Жизнь после смерти

Вместе они готовят торт. Вернее, приготовить торт — полностью идея Энни, а Эяль почти не вмешивается в процесс и больше выступает в роли моральной поддержки. Он наблюдает, как тщательно Энни распределяет самодельную начинку, кладёт бисквит, аккуратно придавливает, снова распределяет начинку — уже другую, снова кладет бисквит. Крутит тарелку с тортом, проверяя не вылезла ли начинка с боков, снимает излишки ложкой. Наконец, она обмазывает верхушку и бока сливочным кремом и посыпает тертыми орехами. Попутно она рассказывает, как однажды на День независимости едва не накормила коллег несъедобными кексами собственного приготовления. Благо, Даниель выручила в последний момент, отдав свои, а себе напекла новые. Энни придирчиво оглядывает и в то же время любуется своим творением, а Эяль наблюдает, с каким аппетитом и причмокиванием она облизывает выпачканные в сладостях пальцы. Она непосредственна и похожа на ребёнка. Эяль скромно улыбается и думает, что, наверное, именно так выглядит возвращение вкуса к жизни. Он счастлив видеть ее такой и рад, что причастен к ее перерождению. Ей становится лучше, и в душу Эяля закрадывается страх, что Энни скоро покинет его. Снова оставит. А он не будет ее удерживать. Никогда не держал. У него больше нет причин препятствовать ее отъезду. И тогда этот дом опустеет, а всё в нем будет напоминать о ней. Закончив с последними штрихами, Энни замечает его глубокую задумчивость: на губах улыбка, а в глазах бесконечная грусть. Она давно не видела его таким. Его вид доставляет Энни почти физическую боль. — Эяль? Все в порядке? — осторожно интересуется она. — Выглядит потрясающе! — моментально находится Эяль, натягивает улыбку и принимает непринуждённый вид. — Поставлю чайник. Он встаёт с места, но Энни ловит его за руку. — Эяль. Что-то случилось. Она ищет в его глазах то, что видела ещё секунду назад, но… не находит ничего подобного. Энни отпускает его руку и чем угодно готова поклясться, что ей не показалось, но тут до неё доходит, что у Эяля тоже могут быть неприятности, о которых он никогда ей не расскажет, в том числе и с начальством из-за неё. А она как последняя эгоистка так зациклилась на собственных проблемах, что даже ни разу не удосужилась поинтересоваться, хотя бы из вежливости. Ей вдруг становится неловко, стыдно, гадко от самой себя, и, зная, что он все равно не признается, она не может не спросить: — Эяль, это из-за того, что я живу здесь? Эяль удивлён, что Энни вдруг заговорила об этом. Однако, вкладывая в вопрос совсем иной смысл, она не представляет насколько близка к истинной причине. Он подходит ближе и накрывает своими большими тёплыми ладонями её плечи, запуская по обнаженным рукам поток мурашек. — Ты можешь жить здесь сколько захочешь, neshama. Мой дом — твой дом. От такого признания Энни прошибает током. Это и раньше сквозило в его словах и поступках, но он впервые говорит об этом вот так прямо. Эти его слова почему-то мешают мыслить трезво. В его голосе звучит уверенность и твердость, но Энни знает, что из-за нее он способен пойти наперекор Ривке, а это уже чревато. Совесть ее неспокойна. — Эяль, я не хочу быть для тебя источником проблем с начальством. — Энни, нет никаких проблем с начальством, — настаивает Эяль, сжимая её плечи крепче. — Живи здесь сколько пожелаешь и ни о чем не беспокойся. Ты здесь в безопасности. Эяль очень убедителен, но Энни чувствует, что где-то он все-таки лукавит. А он, конечно же, никогда не расскажет ей, что Ривка прознала о «мёртвой», той самой белокурой американке из ЦРУ, скрывающейся у него дома, и предлагала завербовать ее в Моссад, обещая, что, заполучив столь ценного сотрудника, в долгу точно не останется. Но с Ривкой Эяль научился договариваться по-своему. Энни смотрит в его глаза и думает о том, что он изучил ее гораздо лучше, чем она его. Он не делает из своей жизни тайну, но при всей его открытости сколько в нём ещё сокрыто? Эяль умеет удивлять. Его ещё разгадывать и разгадывать. Она думает о том, насколько ей повезло повстречать в своей жизни такого мужчину, как Эяль, и как много этот человек на самом деле значит для неё. И как сильно она перед ним в долгу. Она теряется от невозможности выразить благодарность, потому что любых слов будет недостаточно, и ее руки тянутся к нему, чтобы крепко-крепко обнять. Потому что объятия могут сказать гораздо больше, чем слова. — Ты потрясающий мужчина, Эяль, — неожиданно для себя произносит Энни, и у самой выступают слёзы. Эяль слышит это и всем сердцем благодарит небеса, что Энни сейчас не видит его лица. Настолько ему приятно, дорого и больно слышать это от неё. Он обнимает ее как-то иначе. Особенно крепко, будто не телом, а душой. Будто хочет запомнить это объятие. Будто оно