.       — Что вы делаете? — процедил Зейн, стремительно приблизившись к наглому парню вплотную.       — Вы не в состоянии сами себя собрать. Значит, этим займусь я, — произнес тот, не поворачиваясь к мужчине, продолжая шариться в его одежде, как в своей. — Ясмин бы пришла, но она в салоне, ей некогда еще и вас наряжать.       — В салоне? — Зейн нахмурился, думая, однако, что будь даже девушка свободна, навряд ли бы стала так наведываться к нему и копаться в шкафу с его одеждой.       — Да. Ну, знаете, укладка, макияж, все такое, — Мустафа неопределенно помотал в воздухе рукой. — Каролина тоже пришла бы, но — какая неожиданность! — она тоже женщина и сейчас сидит вместе с Ясмин и Синди.       Парень вдруг проницательно взглянул в глаза Зейну, наверное, со стороны похожему на только что пробудившегося от ужасно долгого сна, произнес осторожно, медленно, словно говорил с психически больным:       — Сборы. Театр. Вы же помните?       Мужчина невольно коснулся внутренней стороной ладони лба, словно щупая, насколько он горячий, с громким выдохом отошел от Мустафы, смятенный, будто потерянный; в один миг все это вдруг с новой силой накинулось на него, ударило в голову и изнеможенное сердце, придавило к земле — Зейн присел на край постели, уперев локти в колени и закрыв глаза, сжал виски. Парень, похоже, смотрел на него еще какое-то время, но, не проговорив больше ни слова, продолжил свое увлекательное дело — подбор одежды Зейну.       — Мустафа, — сдавленно произнес мужчина, — я не пойду.       — Я этого не слышал, — быстро проговорил тот, позванивая соударяющимися плечиками вешалками. — О, вот это хорошо. Сколько стоил?       Зейн поднял голову, взглянул на висящий на вешалке в руках парня черный шерстяной костюм от Prada, неопределенно покачав головой, назвал цену.       Мустафа присвистнул:       — Недурно. Мне нравится. Ну-ка, — небрежно бросил костюм в лицо мужчины, так отшатнувшегося, словно в него нечто грязное кинули.       — Я никуда не иду, Мустафа, — тверже повторил Зейн, чуть сжимая такую дорогую ткань.       — Что за глупости? — парень скривил губы, вздернув бровью. — Я вас предупреждал, мы вчера с вами говорили, а сегодня вы вдруг объявляете, что никуда не пойдете. А Ясмин знает?       Мужчина, как-то странно вздрогнув, нервно пригладив волосы, раздраженно процедил:       — Почему она должна быть осведомлена в первую очередь?       — Просто спросил, — с почти безобидной улыбкой Мустафа поднял руки в знаке «сдаюсь», вернулся к шкафу, видимо, теперь занявшись поиском рубашки под костюм. — Просто, — смешок, — знаете, это странно, если вы никого не оповестили о своем решении, когда до театра остается два часа без малого.       — Вынудили непредвиденные обстоятельства, не успел, — холодно произнес Зейн, откладывая свой костюм в сторону, на кровать, стараясь положить так, чтобы ни складочки не образовалось.       — Какие обстоятельства? Вы ведь знаете, что посту… О-о-о, — вдруг громко протянул Мустафа, схватившись за одну рубашку. — А это сколько?       Зейн пригляделся к ней, бросил небрежно ответ.       — Умеете удивлять. С каких это времен? Восьмидесятых?       Мужчина презрительно взглянул в глаза парню, видимо, не справляющемуся с тем, чтобы не шутить каждую минуту, и тот заливисто рассмеялся, бросил и рубашку в лицо Зейну, однако не отойдя от шкафа, продолжая что-то там искать.       — Вы идете, Зейн, — продолжил с улыбкой, однако пугающе серьезно Мустафа, — и это не обсуждается.       — Вы поступаете эгоистично, — прищурился Зейн, вставая с кровати. — А если мои де…       — А вы поступаете не эгоистично?              Невольно замер. Дыхание тут же сбилось, словно кто-то с размаху ударил в грудь, и в щеки, не умеющие краснеть, бросило жаром; сгустился туман в голове, скрыв в своем белом пуху в одно мгновение набежавший миллион разных мыслей, чтобы не звучало ничего вразумительного, четкого, но голова тяжелела, тяжелела от них, тщетно пытающихся пробиться сквозь туман.       — Что вы имеете в виду?.. — осторожно спросил Зейн, стараясь не выдать, что так легко смутился от прозвучавшего.       — Что? — Мустафа не оборачивался, почти что залез полностью в шкаф, погрохатывая вешалками. — Вы же понимаете, что я имею в виду.       — Не понимаю.       Парень продолжительно фыркнул, даже оскорбив Зейна тем, насколько мало уважение Мустафы к нему, если оно вообще есть.       — От Синди знаю, Ясмин говорила, что вы ушли куда-то рано утром, но оказалось, что вы никуда и не выходили. А сейчас вы придумали какие-то обстоятельства, из-за которых не пойдете в театр. И это после того, как вдруг Ясмин… — громкий усталый вздох, — как вдруг она после затяжного плохого настроения начинает светиться. — Резко повернулся к нему лицом, посмотрев с непривычным для Мустафы презрением в глазах. — Вы зря считаете идиотами всех вокруг себя, Зейн.       — Какая глупость, — Зейн презрительно скривил губы, пытаясь за злостью скрыть усилившееся волнение. — Вы…       — Меня проводила Синди, — грубо перебил его Мустафа. — Она как бы до сих пор вправе быть в номере, который вы им сняли на ночь. Ей и рассказали, что вы никуда за весь этот день не уходили. А по легенде вы вдруг куда-то отлучились… Только не бойтесь, — небрежно проговорил он, вновь отворачиваясь, — мы пока не скажем этого ей. Мы подождем вас.       — Мустафа…       Как удивительно просто все это всплыло на поверхность, без особого труда, без помех, как бы сильно ни старался Зейн скрыть правду ото всех, словно даже и не было это запрятано. Даже обидно, что мужчина, такой, кажется, расчетливый, рассудительный, привыкший предугадывать ход любого, просчитался буквально во всем, что все вышло так глупо, так по-дурацки.       — Если вы не пойдете с нами в театр, — продолжал Мустафа, наконец оставляя шкаф в покое, — имейте в виду, мы много знаем о вас.       Сжал кулаки в бессилии. Так легко загнать в угол, из которого оставить лишь один-единственный выход, неприятный, рушащий все планы мужчины, будто ему удавалось им следовать, вынудить Зейна согласиться почти без боя, ведь с самого начала он, сейчас хорошо понимает, был обречен на мгновенный проигрыш. Да и все было известно с того самого момента, как мужчина обнаружил этот злосчастный крабик; Зейн попытался сопротивляться воле судьбы, но оказался слишком ничтожен, чтобы хоть немного ее изменить. «Это даже правильно, — плавала в голове бесцветная мысль. — За свои ошибки, особенно такие крупные, нужно платить». Никакого тебе дня, Зейн.       Решения принимаются здесь и сейчас.                     — Какой вы красивый, ах, какой красивый!       Комплименты лились из уст Мустафы бурным потоком, и от самого номера и до холла они не смели повториться: парень умело находил все новые и новые эпитеты, которыми мог описать вид Зейна; тут были сравнения и с Джереми Айронсоном, и с Аль Пачино, и с орлом, и со львом, и с павлином… Зейн не сомневался, что во всех его комплиментах столько же восхищения, сколько в самом Мустафе уважения к нему, потому даже не слушал, не обращал внимания, погруженный в свои угрюмые думы.       Зейн с трепетом и одновременно давящим на грудь страхом ожидал их встречу после такой ночи, представить себе даже не мог, как Ясмин поведет себя: кинется к нему на шею или сдержанно кивнет при его появлении, заговорит сама или будет хранить молчание до первого слова мужчины, будет нежна, весела, или смущена, тиха, или молчалива, холодна, станет ли показывать всем, что между ними когда-то что-то успело произойти, или будет упорно делать вид, как они до сих пор друг другу никто, заговорит ли в ней юношеское желание показать всему миру свои чувства или взрослая сдержанность, отстраненность, желание запрятать от остальных глаз все, что связано с чувствами, куда подальше. Все бурлило внутри него, вскипало, но не имело ни возможности, ни права выйти, старалось утихнуть, как того сильно желал мужчина, но не справляясь с этим, заставляя органы внутри мешаться, сворачиваться, сердце — стучать непозволительно громко, и легкие шли трещинками, ведь воздух неестественно быстро кончался, и боль охватывала тело, словно то находилось под бесчувственным прессом.       — От вас взгляда не смогут отвести, — не собирался останавливаться Мустафа, даже когда они уже вышли в холл и приближались к дверям. — Я-то не могу отвести, а представьте, что будет с Каролиной!       Стоящее у отеля такси заставило парня умолкнуть, но ненадолго, лишь до того момента, как они тронулись с места. И Мустафа расхваливал Зейна, словно рекламировал, наверное, думая, что приободряет его, веселит или вселяет уверенность — не мог он быть настолько жестоким, чтобы намеренно травить мужчину, и так душой плавающего в нескончаемом мраке. Таксист удивленно поглядывал в зеркало заднего вида на несмолкающего Мустафу, чуть ли не обнимающего с нежностью угрюмого, не издающего ни звука Зейна, скрестившего руки на груди и чуть склонившего голову вперед в надежде, что так его выражение лица, которое теперь он не мог контролировать, парень не сможет увидеть.       Машина остановилась возле пансионата: сперва надо было ехать к дому Каролины, но, как оказалось, у Ясмин что-то случилось, о чем она сообщила Мустафе по телефону, когда они уже были в пути, и пришлось менять маршрут, ехать к ней, где, конечно, уже были и Каролина с Синди, и Джек.       Перед тем, как выйти из машины, Мустафа, не глядя на Зейна, проговорил быстро:       — Я надеюсь, вы понимаете: чтобы не быть толпой подростков, мы пойдем парами.       