Его просто невозможно терпеть

Наступил всеми любимый и ненавидимый праздник - день Святого Валентина. Для парочек это лишний повод порадовать друг друга, для истинных одиночек - обычный день с кучей лишней мишуры, а для влюблённых тайно - день надежды или разочарования, шанс. В университете старались не акцентировать внимание на дате, но местами висели украшения, сделанные активистами, а то тут, то там дарили праздничный шоколад. Чуя ожидал уже чего угодно от Осаму, но именно сегодня тот ничего не делал. Даже обидно. Ранее Рюноске написал в мессенджере “Доброе утро. Собираюсь признаться Накаджиме. Если что, позволишь переночевать на ковре в вашей с Осаму комнате?”. Накахара переживал за друга, но верил в него. И ответил, что, конечно, не будет против, если что-то пойдёт не так. Редко его друг был таким решительным, но в данной ситуации это было взвешенное решение. Не то что бы Акутагава часто откровенничал, но заметить его симпатию к Ацуши можно было сильно раньше нынешнего февраля, а пару раз он и сам рассказывал о том, что не знает, что делать. Дадзай, сидящий рядом, если и переживал о чём-то, то не показывал. По лицу его никогда ничего не скажешь, если честно. Так же общается с преподавателями, одногруппниками. Ужас начался, когда одна из их одногруппниц - Бэнико - на перерыве подошла к Осаму и попросила отойти вместе с ней в зал библиотеки. Бэнико хороша: она одна из красавиц курса, достаточно умная и общительная девушка, замстаросты другой группы. Чуя почувствовал небольшую нехватку воздуха, когда двое ушли в обозначенное место. Нет, Осаму не должен ответить на её признание, формально они встречаются (пусть все вокруг и знают, что это на спор). Дадзай не мог нарушить условия спора. Но.... кто его знает. Будет ли это нарушением правил? Накахара сел на подоконник с подписью “не садиться на подоконник”, потому что ноги немного подвели. И вот Бэнико и Дадзай возвращаются, оба улыбаются и о чём-то говорят. - Я очень рада! - Как и я, Бэнико, - с милой улыбкой отвечает Осаму. - Я ещё напишу тебе, - утверждает девушка. - Да, хорошо, спишемся. Нет. Нет, нет, нет. Он согласился.... Чуя всё понимает, а потому не остаётся в стороне, наблюдая за чужой радостью. - Поздравляю, - в голос трудно вложить радость, но он пытается. - С чем? - недоумевает Дадзай. - Бэнико хорошая. Я рад, что вы вместе, - или не очень рад, но ведь друзья так говорят? - Что? Она попросила помощи с поиском информации по диплому. - А, - только и может ответить Накахара, - ладно. После этого день проходит для Чуи довольно неловко. Уже привычное возвращение в общежитие вместе с Дадзаем становится для него испытанием на стрессоустойчивость. К счастью, у соседа что-то щёлкает в голове и он разворачивается со словами: - Ты иди, не жди меня. И ладно, это неожиданно, но даёт немного пространства для вдоха. Даже в комнате общежития Накахара продолжает думать. Чуя бы собрал вещи и уехал к сестрице, но нет. Квартира сестры для него - это то место, в котором его всегда приютят, согреют, накормят и дадут поплакаться в подушку или мягкое плечо. Коё уже пару лет как выучилась на преподавателя литературы и жила отдельно, но Накахара помнит то, как она вытаскивала его из эмоциональных ям в те годы, когда он в порыве максимализма отрицал чужую помощь и закрывался в себе как мог. В последнее время они чуть реже списывались, потому что сестрица начала строить свою личную жизнь, а Чуя старался этому не мешать. Коё заслуживает найти ту единственную, что станет ей такой же опорой, как и она сама для всех в своём окружении. Она всегда поддерживала Накахару, но сейчас не был крайний случай. Он должен попробовать справиться самостоятельно. После небольшого погружения в воспоминания мысль сбежать из общежития просочилась сквозь стены и исчезла. При этом навалилась какая-то странная усталость, поэтому Чуя прилёг на кровать и, что не странно в таком случае, задремал. Разбудил его звук открывающейся двери, которую открыл Осаму. В руках он держал пакет из магазина. - Привет, спящий красавец, прости, что разбудил, - с небольшой улыбкой произнёс пришедший. - Да не, я не спал, - заявил Чуя, сидящий на кровати в мятой футболке и с растрепавшимися волосами. Дадзай хихикнул в ответ на это и, подойдя к столу, достал из пакета вишнёвый сок и несколько разных шоколадных батончиков. - Вижу, что ты сегодня как-то приуныл, предлагаю это исправить, - при этом Осаму установил зрительный контакт с уже проснувшимся Накахарой. - Я не “приуныл” Получалось почти смешно, ведь шло уже второе отрицание подряд. - Как знаешь. Но я предлагаю посмотреть фильм, если у тебя нет других планов. - Ну давай, - удивился Чуя. - Сегодня день всех влюблённых, поэтому и фильм я выбрал романтический. Предлагаю посмотреть “Бойцовский клуб”. Ха, очень смешно. - Ты прикалываешься? - Нет, что ты! Шучу, конечно, но давай посмотрим его. - Окей, я не против. Ребята быстро подготовились к киновечеру. Принесли свои кружки, задёрнули шторы (“для атмосферы”, как выразился Дадзай), расположились на кровати Дадзая, которая была заправлена, в отличие от Чуиной, поставили ноутбук на стул. Накахара не смотрел “Бойцовский клуб”, лишь слышал те самые приколы про первое правило бойцовского клуба. Каким бы большим ни был его скепсис сначала, к середине фильма он был настолько увлечён, что не отвлекался на окружающий его мир. И не заметил, как Дадзай с другого конца кровати сдвинулся на её середину и время от времени поглядывал на заинтересованные голубые глаза, беспорядочно лежащие рыжие волосы, немного наклонённую к экрану фигуру. Последняя сцена выбила дух из груди Чуи. Только когда пошли титры, он начал по чуть-чуть возвращаться в мир реальный. Накахара повернул голову влево и увидел Осаму. В карих глазах отражался экран, но блеск в них был вовсе не той природы. Он немного наклонил вбок голову и слегка прищурился. Дадзай провёл рукой по медным прядям, положил руку на скулу Накахары и поцеловал. Сначала это было нежное соприкосновение губ, потом такое же. Чуя очнулся лишь в тот момент, когда давление усилилось. Он на рефлексах оттолкнул Осаму на кровать. Это могло бы выглядеть иначе, если бы в этот момент Чуя смотрел с обожанием на своего соседа. Но в голубых глазах горела паника, а краснота покрыла не только лицо, но и шею. Дальше всё произошло очень быстро. Накахара подскочил, схватил свой всё ещё не разобранный после учёбы рюкзак и выбежал за дверь как был - в домашней футболке и спортивках. Про носки вспоминать времени не было, поэтому ушёл босиком. Дадзай не стал его останавливать. Чуя - это катастрофа, стихийное бедствие в человеческом теле. Его чувственность проявлялась не только в дружелюбии, но и в способности взорваться в момент сильного стресса, поэтому стараться прекратить разрастающуюся бурю себе дороже. На душе снова было пусто.

