Жизнь после смерти

Ее продолжает преследовать запах Эяля. Не так явно, но все же. Тело продолжает скучать по его касаниям. Теперь ещё перед глазами стоит и эта чёрная рубашка, будь она неладна. Энни и раньше замечала, как красиво рубашки обтягивают его грудь в тот момент, когда он снимает пиджак или кладёт руки в карманы. Но здесь, в Израиле, Эяль предпочитает носить одежду попроще, более свободного кроя. Энни устало проводит по лицу рукой: если он и здесь начнет носить облегающие рубашки, она точно сойдёт с ума. Эяль окончательно и бесповоротно завладел ее разумом, сердцем, телом. Телом не в физическом смысле, но если бы он только знал, как у Энни сводит низ живота, когда она просто видит его. Она часто вспоминает тот вечер в отеле. В его номере. Его горячие губы и возбуждённое тело. Как бережно он освобождал ее ступни из туфель, и как его рука сжимала ее грудь так, что она сама раздвигала колени и приподнимала бёдра, чтобы он прижимался между ними плотнее. Все ее тело откликалось и льнуло к нему. Ее потом долго мучило чувство незавершённости. Она до безумия хочет испытать это снова. Но уже до конца. Она вспоминает о том, как защемило ее сердце, когда она увидела следы крови, ведущие по лестнице на крышу, а затем и истекающего кровью Эяля, осевшего на колени. Она улыбается при мысли, что Эяль сильный, его не так-то просто убить. Ей все тяжелее находиться с Эялем на одной территории. Она скрывается в своей комнате, но даже стены ее спальни, в которой она прячется от Эяля, начинают давить, потому что от себя самой спрятаться невозможно. Внутри всё просит его. Внизу живота ноет от непроходящего желания. Все ощущения обострены. Когда он рядом, все тело наполняет жар. Ей хочется быть ближе к нему и в то же время как можно дальше. Ей хочется коснуться его как бы невзначай или даже обнять со спины, прижимаясь ладонями к торсу, и в то же время она до ужаса боится, что это произойдёт. Поэтому старается держаться на безопасном расстоянии. Он не выходит из ее мыслей днём, ни ночью. Она закрывает глаза и видит, как целует его между лопаток, позвонок за позвонком. Она не может больше ни о чем думать. Ее женский организм нещадно требует Эяля. Иногда ей кажется, что она уже готова принять свои чувства и признаться Эялю. И даже если она не получит взаимности, ей все равно станет легче. Однако какой-то один процент, какая-то мизерная её частичка все равно противится, цепко держится и не дает переломить закостенелое убеждение, что они друзья, чувства к нему — табу. Она понимает, что сама загоняет себя в угол. Но поделать с этим ничего не может. Румянец не покидает ее лица, и Эяль все чаще интересуется ее самочувствием, оно его и впрямь беспокоит. Спрашивает, не чувствует ли она давление, температуру, головную боль, одышку или боли в сердце, но Энни неизменно твердит, что с ней всё порядке. Предложения позвонить Авраму она отвергает. Он не исключает, что краснота связана с очевидным нервным напряжением. Он видит, что есть что-то, что очень сильно тревожит ее, и она держит это глубоко внутри, куда не допускает никого. Даже его. Возможно, даже боится заглядывать туда сама. Вместе с тем Эяль, как никогда, чувствует напряжение и между ними. Он ловит на себе её то пылающие, то нежные взгляды, но с великой осторожностью думает о том, что Энни может что-то испытывать к нему. После напрасных попыток перевести их отношения из дружеских в романтические он боится обмануться, боится сам себе подарить надежду. Поздно вечером он стоит у распахнутого окна гостиной с холодным сазераком в руке. Он думает о том, что он знал много женщин, он всегда прекрасно разбирался в них и без труда входил к ним в доверие. Он мог легко очаровать любую, но так и не смог очаровать одну единственную. Энни понимает, что ей всё сложнее контролировать себя рядом с Эялем. Внешние признаки выдают ее. А постоянно учащённое сердцебиение рождает страх, что переживания могут отрицательно сказаться на и без того шатком здоровье. Изо дня в день Эяль видит ее метания, а отношения между ними всё больше накаляются. Порой ему кажется, что, если они нечаянно заденут друг друга, то от степени напряжения полетят искры. Он думает о том, чтобы поговорить с Энни начистоту, вывести на разговор по душам. Но он понимает, что если она действительно погрязла