Вредные советы для Картошки

      Я был наслышан о действии алкоголя. О том, что он дарует окрылённость на пару с бесстрашием — и раскрывает всё то, что человек прячет глубоко в себе. Но именно этим он так и опасен. — Прости, дядюшка, — бормочу я, решительно входя в его спальню, — если ты увидишь мою нелицеприятную сторону. — Прощаю, — раздаётся незамедлительный ответ, и я вздрагиваю, забыв зачем вообще я к нему вошёл.       Опускаю взгляд и вижу свои грязные кеды, которые я испачкал, пока пробирался домой через задний двор. Почему-то один только их вид заставляет почувствовать грязь изнутри.       Спустя какое-то время решаюсь поднять лицо и посмотреть на дядюшку.       Он сидит за рабочим столом в углу комнаты, справа от изножья кровати. Экран ноутбука — единственный источник света. Он едва освещает минималистичную комнату со стандартным набором мебели: кровать, прикроватная тумбочка, стол, стул и встроенный в стену шкаф. Очень в стиле Главаря банды — ничего лишнего.       Мне тяжело стоять прямо, и я невольно облокачиваюсь на стену. Робкая, неосуществимая надежда — что меня подхватят и удержат в крепкой хватке, не дав упасть — ранит больнее ножа. Видимо, это отражается на моём лице, и мужчина в домашних спортивных штанах и с обнажённым торсом поворачивается ко мне на стуле: — С тобой всё в порядке? Тошнит?       Его голос звучит словно издалека, но всё так же спокойно, как и всегда. С ноткой родительской тревоги — но этого недостаточно, чтобы я снова играл в послушного пасынка.       Поэтому я молчу, рассматривая его сильные, с едва намеченным рельефом, но для «Короля волков» на удивление неширокие плечи. Замечаю, как утончённо выглядят линии ключиц. А бледная кожа, кажется, мерцает в холодном свете экрана. Ничего такого. Но я невольно отвожу взгляд и бормочу: — Простудишься.       Что-то в его лице меняется, и я сразу же осознаю, насколько же неуместны были эти слова. Мой разум чист и не затуманен — но он уже не принадлежит мне.       Неужели я настолько добрый. Или, правильнее сказать, бесхребетный?.. Даже когда мои колени дрожат, а тело по инерции сползает вниз по стене, я всё ещё переживаю за него. «Это тебе для смелости», — всплывает в памяти женский голос. Но я не понимаю смысл этих слов. Я не чувствую ни капли смелости. Впрочем… ни капли стыда тоже. Только тошноту.       И это обещанная свобода?.. Чёрт. А я ведь не за этим лез в бутылку.       Хотя… для чего мне всё это? Чтобы не покраснеть, когда вывернет — прямо перед дядюшкой?       Всё перед глазами расплывается и темнеет, словно я теряю сознание или— ***       Я прихожу в себя от тошноты, подступившей к горлу. Но облегчённо выдыхаю, чувствуя, как она медленно, но верно отступает.       Комната в полумраке плывёт перед глазами, всё ещё освещаемая неярким источником света от экрана. Пытаюсь сфокусировать взгляд на обнажённой мужской спине. Дядюшка сидит, чуть ссутулившись, словно под тяжестью невидимого мной бремени. Редкое зрелище — увидеть главаря банды таким… уязвимым?       Он не замечает, что я уже в сознании. Я тоже не подаю виду. Хочу остаться так — неподвижным, в полутьме. В пространстве, которое мы делим вдвоём в этом тесном помещении.       Его постель втягивает меня в мягкость, и я растворяюсь. «Его постель».       Прокручиваю эту фразу в голове снова и снова как заезженную пластинку. Будто в этих словах кроется какое-то откровение или просто ключ к тому, почему меня до сих пор не отпускает. И почему я всё ещё иду на безумства. И как так получилось, что я готов на всё, лишь бы… собственно, что?       Голова идёт кругом. Мысли обрываются. Я ловлю себя на том, что уже и не помню, о чём думал секунду назад. «Точно… постель дядюшки. Всё та же, как и всегда. Но почему же я чувствую себя в ней… чужим?».       Передо мной невольно всплывают обрывки воспоминаний, которые, казалось, забыты уже навсегда.       