последнее. А ей до безумия приятно его обнимать. Эти широкие плечи, и быть прижатой грудью к его груди так, что ноги почему-то становятся ватными. Ей не хочется, чтобы это объятие прекращалось, и она тайком втягивает теплый запах его плеча. Позже она думает, что, может, зря не положила ладонь ему на затылок? Ведь ей так хотелось прикоснуться к его волосам, прижать его голову к себе. Или не зря. Потому что это довольный интимный жест, а они… Кто они вообще друг другу? Существует ли дружба между мужчиной и женщиной? Совместное проживание с общим бытом несколько размывает границы дружбы и… Есть ли у этого какое-то название? Она предпочитает не углубляться в это, потому что где-то на границе сознания бродят ответы, которые она и сама знает, но не хочет принимать. Это объятие что-то переворачивает в ней. Энни ловит себя на том, что хочет прикасаться к Эялю. Это странно, но ей действительно хочется обнимать его. Чувствовать его тепло, прижиматься к его телу. И чтобы он тоже обнимал. Так крепко, чтобы становилось чуть-чуть трудно дышать. Он так умеет. Чувствовать его запах. От него пахнет надежностью и уютом. Она смотрит на идеально ровно подстриженные чёрные волосы над воротником и думает о том, чтобы поцеловать его в шею. Прямо сейчас, вот так, пока он стоит к ней спиной и ни о чем не подозревает. Она всё чаще ловит себя на мысли, что хочет касаться его губами, и не понимает, когда ее желания перешли грань от «хотеть касаться» до «хотеть поцеловать». Целовать его шею, опускаться ниже, расстёгивать пуговицы рубашки, освобождая для себя его тело... Но она отгоняет эти мысли и продолжает жить с убеждением, что они друзья. А он будто нарочно дразнит, оставляя незастёгнутыми верхние пуговицы.

***

Вечером они остаются дома. Эяль располагается на диване, а Энни предпочитает по-турецки с кроссвордом на ковре. Они смотрят местный телеканал. Когда начинается медленная музыка, и на сцене появляется популярная певица израильской эстрады, Эяль спрашивает: — Помнишь нашу первую встречу? Энни улыбается его внезапному вопросу. — Ещё бы! — восклицает она. — Ты меня тогда чуть не убил. — Я же тогда не знал, к чему приведёт наше знакомство. Глаза Эяля блестят, а на губах цветет обаятельнейшая улыбка. Он направляет пульт на телевизор, делает звук громче и выключает в комнате свет. — Так себе оправдание, — говорит Энни, не сводя с него взгляда и пытаясь разгадать, что он замышляет. — В тот день мы впервые танцевали, — говорит Эяль и протягивает Энни раскрытую ладонь. Они танцуют, вспоминают тот день и кейс, спрятанный под невестой, смеются над нелепостью ситуации, но в какой-то момент оба замолкают, растворяясь в проникновенном вокале исполнительницы. Их тела плавно движутся в центре гостиной. Эяль мягко ведет, за ним легко следовать. В его руках потрясающе уютно. Но когда Энни нащупывает ладонью на его плече бретель нательной майки, настроение меняется не в лучшую сторону. Почему-то ей не хочется, чтобы у него под рубашкой что-то было. Ей хочется, чтобы под рубашкой был он, а не еще один слой одежды. Песня в телевизоре сменяется на другую, не менее красивую. Плавным движением Эяль перекладывает и вторую ее руку себе на плечо, а сам обнимает ее талию. Что-то ему подсказывает, что она не будет против. Энни смущенно улыбается: это что-то новое, так они еще не танцевали, но соглашается, и между ними остается еще меньше пространства. По долгу службы ей много раз приходилось танцевать с разными мужчинами, но эти танцы ничего не значили, кроме того, что ей необходимо было выполнить свое задание. Но этот танец — в простой одежде вместо бального платья, босиком на ковре, а не в дорогущих лодочках на мраморном полу — не сравнить ни с чем. Особенным его делает мужчина, чьё присутствие всё чаще будоражит кровь и кружит голову. Ей невероятно комфортно находиться в непосредственной близости с ним. Его сильное тело приятно согревает. Он высокий и широкоплечий. В его больших руках она чувствует себя маленькой, хрупкой. Она дает себе волю и прижимается вплотную, удобнее кладет руки на его плечи и полностью расслабляется, целиком вручая себя Эялю. Грудью она чувствует, как бьется его сердце. Она прислушивается, и ей кажется, что ее собственное бьется ему в такт. Она вдыхает такой приятный и знакомый аромат, и по обнаженным рукам бегут мурашки, а сердце начинает биться чаще. Она и раньше ощущала его, но сейчас, вот так вблизи… Благородный, мужественный, одновременно теплый и свежий. Здесь, в области шеи, он к вечеру смешался с личным запахом, образуя волнующий коктейль, который пробуждает отнюдь недружеские желания, но который хочется вдыхать снова и снова... Эяль двигается так, словно пытается запомнить каждую секунду этого танца. Или… танец — лишь