в чувствах к нему, то она не сознается. Просто потому что не готова это сделать. А принуждать ее он не будет. Но однажды Эяль не выдерживает. — Помнишь, я как-то сказал тебе, что можно солгать во имя мира, но сам мир не должен быть ложью, иначе эта ложь сожрёт тебя изнутри? Энни прошибает холодным потом. В каждом слове она узнает себя. Эяль снова прав. Он продолжает: — Я снова вижу это. Тебя что-то мучит, тревожит, лишает покоя, изматывает. Ты не говоришь, в чем дело, но что бы это ни было, в корне этого кроется страх. Ты не сможешь противостоять ему, пока не осознаешь, чего именно ты боишься и почему. Прими это в себе. Не закрывайся, не отталкивай. Что бы это ни было — это тоже ты, это часть тебя. Перестань сопротивляться самой себе. Отпусти себя, neshama. Доверься себе, и тогда, быть может, решение найдется само. Эяль замолкает. По перепуганным глазам видит, что попал в точку. Поэтому он больше не давит, а оставляет её одну наедине со своими мыслями. Застыв на месте, Энни еще долго пытается переварить услышанное. Страх. Чего она боится? Быть отвергнутой? Или вновь открыться мужчине и в очередной раз остаться с разбитым сердцем? Словно киноленту она мысленно отматывает свою жизнь назад. Ей запрещено было пить с мужчинами-объектами, спать с ними и иметь связи с иностранцами. Запрещено было смешивать работу и личную жизнь. Сидя тогда в «Пергаменте» и ожидая, что Эяль войдёт в дверь, она была готова наплевать на все запреты и рискнуть. Эяль тогда не пришёл, и это уберегло ее от возможных ошибок. Однако вскоре судьба предоставила ей новый шанс, которым она воспользовалась, и с того дня ее жизнь начала стремительно погружаться в сущий хаос: пошла наперекосяк и работа, и личная жизнь. Что угодила в паутину, из которой будет сложно выбраться, она поняла довольно быстро. Тогда в Иерусалиме, она уже знала, что запуталась. Она прекрасно видела все недвусмысленные намёки Эяля, и ее душа разрывалась на части. Она тщетно искала в его карих глазах ответ на мучавший её вопрос: «Ну почему ты не пришёл тогда в «Пергамент»? Сейчас всё могло бы быть по-другому. А теперь уже поздно». Она хотела поддаться на его неприкрытый флирт, утонуть в его обжигающих глазах, раствориться вином на его губах, забыться, убежать от всего того, во что успела вляпаться, но у неё хватило ума и силы воли не усложнять всё ещё больше. К тому же, не могла же она иметь отношения с двумя мужчинами сразу? Поступить так с Эялем было бы верхом подлости. Она не могла смешать его имя, его чувства, всё то доброе, что связывало их, с грязью, в которой увязла сама. Как бы она потом смотрела ему в глаза? Она не могла его потерять. Только не его. Он уже занимал особое место в её сердце. Что-то ей подсказывало, что Эяль поймёт, не осудит. Она ошибочно полагала, что чувства можно удержать под контролем, но, став пешкой в чужой игре, полюбила того, кого нельзя было любить. Это смешало все карты. А потом потеряла этого человека, и весь её привычный мир рухнул. Она осталась живой снаружи, но не внутри. Тогда она поняла: чувства лишь мешают. Жить без чувств куда проще, понятнее, безопаснее для себя и других. И гораздо легче выполнять свою работу. А те чувства, которые есть — лучше отрицать. Затолкать, задвинуть подальше, поглубже и сделать вид, притвориться, что их нет. Ведь главное в её жизни — не чувства. А работа. Тогда-то она и выставила между собой и Эялем барьер, выстроила стену, которую теперь сама же не может разрушить. Она запирала в себе чувства к нему на замок, а Эяль все это время терпеливо ждал у закрытой двери ее души. Она стала бездушной машиной для выполнения заданий ЦРУ, у которой из чувств полноценно функционировало только чувство долга. Теперь она боялась открыть этот ящик Пандоры, в котором томились, несмотря ни на что, всё ещё живые чувства к Эялю, зародившиеся тогда в Вашингтоне, а может, даже в Париже. Она боялась вновь встретиться с ними. Встретиться с собой настоящей. Держа Эяля на расстоянии, считая его другом, она на самом деле защищала его. Потому что все, кому она позволяла быть рядом, так или иначе исчезали из ее жизни. А некоторые и из жизни вообще. Она боялась, что если откроется Эялю, то потеряет и его. А Эяля она потерять не могла. Ей было важно, чтобы он был в порядке, чтобы он был жив, пусть и вдали от