***

      С безмолвным криком вскакиваю в своей детской кроватке. Стоит глубокая ночь. В глазах — слёзы, в горле — ком. Мне страшно и одновременно печально от неясного кошмара, заставившего всё моё тело сжаться в тугой комок. Монстров в этот раз не было. Только женский силуэт с длинной копной рыжих волос, удалялся от меня всё дальше и дальше. Я тянул к ней руки, звал, но… проснулся абсолютно один.       И вот я неуклюже крадусь в другую комнату, чтобы забраться к дядюшке под одеяло и прижаться к его большому тёплому телу. Только так мне не страшно.       Хочется сказать: «Ты ведь не оставишь меня?». Но получаются нечленорараздельные звуки.       Остаётся лишь ухватиться за край кровати и с трудом на неё влезть. В нос бьёт резкий табачный запах. Я сначала морщусь, но потом делаю глубокий вдох и утыкаюсь в его подушку, вытирая слёзы. Постепенно приходит умиротворение. Кажется, теперь я в безопасности. Но всё равно хочется быть ближе. Чтобы быть уверенным, что никогда не увижу его удаляющуюся спину. «Прекрати ныть, — поучал меня в детстве дядюшка. — Если чего-то хочешь, хватайся за это обеими руками».       Я тянусь к его темным спутанным волосам. «Мама… Мама».       —Мама!       — Я здесь, — слышу тихий шёпот и резко открываю глаза. Передо мной — до боли нежно знакомое лицо и… О нет! Мои пальцы, запутавшиеся в его темных, уже с проседью, волосах. В смущении резко отдёргиваю руку, невзначай проведя кончиками пальцев по его шее и линии подбородка.       На мой вопросительным взгляд он шепотом отвечает: — Ты звал меня во сне… Кошмары?       Я сглатываю и резко качаю головой, стараясь не прогнать это мимолетное тепло из детства, когда мы вот так вот спали вместе. «Вместе?»       Вдруг осознаю — мы лежим с ним под одним одеялом. Совсем как раньше, когда я приходил к нему ночью — весь зарёванный, но тихий, лишь бы он позволил мне прилечь рядом. Теперь же мы — лицом к лицу. Не то, чтобы близко, но ближе, чем положено. Я чувствую его тёплое дыхание на своём лице и запах лосьона после бритья. От подушки исходит тонкий запах шампуня, перебиваемый сигаретами. Он смотрит всё с той же лёгкой тревогой, но это уже не родительская тревога, а скорее облегчение: его подопечный цел и невредим. Он выполнил свои обязательства.       И от этого…       …как-то тягостно в груди.       Не в силах выдержать его взгляд, опускаю глаза ниже — на чётко очерченные и неожиданно мягкие для такого волевого мужчины губы. Может, это опьянение, но чем дольше смотрю на них, тем сильнее сводит под ложечкой липким чувством вины. Будто взглядом я присваиваю то, что должно принадлежать кому-то другому.       Но если не мне, то кому? «Интересно… Кто-нибудь целует его губы? Дядюшка наверняка привлекателен для женщин. Значит, кто-то наверняка целует.»       И вот я уже с лёгкой дрожью в груди, будто вижу всё воочию: женская ладонь скользит по его шее к затылку, запутывает пальцы в волосах — и резко тянет ближе.       Уголок его губ нервно дёргается, и я понимаю — всё написано на моём лице. Поспешно закрываю глаза, притворяясь спящим. Как будто это способно укрыть меня от этой сцены, которую я только что вообразил… чужими глазами.       Но почему стыдно мне?       Когда перестаёшь видеть, тело чувствует острее. Запах дядюшки обволакивает, становится гуще, настойчивее. И он не такой, как обычно. В нём что-то ещё. Что-то терпкое, тёплое, немного животное. Кофе? Нет… скорее, тело. И это… заставляет меня воображать дальше. Чётче. Реальнее. Кажется, ещё немного — и я смогу почувствовать форму его губ. Нет, нет… Это же просто— «Ну конечно же, — осеняет меня, — дядюшка не успел принять ванну. Значит… ждал? Не мог уснуть, потому что волновался обо мне?..» — Чего улыбаешься? — Голос дядюшки строг, но в нём чувствуется напускное — Я думал, он тут страдает… А ему, оказывается, хорошо. Думаешь, такой взрослый — напиваться до отключки и тревожить окружающих? — Прости, — бормочу, уткнувшись лицом в подушку, чтобы спрятать стыдливое ликование. Почти как в детстве. Но уже иначе.       Неловко.       