Монтекки и Капулетти

POV Гермиона Даже для Гермионы, которая знала Гарри с тех пор, как она была тощим, беспризорным ребенком с потертыми коленями, Гарри выглядела в тот момент столь же поразительно дьявольски внушительной, как и сам Люцифер. Заняв затененный угловой столик в самой глубине трактира Аберфорта «Кабанья голова», даже завсегдатаи, казалось, подсознательно обходили ее маленький участок. Нетрудно было понять, почему. Откинувшись на спинку стула, одна рука перекинута через спинку красного кожаного сиденья, между губами балансирует зажженная сигарета, в свободной руке - стакан огневиски, изо рта вырываются струйки дыма, а глубокая тень от нехватки и от света свечей еë неестественные глаза, такие зеленые, такие яркие и острые, сверкали, как огонь камина. Гарриэтта теперь приобрела острые черты лица и стала выглядеть не истощенной негодяйкой, а скорее греческой богиней. Все безумие Диониса. Волосы больше не заволакивали ее, все еще такие же растрепанные, как и всегда, не съедали ее маленькое тело целиком одним жадным укусом, а заставляли ее казаться всë больше, больше, неуправляемой и вышедшей из-под ловушек и ограничений. Да, Гарри действительно была внушительной фигурой, способной одним сардоническим взглядом оживить инстинкты многих мужчин и женщин, но Гермиона видела ее улыбку с ямочками, такую ​​прекрасную, широкую и честную, как будто, это маленький дьявол на перекрëстке. Картина, которую она рисовала, казалась не столько впечатляющей, сколько душераздирающей. Еë подруге, ее дорогой, любимой подруге было больно. Глубоко. — Откуда я узнала, что ты будешь здесь? — сказала Гермиона, подъехав к столу и волоча по пути стул, чтобы сесть напротив Гарри. Между ними, на круглом столе, стояли две бутылки огневиски Розмерты Роял, одна уже пустая, а Гарри глубоко погрузилась во вторую. Гермиона вздрогнула. После войны все они, каждый, нашли способ справиться с воспоминаниями. Рон спал без дела, живя исключительно моментом, принимая поспешные решения – его единственный метод выбора. Гарри пила, как моряк, курила, как дракон, и исчезала на несколько недель подряд, а мопед Сириуса был ее единственной компанией. Сама? Ну, а если Гермиона время от времени курила или нюхала пучок волшебной пыли, кто мог сказать? Либо так, либо проснуться посреди ночи, крича во все горло, будучи уверенной, что она вернулась в тот богом забытый особняк Малфоев. У каждого из них теперь были свои демоны, и у всех были свои пороки, с помощью которых можно было их успокоить. Гарри не удосуживалась встретиться с Гермионой до последней секунды, сбивая ее с толку. Что? Пятый, шестой, седьмой напиток за вечер? Прежде чем она швырнула стакан обратно на стол из красного дерева, сделав одну длинную затяжку сигаретой, так что, когда она говорила, казалось, будто дым клубился вокруг слов, сжимаясь, как гадюка. «Вы когда-нибудь пробовали заняться гаданием? Ой, подождите…» Гермиона не винила Гарри ни в том, что она пила, ни в курении, ни в долгих одиночных поездках, ни в зачастую саркастическом и едком тоне. Вещи, которые Гарри видела, делала, была свидетелем, имея в себе душу Волан-де-Морта… Что ж, Гермиона понимала часто циничный и насмешливый взгляд Гарриэтты на мир, и теперь, что ж, если кто-то и заслуживал злиться, так это она. Судя по тому, что Гермиона обнаружила неделю назад, после того, как Гарри заметила маховик времени и вылетела из дома, не обернувшись, она тоже была бы зла, обижена и настроена враждебно. Не каждый день обнаруживаешь, что группа волшебников и ведьм, укравших у министерства маховик времени, похитила тебя из кровавого прошлого. Судя по тому, что Гермиона смогла собрать воедино, когда кризис бесплодия в волшебном мире начал проявляться, усыновление резко возросло. Ни один хороший маленький чистокровный род не хотел, чтобы их имя вымерло. Конечно, там, где есть возможность, немногие избранные попытаются нажиться на дилемме. Магглорожденные оказались привлекательной копилкой. На основе шокирующе плохих записей прошлого, смешанных с легкостью волшебника, манипулирующего маглом, родился приют миссис Блумерс для одаренных детей. План, несмотря ни на что, был гениальным. Вернитесь