неё. Потому что он слишком дорог. Он не такой как все, он особенный. Эяль всегда значил для неё нечто большее, чем кто-либо. Умерла она не в лифте на тридцать втором этаже. А гораздо раньше — поздним вечером в доме сестры. А сейчас она боится вновь стать живой. Вновь разрешить себе чувствовать. Она докопалась до истины. Выполнила очередное задание, посильное только оперативнику Уокер, размотала запутанный клубок — она молодец, но что теперь? Слишком тяжело носить это в себе. Ей нужно время, чтобы свыкнуться и понять, что делать, как жить с этой информацией. Впервые Энни думает о том, что была бы не против, если бы Эяля вызвали на работу. Это дало бы ей возможность побыть одной. Однако его телефон молчит. Вместе с тем, она понимает, что теперь, осознав свои истинные чувства к нему, будет волноваться за Эяля больше обычного и сосредоточиться на своих чувствах и мыслях не получится. Ночью она долго не может заснуть. Впрочем, это уже вошло в привычку. В голове пульсирует голос Эяля: «Прими это в себе. Не сопротивляйся. Доверься себе. Отпусти себя, neshama». Она думает о том, почему Эяль вообще заговорил об этом? И только сейчас до неё начинает доходить, что своим поведением она изматывает не только себя, но и его. На следующий день Энни не придумывает ничего лучше, как отправиться на смотровую. Но на этот раз одной. Ей нужно побыть в одиночестве, все хорошенько обдумать. Эяль поначалу резко против. Естественно, не из эгоистичных соображений, а потому что ставшая привычной краснота на ее лице сменилась на бледность, а в глазах виднеются красные прожилки. — Просто… Плохо спала, — объясняет она. — Почему? — Приснился дурной сон, — отмахивается Энни. Эяль это никак не комментирует, но понимает, что сегодня с Энни нужно быть особенно начеку. Он предлагает отвезти ее, а самому подождать у машины, но ее непробиваемое упрямство идти туда одной пересиливает, и скрепя сердце Эяль соглашается. Когда любимая скамейка Энни освобождается, она садится. Перед ней сияющий Купол Скалы, Стена Плача, и сначала мыслей нет вообще. Она просто смотрит на древние сооружения и думает, что, может, зря она сюда пришла? Но чем дольше она там находится, тем отчетливее внутри нарастает чувство одиночества. Чего-то не хватает. Или кого-то. Ведь они с Эялем всегда приходили сюда вместе. Она слишком привыкла ощущать его присутствие. Привыкла знать, что он рядом. Без Эяля эта смотровая ощущается по-другому. И этот город ощущается по-другому. Он словно теряет все краски и становится чужим. Да и мир, кажется, тоже. За эти три месяца они так сроднились, что, кажется, уже стали продолжением друг друга. Единым целым. Сколько раз было так, что один начинает фразу, а другой заканчивает, словно один разум на двоих. — Это судьба, — говорит Эяль. Раньше она не воспринимала эту его фразу всерьез — типичная шпионская уловка, но… что, если это правда судьба? Много ли с кем еще судьба постоянно сталкивала ее на заданиях? Она думает о том, как ей быть со своими чувствами. Она отдаёт себе отчёт, что ее чувства настолько велики, что остаётся либо действовать по принципу с глаз долой — из сердца вон и бежать, причём бежать прямо сейчас, потому что, если она вернётся домой и увидит Эяля, то решиться на побег во второй раз будет уже значительно сложнее; либо открыться Эялю. Вариант оставить всё как есть она не рассматривает совсем: так не получится, это выше её сил. Тут нужно кардинальное решение. Обдумывая вариант побега, Энни понимает, что она может убежать от Эяля, но не от себя. Решит ли это проблему? Эяль уже слишком глубоко вошёл в ее сердце. Однако привыкать к его отсутствию все равно придётся. Когда-нибудь ей все равно придётся уехать и жить своей жизнью. И над этим уже давно пора начать думать, ведь она и так уже долго живёт у него. Но хочет ли она вообще уезжать? Энни тяжело вздыхает. Эяль прав: нужно принять себя. Нужно перестать противиться себе, отпустить сдерживающие рычаги, отключить предохранители, снять ремни безопасности, которые привыкли сдерживать истинные порывы. Открыть свою душу, выпустить чувства, отпустить поводья. Позволить себе быть просто женщиной. Открыть своё сердце и позволить себе любить и быть любимой. Он ведь до сих пор любит её? Всё это так просто в мыслях и так сложно на деле. Устав сидеть, она встаёт и медленно