***

Федя заходит на кухню, чтобы сделать себе ещё одну кружку чая. Ночь - его зона комфорта, в это время людей хоть немного меньше, чем днём. Но в три часа ночи здесь почему-то сидит Дадзай. Достоевский бы прошёл мимо, но любопытство подталкивает его к разговору: - Я не собираюсь говорить по душам, но почему ты здесь? - задаёт вопрос Фёдор. - Праздный интерес? - в голосе Дадзая равнодушие. - Пожалуй, - честно, хоть и уклончиво, - но тебя это волнует? Я хороший слушатель. - Знаю. Лишь бы это не сыграло со мной злую шутку, - Дадзай хочет что-то сказать, но с крысой нельзя расслабляться. - Как знаешь, - Фёдор не настаивает, это не в его характере. Достоевский берёт кружку и собирается выходить, но голос Дадзая останавливает: - Стой! Мне бы хотелось поговорить. Но это останется между нами. В ином случае... - он не договаривает, но взгляд выражает его мысли достаточно ясно. - Конечно, - отвечает Фёдор, садясь на стул с другой стороны стола. Какое-то время они оба молчат. Федя не сбивает собеседника с мысли, а Дадзай формулирует то, что хочет сказать. Наконец, он начинает: - Сегодня я ошибся, но это не основная проблема. Фёдор лишь взглядом намекает продолжать. - Я не знаю, как любить, как проявлять любовь. Мне не понятно, что я чувствую. Чуя мне дорог, но возможно отношения просто не для меня. - Дадзай надеется, что не пожалеет об этом откровении. - Понимаю тебя, - на удивление учтиво начинает Достоевский. - Можешь со мной не соглашаться, но я считаю, что любовь приводит человека к Богу. В любви ты можешь раскрыть лучшие свои качества, показав Господу своё смирение. В отношениях ты принимаешь другого таким, какой он есть, веришь ему. - Не стоит читать мне проповедь, - язвительно говорит Дадзай. Он знает, что считается правильным, но никогда не мог следовать этому. - Я пережил то, что испытываешь ты сейчас, - настаивает Достоевский Ответная откровенность? Эта ночь становится всё более необычной. - Николай? - в одном лишь имени звучит вопрос. - Ты меня понимаешь, - отвечает Фёдор. Он не улыбается, но взгляд словно смягчается. Когда их поток только поступил на первый курс, Достоевский сторонился всех. Вежливый, но равнодушный, он не заводил себе друзей. Даже те ребята, что начинали с ним общаться по своей инициативе, со временем перестали поддерживать общение с человеком, который к этому не стремится. Так было со всеми, кроме Николая Гоголя. Гоголь очень социальный и невероятно непробиваемый человек. Он всегда находится в центре внимания, выглядит как клоун и творит всё, что ему в голову взбредёт. Николай знает почти всех студентов и преподавателей, с каждым общается одинаково дружелюбно, несмотря на реакцию собеседника. Дадзай учился в другой группе, но мог наблюдать на поточных лекциях и на перерывах взаимодействие Достоевского и Гоголя. Было даже забавно видеть, как Коля раз за разом подсаживается и пробует заговорить с нелюдимым одногруппником. Непонятно, почему он так прицепился к Фёдору, отталкивающему одним своим видом. Но со временем стало видно, что Достоевский оттаял, а к концу первого курса нельзя было представить их друг без друга. - И как ты понял, что любишь? - задаёт вопрос Дадзай, надеясь, что это поможет понять ему себя. - В моей жизни появился кто-то нужный. Коля... освещает мою жизнь, - уголки губ Феди слегка приподнимаются в улыбке, - с ним я становлюсь лучше. Мне интересно и легко общаться с ним, потому что Коля принимает меня таким, какой я есть: холодным, жестоким, манипулятивным, эгоистичным. Он стремится к свободе, но выбирает меня. Я верю, что он предназначен мне судьбой. Последние слова оседают в воздухе и наступает тишина. Достоевский встаёт со стула и уходит, не оглядываясь на озадаченного собеседника.