Вредные советы для Картошки

      Проснулся поздно — в двенадцатом часу. В горле пересохло, поэтому я, изнывая от жажды, прямиком побрёл на кухню пить воду. Дома в это время обычно никого нет, так что я не стал утруждать себя поиском штанов и футболки, чтобы одеться. — Почему я спал голым? — С удивлением спрашиваю себя, обнаружив себя в одних боксерах. И, конечно же, не получаю ответа. Каждая попытка вспомнить хоть что-нибудь отдаётся во мне очередным раскатом головной боли. Так что я, пожимая плечами, со вздохом захожу на кухню. — Чего вздыхаешь? Головушка разболелась?       Я замираю в дверях. Дядюшка как ни в чём не бывало сидит на кухне и читает газету. На нём строгие очки в тёмно-серой оправе. Волосы собраны в аккуратный хвост. Повседневные брюки и элегантная однотонная водолазка.       От всего его вида веет солидностью и… напряжением? «Кажется, дядюшка сердится. Значит, есть за что», — думаю я, лихорадочно восстанавливая события вчерашнего вечера. — Ну и что ты на меня смотришь? — раздражённо спрашивает он. — Да так, — бормочу. — Ты же должен быть на работе… Вот я и удивился. — «Удивился», — повторил он за мной, словно я сказал нонсенс. — Ага, — подтвердил я, смутно вспоминая шумный, неуютный бар и ощущая во рту неприятный привкус. — … — Ты словно мысли читаешь, дядюшка.       Я хотел пошутить, но вышел лишь неловкий смешок. Мужчина передо мной не изменился в лице, только молча отпил кофе из белой кружки. И также молча поставил её на стол, словно провёл невидимую черту между нами.       Наконец-то он заговорил: — Было бы что читать. Ладно, пойду принесу таблетки, а ты, — он окатил меня холодным взглядом, но сразу же отвёл глаза, — оденься. — А… — я замешкался, не находя себе места, — прости. Я оденусь.       Видя, что дядюшка отложил газету и встаёт из-за стола, тут же оказываюсь возле него и кладу ладони ему на плечи, чтобы усадить обратно на стул: — Ты сиди, сиди. Я всё сам. Не беспокойся. Я знаю, где-       Внезапно моя левая щека вспыхивает от боли. Проходят секунды, прежде чем я осознаю, что случилось.       Впервые дядюшка поднял на меня руку.       Я не знаю, что сказать.       Мужчина напротив меня прерывисто дышит. Его рука всё ещё в воздухе. Дрожит. Взгляд в сторону. — П-прости меня, — хрипло произносит он. Его грудь всё еще вздымается, а лицо — впервые такое вижу — пылает. Вплоть до кончиков ушей.       Боль в щеке стихает, и я решаюсь спросить: — За что? — … — Дядюшка? — дрожащим голосом шепчу я, словно нас подслушивают. — Я не понимаю.       Мужчина с усилием поднимает на меня взгляд. — Я не прощу себя за то, что только что сделал. — Сказал он холодно. — Но и тебя… не знаю, смогу ли простить. — Что? — вырывается у меня. — Ты о чём?       Мужчина молча смотрит мне в глаза. И я был бы рад, окажись его взгляд холодным, как голос. Лучше так, чем зияющая боль в суженных зрачках. — Ты, — сухо, выговаривая каждое слово, спрашивает он, — не помнишь?       Меня обдаёт холодом. В голове начинает вырисовываться произошедшее. «Точно. Я же напился в баре… и… и что же я, чёрт возьми, такого сделал, что дядюшка меня ненавидит? Или… Нет, мне кажется. Он не может меня бояться.»       Смотрю на него. Он снова отводит взгляд. Что бы то ни было, я понимаю одно.       Это всё моя вина. — Прости, — тихо говорю я. — И за что именно? — осторожно спрашивает он. — … — молчу, пытаясь вспомнить. Но воспоминания обрываются на том моменте, где меня выворачивает на холодном полу в дядюшкиной спальне. — За то, что я пил алкоголь. За то, что тебе пришлось убирать за мной. Это мерзко… — И это всё, за что ты хочешь извиниться? — слышу в его голосе не то чтобы удивление, а растерянность. — Мм, — хмурюсь я в задумчивости, — я зашёл в дом обутым. Наверняка наследил… Чем больше я говорил, тем больше жалел, что послушал ту женщину с её глупым советом.       Но… я впервые вижу дядюшку таким.       Сбитым с толку.       Растерянным.       Смущённым.       Не смотрящим мне в глаза.       Дотронувшимся до меня так, как никогда раньше. Пусть это и было больно.       Неосознанно кладу ладонь на свою левую щёку. «Вот здесь». «И почему я счастлив, когда мне делают больно? Я поехавший.»       После долгого молчания дядюшка вздыхает и, кажется, собирается прикоснуться к моему лицу, но сжимает руку в кулак и спокойно говорит: — Ты действительно ничего не помнишь. Иначе бы… В общем, неважно. Я тоже был сложным ребёнком, особенно в подростковом возрасте. В этом нет ничего такого. Да… точно. Ничего такого.       