прохаживается. Колышущийся от тёплого ветра подол нежно ласкает лодыжки. Эяль сейчас ждёт ее дома. Она улыбается при мысли о том, как это прекрасно, когда дома тебя ждут. Дома. Дом Эяля стал для неё уже родным. Она знает там каждый уголок. Кроме спальни Эяля. Она была там всего несколько раз. В первый раз сразу после приезда, когда Эяль показывал ей дом, и потом заходила пару раз. Часто заходить туда не было надобности. Эяль как-то сказал, что ту комнату, в которой живёт Энни, он бережёт для сына и надеется, что однажды он ее займёт. В тот момент Энни испытала лёгкий укол вины, будто она занимает его место, и это из-за неё Ави не живет у Эяля, но чувство это было беспочвенным и быстро прошло. Она думает о том, каково это — иметь детей? Да, у неё есть две очаровательных племянницы, но собственные дети — это совсем другое. А хотел бы Эяль стать отцом во второй раз? Перед глазами вдруг возникает, как Эяль с любовью в глазах держит на руках маленькую девочку в пышном платье принцессы. Энни улыбается, потому что уверена, что он был бы замечательным отцом, чего не сказала бы о себе как о матери. Чёрт, осекается Энни, она правда думает о детях? Да ещё в контексте общих с Эялем? Она ощупывает рукой голову: не напекло ли? В это время Эяль не находит себе места. В его сердце острыми шипами вонзается страх, что Энни ушла вовсе не на смотровую. Она ушла, чтобы не вернуться. Он измеряет шагами гостиную, все чаще бросая взгляды на часы и считая, как долго ее уже нет. Он мог бы поехать за ней следом, следить за каждым её шагом, но какой в этом смысл? Хоть он и корит себя, что позволил ей уйти, что отпустил ее, он понимает, что Энни — это Энни. Если она что-то вбила себе в голову, то ее не остановить. Если она действительно решила исчезнуть, то остаётся только принять ее решение. В конце концов Эяль опускается на диван. Он пытается унять панику, взять себя в руки и убедить себя в том, что Энни действительно всего лишь нужно побыть одной — это нормальная человеческая потребность. К тому же с ней что-то происходит в последнее время, она сама не своя. Когда щёлкает замок входной двери, Эяль медленно неверяще поднимается и поворачивается в сторону звука. Он встречает Энни с таким выражением лица, будто видит приведение. Он уже не надеялся увидеть ее в своем доме снова. Энни считывает его состояние и приходит в ужас. Сбросив с плеча соломенную сумку, она спешит успокоить мужчину. Она обнимает его так сильно, насколько может, будто шепчет без слов: «Всё хорошо. Я вернулась. Я здесь». Она запускает пальцы в его волосы на затылке, притягивает его голову ближе, сама не замечает, как сжимает волосы на макушке. Она утыкается в изгиб его шеи так, что подрагивающие ресницы щекочут её. Эяль сначала обнимает ее несмело, потом крепче. Энни чувствует, как он с облегчением выдыхает. Внутреннее чутьё подсказывает, что ее послание получено, и она мягко отстраняется, оставляя руки на плечах. Они вновь так близко друг к другу. Его руки греют талию. Его запах вновь окутывает, кружит голову. Ей так не хочется покидать его объятий и размыкать свои… «Вот, сейчас! — кричит ей что-то внутри. — Безо всяких слов. Просто поцеловать его, и не придется ничего говорить словами, всё и так станет ясно». На мгновение она даже повинуется этому голосу, её взгляд падает на губы, и возникает порыв взять его лицо в ладони и…. Она делает шаг назад. Опускает голову, прогоняя, заглушая в себе это мимолетное желание. Нет, она не сможет. Не сейчас. Она не готова. Успокоившись, она вновь поднимает на него глаза. Ей больно видеть его таким, но всё, что она может — это только извиниться. — Эяль, прости, что заставила волноваться. — Почему ты не брала трубку? — после паузы сухим тоном спрашивает Эяль, до этого молча наблюдавший за ней. — Эяль… Мне жаль, что заставила тебя переживать, но я говорила, я хочу побыть одна. Буря в его душе еще не утихла, но он находит в себе силы хоть и вымученно, но понимающе улыбнуться. — Как погуляла? Энни отвечает не сразу. — Кажется, — начинает она, но медлит, чтобы подобрать слова. — Кажется, я поняла что-то важное. Она проходит в свою комнату и присаживается на кровать. Она чувствует, что её жизнь вот-вот изменится. Нужно только решиться. Сделать всего один шаг. Маленький, небольшой, но такой важный. Признаться.