Краем глаза смотрю на дядюшку. Он хмурится, явно в замешательстве: — Ч-что ты сейчас делаешь?.. Впал в детство, что ли? — Мм… — тяну с притворной задумчивостью. — А если и так? Не обнимешь меня как раньше? Сразу полегчает.       Смотрю за его реакцией, и с изумлением замечаю, как на лице проступает озадаченность, словно он всерьёз рассматривает такую возможность. «Куй железо, пока горячо», — мелькает в голове и я добавляю: — А ещё… ты целовал меня в лобик, — говорю я, подвигаясь ближе и склоняя голову. — Может, проверишь температуру? Мне кажется, у меня жар.        Будучи высоким и неповоротливым для такой узкой одноместной кровати, я нечаянно задеваю его локтем. — Вот это ты, конечно, вымахал, — раздражённо бормочет он, — А мозгов, похоже, не прибавилось. Отвернись, говорю. От тебя перегаром несёт — будь здоров.       Я послушно переворачиваюсь на другой бок и уже хочу извиниться… как слова застревают в горле.       Впервые во взрослом возрасте я чувствую спиной тепло чужого тела. Нет… не чужого.       От этой мысли всё сжимается. Слышу только собственное дыхание и сердцебиение. Слишком громко. Будто весь мир исчез.       Когда мужская, но в то же время лёгкая ладонь, нежно ложится на мой лоб, прикосновение к спине становится ближе, плотнее, и дыхание перехватывает. Кажется, еще немного, — и я задохнусь. — О боги, — слышу почти у самого уха дядюшкин голос, — ты действительно горишь. Погоди, я принесу лекарства.       Не успеваю опомниться, как пальцы уже цепляются за его руку, а голос едва не срывается: — Не уходи, — шепчу пересохшими губами. — Останься. — Но ты… — он замолкает на полуслове и просто остаётся рядом, молча. — …что я? — тихо спрашиваю, всё ещё удерживая его ладонь. — Ты… дрожишь, — наконец говорит он. И почему-то пауза перед его ответом отдаёт странной сладостью. — Кажется, тебя лихорадит.       Молчу.       Вроде бы я в безопасности, но… рядом с дядюшкой дрожь усиливается.       Чувствую, как он пытается мягко высвободить руку, но мои пальцы непроизвольно сжимаются сильнее. У самого уха звучит его низкий спокойный голос: — Я никуда не уйду.       Не без усилий разжимаю пальцы. — Молодец, — говорит он, и я ощущаю, как его ладонь ложится на моё плечо, скользит по предплечью до локтя и обратно.       Я замираю, боясь спугнуть это странное сладостное наваждение. Кажется, любое неосторожное движение способно развеять мой сон. Это ведь не может быть реальностью… Всё слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Поглощённый раздумьями, я не сразу замечаю, как длинные пальцы дядюшки переходят к моему затылку и начинают поглаживать — так же, как в детстве, когда я плакал или болел. Но сейчас в голове нет ни одного воспоминания об этом. Я не то чтобы не могу вспоминать — я не в состоянии думать.       Только чувствовать.       Его правая рука покоится под моей подушкой. Левая блуждает по моим коротко остриженным волосам. Спиной я ощущаю его обнажённую грудь. Но тепло от его касаний сползает всё ниже, и тело предательски откликается на эту сдержанную ласку. — Вот, казалось бы, такая псина вымахала, — чувствую его горячее дыхание у уха, — а всё ещё маленький дрожащий щенок.       Я молчу, пока мысли в голове кричат все разом, но вразнобой — пока не остаётся одна, самая тихая, но и самая злая из всех: «Он издевается?»       Трясёт сильнее. Это уже не эйфория и даже не злость. Скорее — животное бешенство. Сладостное тепло, что разлилось внизу живота, теперь кажется ядовитым — отравляет всё моё существо.       Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.       Но я уже на пределе.       Слишком долго он играл с моими чувствами. «Не в этот раз, дядюшка».       Он не успевает отреагировать — мои движения точные и быстрые. И вот я с силой прижимаю его запястья к кровати. Что-то звериное внутри меня торжествует, осязая его уязвимость. Я нависаю над ним всей своей массой, так что он не может пошевелиться.       Или не хочет?       Медленно наклоняюсь ближе, всматриваясь в его лицо. Там сначала удивление, потом замешательство, смешанное с обеспокоенностью. Ни намёка на страх.       