И покинул салон. Зейн дал деньги таксисту, кое-как справившись с ними из-за мелкой дрожи в руках, предупредил, чтобы он подождал и повез уже их всех шестерых, и вышел следом за парнем. Они встали прямо напротив дверей в заведение, почему-то оба сцепив пальцы в замок и чуть запрокинув голову, смотря одновременно и на горящие окна дома, и в неспешно теряющее теплые тона закатное небо, замолчали.       — А кто ваша пара? — спросил негромко Зейн через минуту-две, не отрывая взгляда от растекающегося по небу светло-лилового пятна.       — М? — Мустафа, кажется, вздрогнул, словно только проснулся. — Я поведу Каролину.       Зейн хмыкнул:       — Удивительно признавать, но почему-то я ожидал именно этого.       — Не Джека же мне вести, — усмехнулся парень. — Хотя идея крайне заманчивая, согласен…              Двери вдруг распахнулись, чуть ли не прервав Мустафу на полуслове. Сердце Зейна невольно замерло, затаилось, и поднялась грудь на быстром, судорожном вдохе, сжало в тисках нечто испуганно-озлобленное, попыталось сдавить, когда вдруг на пороге заведения появилась ослепительно красивая…       Каролина.       — Вы тут, — улыбнулась женщина, подходя ближе. — А я уж звонить собралась, искать, где вы, непутевые, пропали.       Готическое платье в пол, без плеч, с рукавами до самых костяшек, обворожительного темно-вишневого цвета, с узорчатым корсетом, привлекательно подчеркивающим ее пышную грудь, на коей покоилось шикарное колье с камнями, напоминающими рубины. Под стать Каролине, мрачно, но красиво и сексуально.       — Мы тут стоим несколько минут! — наигранно возмутился Мустафа, улыбнулся. — Ты шикарно выглядишь. — Тут же стал серьезным. — Все в порядке? Ясмин толком не объяснила, что у нее произошло…       — Да, они сейчас с Синди выйдут, — Каро задорно махнула рукой. — Возникли некоторые проблемы с платьем Ясмин.       Парень удивленно вздернул бровями, чуть улыбнулся, проговорив:       — Какие проблемы, боюсь представить?       — Мустафа-а-а, — Каролина ухмыльнулась, игриво передернув плечами, но тут же коротко рассмеявшись вместе с парнем. — Такое сложное выбрала, красивое, но сложное. Непонятно, куда и как вставлять завязки, как затягивать. Но сейчас у Синди начало получаться — одной было бы сложно одолеть это платье, — выгнала меня звонить вам.       — Хочется увидеть, что это за платье, — улыбнулся Мустафа, как-то неоднозначно глянув в сторону Зейна. — А Джек?       — Отошел покурить, — женщина махнула в сторону, — сейчас подойдет. Зейн, — вдруг произнесла она, резко повернувшись в сторону мужчины, чересчур внимательно взглянув ему в глаза, — вы удивительно молчаливы. Надеюсь, то дело, из-за которого вы с утра до вечера были заняты, не принесло вам трудностей?       Конечно, не без шпилек от нее.       Мужчина сам не понимал свое состояние. Не просто стоит — замер, наверное, несколько дико смотрит на Каролину, ведь, сам замечает, даже не моргает, почти не дышит, словно грудью прижат к шипам, когда малейшее ее движение приведет к тому, что тысяча мелких иголок войдет в плоть, проткнет, дойдет до самого сердца, чтобы пронзить его насквозь. Обращение Каролины к нему, удивительно, будто заставило кукловода, на нитках которых висело сжатым его безвольное тело, опустить руку, из-за чего весь мужчина как бы расслабился, вдохнул полной грудью.       — Почти. Все в порядке, Каролина.       Из-за угла вышел Джек, в черной рубашке, в смокинге, там и тут украшенном цепями и мелкими значками, элегантно отшвырнув сигарету в сторону, приблизился к ним, кивнул женщине как бы в вопросе: «Ну как?» Каролина неопределенно покачала головой, глянула на окна, где предположительно должна быть комната Ясмин.       Через минуту вышла Синди в прелестном вечернем платье приятного персикового цвета, с не привлекающими внимание розами по кайме декольте, блестящем, напоминающем наряд самой красивой диснеевской принцессы. Девушка улыбнулась поочередно каждому, подошла к Джеку, с готовностью подставившему локоть, чтобы Синди взялась за него — явный знак, что скоро выйдет и Ясмин, и тогда все вместе поедут в театр…       Кто-нибудь мог из них четверых предположить, какая буря разверзлась в сердце Зейна, сохраняющего видимое спокойствие, смотрящего то на окруживших его людей, то в свой телефон, мотая туда-сюда список контактов и перечитывающего сообщения его сеферских друзей, преданно делящихся с ним всем происходящим в городе, вздыхающего томно, всем своим видом пытающегося показать, насколько он устал, как противно ожидание того, когда наконец Ясмин справится со своим платьем, игнорирующего всякие попытки Мустафы и Каролины как-то съязвить, подколоть, начать вновь нахваливать его внешний вид?              Пока он может себя контролировать.