в прошлое, отыщите несколько магглорожденных детей из более бедных семей, семей, которые не будут пропущены или восприняты всерьез ни волшебниками, ни маглами, замаскируйте себя под маггловских авторитетов, таких как социальные работники, запугайте родителей, отдавая ребенка, прыгайте обратно и зарабатывайте приличную монету за свои усилия. Судя по статьям министерства и новостям, которые читала Гермиона, все это оказалось прибыльным, если учесть три миллиона золотых галеонов, конфискованных из хранилищ миссис Блумерс. Министерство пыталось исправить ошибку, собрав ту небольшую документацию, которая хранилась в приюте, и забрала детей, отправив их обратно в их законное время и в семьи, но не всех детей удалось найти из-за того, что миссис Блумерс сбежала из длинной руки приюта, и забрав с собой половину записей. Гарри, конечно, была одним из бедных детей, забытых и брошенных. После этого со стороны Гермионы все стало лишь догадками. Увидев саму коробку, увидев, что было внутри этой банки, и наложенные на нее чары, Гермиона могла догадаться, что каким-то образом Лили и Джеймс нашли настоящее свидетельство о рождении Гарриэтты, большинство из тех, что были переданы приемным семьям миссис Блумер — подделка. Сделав это, они увидели все таким, какое оно было. Гермиона подумала, что, поместив в коробку маховик времени, если бы они пережили столкновение с Томом Риддлом, они бы забрали Гарри обратно в свою семью. Если они не выживут, они планировали, что Гарри или Ремус и Сириус найдут этот ящик, сами узнают правду и с помощью этого проклятого маховика времени отвезут Гарри домой. Они хотели, чтобы у нее была семья, с ними или без них. — Очень смешно, Гарри. Скажи мне, когда ты собираешься...? И именно поэтому она была здесь. Гермиона знала Гарриэтту. Возможно, слишком хорошо. Гарри была эмоционально холодной. Арктической. Упрямой. Негибкой. Вспыльчивой. Непростительно прямолинейной. Скорее всего, подожжет вас, чем потрëт вам спину и скажет, что все будет хорошо. Полная нигилистка. Но под всем этим, глубоко погребено большое сердце, сердце, которое чувствует слишком многое. И, как Лили и Джеймс, Гермиона считала, что Гарри заслуживает семью или, по крайней мере, шанс ее иметь. Гарри, с ее большим пессимистическим умом, не могла увидеть в этом шанса на то, чего она всегда хотела. Семья. Итак, Гермионе придется заставить ее увидеть все таким, какое оно есть на самом деле, а это непростая задача, учитывая человека, с которым она имеет дело. Затем, когда Гарри потянулась за бутылкой огневиски, сняла крышку и налила стакан почти до краев, Гермиона получила представление о том, насколько трудной будет эта задача. Никто не был такой упрямой, как Гарри. «Я не понимаю, что вы имеете в виду. Я искала имена, я получила имена. Готово?Готово». Гермиона недоверчиво и раздраженно фыркнула. Голос Гарри был молчаливым, отчужденным, лицо очерченным и отстраненным, но с Гарри это было похоже не всë. С ней приходилось читать между строк. С ней оставалось невысказанным то, что нужно было услышать. Прямо сейчас? Она скрывала свою боль за пеленой густой апатии и безразличия. Честно говоря, Гермиона тоже купилась бы на этот поступок, если бы не видела, как побелели костяшки пальцев Гарри, сжимающие ее стакан. — Что? Гарри, они твоя семья! Настоящая семья. Кровь. Неужели для тебя это что-то значит? Гарри поднесла стакан к губам, прищуренные глаза пристально смотрели на Гермиону, когда стакан наполовину замерз. Честно говоря, Гермиона уклонилась всего на дюйм от иссушающей холодности этих тревожных глаз. «Лили и Джеймс были семьей. Они мертвы. Ремус и Сириус были семьей, и посмотри на это, они тоже мертвы. Я и семья, кажется, равны только в смерти, Гермиона. Я пришла к пониманию и принятию этого. Чего я не понимаю, так это почему это так важно для тебя. Почему ты заставила меня посмотреть? О, Гарри, тебе не любопытно? Ты, конечно, хочешь знать? Просто взгляни, какие проблемы это может вызвать? Каждый, Мерлин, черт возьми, это были одни и те же чертовы вопросы. Почему бы тебе не вложить эту энергию в свою семью и не позаботиться о моей?» Сердце Гермионы дрогнуло, под глазом дернулся