И это всё? «Чёрт» «Не то, чего я ждал. Но если так…»       Мои пальцы судорожно скользят по его запястьям, не ослабляя хватки. «…Я покажу тебе взрослого себя».       Сгибаю локти, опускаясь ниже — почти лицом к лицу.       Он молчит, спокойно выдерживая мой взгляд, будто вовсе не осознаёт своё шаткое положение. Разве он не понимает, что ещё немного, и я… — Я уже не ребёнок, — нарочито спокойно произношу каждое слово, — дядюшка. — Да я уже понял какой ты "не ребёнок". — Да ладно! — голос едва не срывается на крик. Я наклоняюсь ниже, заставляя его наконец-то увидеть меня. — Дядюшка—       Договорить не успеваю — резкая боль в спине, холод дощатого пола. Воздух вышибает из груди так, что я захожусь в судорожном кашле.       Дядюшка уже рядом. Его лицо выглядит немного виноватым, но куда больше — раздражённым: — Чтобы больше не дышал на меня перегаром. Понял?       Я открываю рот, чтобы извиниться, но желудок сводит узлом, и я уже ничего не могу сказать. «Дядюшка, прости». — М-да… Запах перегара был куда лучше, — он морщится, подхватывает меня и легко взваливает на плечо. — Пошли в уборную, вонючий ты щенок.       Я чувствую, как глаза увлажняются. — Вот правильно же тебя воспитывал, — качает головой дядюшка, ведя меня по коридору. — Неужели дожил до подросткового бунта… Вот кто это всё будет убирать? М?..       Я молчу. Мне просто хреново. Он же не умолкает ни на секунду. Подмечаю про себя, что такое с ним бывает редко. — Когда у самого будут дети, поймёшь, каково мне, — бормочет он всё ещё раздражённо, но без злости. — Чего ты встал как вкопанный? Эй? Ч-что?       Я молча смотрю на него, но не вижу его лица.       Если бы я знал, почему меня сейчас разрывает на части. — Ты чего? Плакать удумал?.. Ну подумаешь, напился. С кем не бывает… Боже… ты всё ещё такой ребёнок, — устало произносит мужчина. — Помыться-то сам сможешь?       Виновато мотаю головой и выдавливаю из себя слова, захлёбываясь слезами: — Всё в порядке. Просто оставь меня. — В таком состоянии? — Он снова подхватывает меня под плечо. — Ты не выйдешь из ванной, пока не смоешь с себя это всё. — Не могу, — говорю через силу. — Мне реально хреново. — Что ж, — решительно кивает мужчина, заводя меня в уборную. — Надеюсь, здесь ты справишься сам. А я пока наберу ванную.       Я молча киваю, закрывая за собой дверь, чтобы дядюшка снова не увидел ту самую нелицеприятную сторону меня. Уже за дверью слышу его голос: — Когда закончишь, жди меня в ванной.       Я ослышался? Он действительно не шутит?       Уже хотел переспросить, но дядюшка спокойно добавляет, будто говорит о мытье посуды: — Пока не отмою тебя, из ванной не выйдешь. Ты понял? — голос звучит уже в отдалении, но во мне отзывается каждое слово. — Н-но я же не маленький, дядюшка! — выпаливаю первое, что приходит в голову. Его шаги останавливаются. — Т-ты не разбрасывайся такими словами, а то я поверю, ахах. И что ты тогда будешь делать? — Мыть, — раздражённо отвечает он. — Маленький ты или нет — грязной вонючей псине, сорвавшейся с поводка и убежавшей на ночь глядя, не место в моём чистом доме. — Тогда, — замолкаю на секунду, собираясь с мыслями. — Может, не стоит держать своего пса на поводке? «Интересно, заметил ли он «своего» возле «пса»? Или решил, что я оговорился? — А что тогда с моим псом делать? — серьёзно отвечает дядюшка, словно речь идёт о настоящей рыжей собаке. — Он же абсолютно непослушный.       «Моим псом» — отозвалось внутри тёплой волной. Значит, заметил. — Ну если ты будешь не только кормить его и давать место для сна, а играть, мыть, гладить… по шёрстке, тогда—       Не успеваю договорить — грохот прямо у меня за спиной.       О, дядюшка наконец-то не сдерживается, раз пинает дверь.       Ну, негативные чувства, это тоже чувства. Куда лучше, чем безразличие. А мне лучше не испытывать его. По крайней мере сегодня. Поэтому я, сдерживая стыдливую радость в голосе примирительно говорю: — Ладно-ладно. Можно без «погладить». — И без «поиграть». — И без «поиграть», — подтверждаю я.       «По крайней мере сегодня».