***

Эяль отмечает, что Энни вернулась умиротворённой, ее как будто подменили. У неё пропала нервозность и дёрганность. Она смотрит на него ровным взглядом. Он не задаёт больше вопросов, он просто рад, что прогулка в одиночестве действительно пошла ей на пользу. Однако он чувствует, что её душу по-прежнему что-то тянет. Энни и сама замечает, что её взгляды на него изменились. Если раньше она рассматривала его украдкой и резко отводила глаза, стоило ему посмотреть в ответ, то сейчас она спокойно скользит взглядом по нему и спокойно остаётся с Эялем в одной комнате. Но всё это длится всего пару дней — ровно до того момента, пока она не вспоминает, что должна признаться. Даже когда решение принято, воплотить в жизнь его не так-то просто. И Энни вновь забирается в свою ракушку. Она прикидывает, в какой момент это лучше сделать, как и что сказать. Но все варианты её не устраивают. Снова начинается зашкаливающее волнение, напряжение, потому что время идёт, а она так и не сдвинулась с места. Отношения между ними вновь становятся натянутыми. А еще ей совершенно не хочется думать о том, куда бы она могла отправиться после отъезда. И уезжать из этого дома тоже. Эялю кажется, что Энни ещё больше уходит в себя и отдаляется. Легкий румянец на щеках никуда не исчезает, и Эяля это беспокоит. Энни длительное время явно что-то тревожит, и это может негативно отразиться на ее сердце. Его не покидает ощущение, что Энни хочет ему что-то рассказать. Возможно, как раз о том, что гложет ее. При этом Эяль всё еще не сбрасывает со счетов и то, что она решила уехать. Она либо ждёт подходящего момента, либо ищет подходящие слова. Либо и то, и то другое. Заводить разговор первым Эяль не торопится. Он ждёт, пока Энни созреет и заговорит сама. А Энни даже не представляет с чего начать. Она, Энни Уокер, великолепный оперативник ЦРУ, чьим главным оружием является слово, владеющая всеми психологическими приемами и способная найти общий язык и склонить к содействию любого нужного ей человека, не может найти нужных слов, чтобы сказать о своих чувствах мужчине, который ей нравится. Она сама уже слишком устала от этого состояния неопределенности. От самой себя. От постоянного огня, который заполняет нетушимым пожаром всю грудную клетку. От навязчивых, непрошенных желаний, которые пробуждает в ней одно только присутствие мужчины, которого она привыкла считать другом. Она понимает, что чем дольше тянет, тем сильнее изводит себя и изводит его. И всё запутывается еще больше. Но она забыла, как проявлять свои чувства. Сама себе когда-то заблокировала доступ, а пароль забыла. А тут, как назло, или наоборот, к счастью, — Энни уже не знает — Эяля вызывают на задание. Он уходит с тяжёлым сердцем: когда он вернётся, ни Энни, ни её вещей в его доме может уже не быть. Энни одновременно и рада, и расстроена. Рада, что важный разговор по объективной причине откладывается. Однако пока Эяля нет, её сердце не на месте от беспокойства. Царапины и ссадины на лице — не самое страшное, что может с ним случиться. Она надеется, что он сможет абстрагироваться от «домашних» проблем и всецело сосредоточиться на задании. Вдобавок снедает жгучая ревность из-за того, что Эялю придётся с спать с другой женщиной. Ривка беспринципна, для неё любые методы хороши, если они помогают успешно выполнить задание. Энни тоскует. Она подходит к его спальне, отворяет дверь, и, стоя в проёме, долго изучает его комнату, не решаясь войти. Это самая неизведанная комната в его доме для неё. Там