всего один судорогой, и на мгновение ее нижняя губа задрожала. Это было быстро, как вспышка, но Гарри, та ещё наблюдательная сучка, которой она была, уловила бóльшую часть, если не все, оживленную игру Гермионы. Нахмурившись, Гарри осторожно опустила стакан на стол, склонив голову к Гермионе. «Гермиона?» Глаза Гермионы закрылись, она глубоко вздохнула и снова открыла глаза. Она знала, что Гарри не имела это в виду, на самом деле, она не знала, Гермиона не сказала ей, на самом деле солгала ей, и ее едкие замечания были такими же, какими они всегда были, щитом, используемым для отпора ее собственным дискомфортом, реакция социально отсталого человека, который, не по своей вине, провел большую часть своего социального информативного детства, запертым в окровавленном чулане и голодая. Это была не ее вина, но, конечно, даже когда Гарри этого не хотела, она ударила по мячу слишком близко к дому. Наконец каким-то образом Гермиона нашла в себе силы ответить, хотя ее слова казались осколками стекла, разрезающими ее горло в клочья. — Они ушли, Гарри. Я солгала. Я… я опоздала. Смех, вырвавшийся из уст Гермионы, был чем-то сломленным, жалким, полусумасшедшим. «Они даже не добрались до Австралии. Произошла авиакатастрофа… Чертова авиакатастрофа. Я так волновалась по поводу Пожирателей Смерти и магии, что никогда не ожидала, что это произойдет». Ее родители умерли. Ушли. Просто так. После всего, что сделала Гермиона, забыв о них, отослав их, просто чтобы они могли жить, и они погибли в чертовой авиакатастрофе! Несколько дней она рыдала и плакала о них. В другие дни она выла от кровавой иронии всего этого. После войны Гермиона отправилась на поиски своей семьи. Она вернулась с улыбками и смехом, сказав, что они, ее мать и отец, остались в Сомерсете, и она время от времени навещала их. Это было шесть месяцев назад. Она жила с этим шесть месяцев. Возможно, Гарри была не единственной, кто прятался от боли. Возможно, каким-то косвенным образом она пыталась дать Гарри шанс, которого у нее больше никогда не будет, шанс увидеться с матерью и отцом. Возможно, это было эгоистично с ее стороны, она использовала Гарри как своего рода проводник, чтобы выжить, но, потеряв собственных родителей, зная, что она отдала бы все, что угодно, чтобы увидеть их снова, обнять их хотя бы еще раз, Гермиона думала, что знает, что Гарри почувствовала бы, если бы никогда не воспользовалась этим шансом, когда стала старше и оглянулась назад, когда сожаление поглотило бы ее. «Может быть, именно поэтому я так настаивала. Я просто подумала… то есть, если бы я могла уговорить тебя встретиться с твоей семей, возможно, это облегчило бы боль от осознания того, что я не смогу увидеться или пойти к своей матери или отца... Я знаю, это эгоистично и эгоцентрично, но... В редком, очень редком для Гарри проявлении публичной привязанности она протянула руку через стол и крепко сжала предплечье Гермионы. «Гермиона, это всë, кроме этого. Ты хотела, чтобы у меня было то, чего у тебя не было. Я не могла и мечтать о лучшем друге, чем ты». А потом все закончилось, ее рука скользнула обратно на ее собственную сторону стола, и Гермиона могла визуально видеть, как охранные чары Гарри снова поднялись. Даже с Гермионой, возможно, ближайшей подругой Гарри, Гарри никогда не могла полностью расслабиться, отказаться от контроля, и это действительно было так горько и трагично. Было ли это ее жестоким воспитанием? Были ли это постоянные избиения, которым ее подвергала жизнь? Были ли это годы, когда Том Риддл был в ее голове? Гермиона не знала, но даже в толпе людей Гарри всегда казалась такой… одинокой. Семья могла бы это изменить. Гермиона знала, что это возможно. Она надеялась, что так и будет. Гарри, наконец, отпустила свой стакан и затушила сигарету в пепельнице, пока она сунула руку во внутренний карман кожаной куртки. Она вытащила лист бумаги, состаренный, в портретном стиле, и Гермиона знала, хотя и не могла видеть лицевую сторону, что это фотография пары и ребенка. Почти нежно Гарри провел большим пальцем вперед и назад, прикрыв глаза и не мигая. «Маховики времени — это путешествие в один конец. Я ухожу, пути назад нет».