предлог? Повод, чтобы стать ближе хотя бы на несколько минут? Ведь уже два с половиной месяца они так близко, но при этом всё так же далеко. Осторожная попытка заново узнать друг друга. Прощупать границы дозволенного. Запечатлеть в ладонях хрупкое тепло ее тела, ощутить запах волос. Прочувствовать и сохранить в памяти каждый миг обладания любимой женщиной, хотя бы вот так — в ни к чему не обязывающем танце. Но вот мелодия заканчивается, по телевизору начинается какое-то ток-шоу, волшебство рассеивается, и приходится возвращаться в реальность. Оба это делают неохотно. Во взглядах обоих сквозит плохо скрываемое разочарование, смешанное с неловкостью, но они отстраняются. Энни — потому что подобный стиль танца несколько выходит за рамки дружеского. А Эяль — потому что остается джентльменом и не смеет слишком навязываться. После танца остаток вечера запах Эяля преследует Энни. Ей кажется, что ее одежда пропиталась им. Она чувствует его повсюду, даже когда Эяля нет рядом, и даже когда она принимает душ. А когда она ложится в прохладную постель, закрывает глаза, то тело ноет, желая вновь оказаться в ласковых руках Эяля. Чтобы отвлечься и быстрее уснуть, она включает лампу и открывает книгу. Зрачки пробегают по строчкам, но смысл прочитанного остается непонятным. Она читает заново, но мысли вновь и вновь уплывают в гостиную. Стоит ей закрыть глаза, они снова танцуют. Его руки аккуратно сжимают ее тело. Его запах сводит с ума. Ее взгляд на уровне шеи и расстёгнутого воротника. Она поднимает глаза выше и встречается с его. Она знает: он чувствует то же. Он хочет того же. Он кладёт тёплую ладонь на ее на шею, оставляя большой палец на щеке, и она тянется навстречу. Всё происходит как в замедленной съёмке: его губы ближе, ее ресницы ниже, и он мягко касается ее губ своими… Энни дёргается от испуга и распахивает глаза: книга, которую она читала, выпала из рук и свалилась на лицо. Энни убирает ее и шумно выдыхает. Сердце колотится как бешеное. Странный сон. Но всё было как наяву. Наверное, так сходят с ума. Приняв душ, Эяль ложится в свою одинокую постель, подкладывает одну руку под голову и долго думает, пока не приходит сон. Он чувствовал, что Энни расслабилась всего, быть может, на несколько секунд. Большую же часть времени она была напряжена, будто что-то занимало ее ум. Ей не нравилось танцевать? Ей не нравилось танцевать с ним? Вряд ли. Иначе бы она убрала руку с плеча и не позволила бы ему держать ее за талию. Она этого не сделала. А потом даже сама прижалась теснее и почти обнимала — значит, ей всё нравилось, язык тела не обманывает. Ладони ее и вовсе горели. Она волновалась? Так в чем же дело, Энни Уокер? И почему ты так смотришь на меня? Неужели снова борешься с собой? Следующее утро могло бы стать самым обычным, если бы не одно но. Эяль появляется к завтраку в чёрной рубашке. Увидев его, Энни застревает в дверях кухни и забывает, как дышать и выговаривать слова. Настолько он красив и элегантен с самого утра. Энни вдруг с ужасом понимает, что за два с лишним месяца, что она в Израиле, Эяль ни разу не надевал чёрное. Эяль замечает ее стопор и приветливо улыбается: — Доброе утро. — Доб-рое, — у Энни внезапно пересыхает в горле, и она запинается. Они вместе собирают завтрак на стол, и вроде бы все как обычно, вот только случайные касания оставляют невидимые ожоги на коже. — Куда-то собираешься? — наконец не выдерживает Энни. — Нет. Почему спрашиваешь? Интересно, он знает о том эффекте, какой он производит на женщин, будучи в чёрной рубашке? Наверняка знает и успешно этим пользуется. И прямо сейчас он играет с ней. — Ты сегодня… нарядный. — А, ты об этом. Остальные вещи в химчистке, — совершенно буднично отвечает он. Мм. В химчистке, значит. Энни делает вид, что верит. Она ест и старается смотреть исключительно в тарелку. Или в окно. Или куда-нибудь ещё, но только не на мужчину напротив и его расстегнутый воротник после вчерашнего. Потому что смотреть на него и оставаться спокойной не получается. Тело ноет с новой силой. На щеках жар. Сердце бьется где-то в горле, мешая глотать. Вдобавок ко всему его торс так соблазнительно обтягивается тканью при определённых движениях, что Энни не может не обращать внимание, потому что взгляд сам туда тянется, пока у нее не застревает кусок в горле. Проявив чудеса выдержки, ей удается не закашлять, и она без суеты запивает соком и мысленно ругает себя на чем свет стоит: зачем она вообще туда смотрела? Всё бы ничего, но Эяль замечает, как густо покраснело ее лицо. Потому что не заметить это нельзя. — Все в порядке? — осторожно интересуется Эяль, видя, что с ней явно происходит что-то неладное. — Да. В полном, — излишне оптимистично улыбаясь, врет Энни, заставляя Эяля насторожиться еще больше.