порядок, всё на своих местах, всё очень чисто, аккуратно, лаконично, всё только самое необходимое. И фотография сына на тумбочке. Она осторожно ступает на запретную территорию и берет рамку с фотографией, всматривается. В лице Ави угадываются черты Эяля. Она грустно улыбается: Ави даже не догадывается, насколько удивительный человек его отец. Она ставит фото на место, подходит к шкафу, открывает, и её взору открываются много-много рубашек разных цветов и оттенков на все случаи шпионской и обычной жизни. Она снимает вешалку с одной из них и проводит кончиками пальцев по воротнику, зная, что он касался его шеи, которой так сильно хочет коснуться губами она. И не только. Она много раз представляла, как расстёгивает пуговицы и следом целует его тело. В надежде найти его запах она подносит рубашку ближе к носу, но чувствует только запах стирального порошка. Когда Эяль возвращается, она осматривает его лицо на предмет царапин и, убедившись, что их нет, обнимает его. Она прижимается всем телом: ей важно чувствовать Эяля. Важно знать, что он цел и невредим. Она обнимает его и не знает, что перед тем, как отомкнуть замок, Эяль остановился перед дверью и морально подготовился к чему угодно: Энни дома, Энни нет, узнать, что у Энни был приступ. Но Энни дома, всё в порядке, она встречает и искренне выражает своё беспокойство. Он слышит уже привычное её: — Иди в душ. Я разогрею обед. Стоя под прохладной освежающей водой, он понимает, что слишком устал от её качелей. Он не знает, чего от неё ждать в следующую минуту. Это дико выматывает. Ему нужна определённость, какой бы она ни была. Но если Энни все ещё здесь, значит, сбегать не собирается. Значит ли это, что она… ? Все эти её взгляды… Неужели она правда…? Всё говорит об одном, но всё же он не рискует обольщаться. Энни и сама устала. Ее сердце бьётся так сильно, когда он рядом, что ей даже тяжело дышать, а внутреннее напряжение нарастает порой до тошноты. Она пытается оправдать это своим заболеванием, хотя сама прекрасно понимает, что миокардит не причём. — Давай позвоню Авраму? — предлагает Эяль, но в его голосе звучит стальная решимость сделать это безотлагательно даже без её согласия. — Не нужно. Все в порядке, — отказывается Энни, понимая, что ничего не в порядке, и ее лекарство стоит прямо перед ней с телефоном в руке и практически бесится от ее упёртости. Саму её трясёт. Она не знает, кого успокаивать в первую очередь: его или себя. — Подождём пару дней. Возможно, это из-за жары или магнитных бурь. Она пытается тянуть время, но, судя по лицу Эяля, врать у неё получается из рук вон плохо, и тогда добавляет: — Если будет так же — позвонишь. Эяль смотрит на неё очумевшим взглядом: она серьезно или притворяется? Похоже, у неё проблемы не только с сердцем, но и с головой. Он предлагает хотя бы самому послушать сердце, но Энни наотрез отказывается. Эяль в недоумении разводит руками, он ничего не понимает. В порыве эмоций он переходит на ругательный иврит. Энни лишь ставит локоть на стол и устало закрывает ладонью глаза. — Энни, — безапелляционным тоном предупреждает он. — Два дня. И я звоню. С сердцем не шутят. Чёрт. Она и сама это знает. Сама понимает, что за два дня вряд ли что-то изменится. Но так она выиграла хоть какое-то время. «Два дня», — звенит в ушах. У неё есть два дня, чтобы покончить с этим. После разговора остаток дня Энни откровенно избегает Эяля. Он же всегда старается ненавязчиво находиться где-то поблизости. Потому что боится услышать хрипы. Потому что боится не успеть.