Последние слова он, кажется, говорит уже сам себе. — Больше никакого алкоголя, — с отчаянием говорю я. — Ни капли. Обещаю. «К чёрту эту женщину. К чёрту её советы. Не хочу, чтобы дядюшка страдал».       Мужчина кивает головой, но я вижу, что его плечи всё ещё напряжены, а взгляд блуждает от кухонного стола к окну и обратно. Он действительно всё ещё не простил меня. Внезапно мой взгляд цепляется за багрово-синее пятно возле его ключицы. «Чёрт. Это сделал я? Не может быть, что это было намеренно». — Дядюшка, — тяну руку к его плечу, но замираю. «Может ли он злиться из-за этого?» — возникает логичная мысль. «Очевидно, что я буянил» — лихорадочно думаю я, рассматривая его синяк.       В этот раз я не решаюсь прикоснуться. Мужчина с ожиданием смотрит в окно. Его губы поджаты. — Дядюшка, — повторяю я. — Ты же знаешь: я неповоротливый, и… я ненамеренно. — Ненамеренно? — удивлённо повторяет он, но, замечая, куда направлен мой взгляд, говорит так, словно это ничего не значит. — Не бери в голову… Ничего такого не случилось.       Я молчу, но почему-то впервые не верю ни единому его слову. Он молча достаёт таблетки из выдвижного шкафчика и выходит из кухни: — Вот таблетки, — кладёт их на стол. — Я на работу. — Спасибо, — мои слова обращены в уходящую спину. Отчего-то становится больно в груди. Но головная боль сильнее.       Он же остался дома, чтобы позаботиться обо мне. Даже если я сделал ему больно, он всё равно… «…ведёт себя как мой опекун».       Я проглатываю горькое лекарство, почти не запивая. Направляюсь в ванную, чтобы смыть с себя всю эту грязь вчерашнего дня. Захожу и подношу к лицу руки, тяжко вздыхая. Пахнет гелем для душа. — И когда я успел помыться? — спрашиваю себя вслух. — П-постой… Ч-что. Нет-нет-нет. Я думал это дурацкий сон…       Воспоминания захлёстывают меня, и мне не остаётся ничего, кроме как пытаться забыть об этом и вспоминать снова и снова по десятому кругу. *** — Вонючий же ты щенок, — раздражённо бормочет мужчина, стягивая с меня футболку и опускаясь ниже, чтобы снять джинсы. Меня шатает, так что целая минута уходит на пряжку ремня. — Да стой же ты нормально. — Прости, — тихо говорю я, и тут же едва не падаю, но дядюшка сразу же подхватывает меня. — Да хватит скулить уже, — продолжает бормотать он. Я же смотрю на его сдвинутые брови и серьёзное, сосредоточенное лицо.       Он усаживает меня на прохладный кафель и приступает к нижней части моего тела. Когда вся одежда оказывается смятой на полу, и я начинаю дрожать от холода, мужчина взваливает меня на своё плечо и ведёт к набранной до краёв ванне. «С пеной. Словно я ребёнок», — неосознанно подмечаю я. — Давай же. Залезай.       Послушно захожу в тёплую воду и сажусь. Какое-то новое, неведанное чувство охватывает меня, и я сбивчиво говорю: — …Не смотри. — Было бы на что смотреть, — усмехается он, а я резко выдыхаю, замечая, как уголок его губ движется вверх. Кажется, что… «Он рад?»       Словно в ответ на мои мысли дядюшка, улыбаясь, говорит: — Помнишь, я в детстве купал тебя? Ты всего меня уделывал в пене. Прямо как сейчас.       Перевожу взгляд на его обнажённую грудь и замечаю, как по ней стекает пена прямо на его штаны. Он тяжко вздыхает и снимает их, оставаясь в одном только нижнем белье. Я не могу смотреть на это. Но и взгляд отвести невозможно. Его тёплая, бледная кожа — так близко, что от этой близости становится странно не по себе. — Помню, — говорю я, чтобы отвлечься от своих мыслей. — Смутно. — Ну сейчас вспомнишь, — всё ещё мягко улыбаясь говорит мужчина, — и выдавливает на ладонь шампунь. Мне остаётся лишь закрыть глаза, когда его сильные руки начинают нежно массировать кожу моей головы. В глаза попадает шампунь, и я морщусь. — Ой, — смеется он. — Потерпи немного. Совсем как в детстве. Даже немного ностальгично… Хотя это не значит, что завтра тебя не ожидает воспитательный разговор об алкоголе.       Чувствую, как тёплая вода стекает с головы на плечи, спину и ниже. Глаза больше не болят. Но я не хочу их открывать. Я не вижу, что происходит, но чувствую прикосновение мочалки к моей шее, плечам, затем рукам. К одной и второй. Далее следует спина.       Когда прикосновение доходит до груди, я вздрагиваю. — П-прости, — слышу мужской голос. — Да нет, просто щекотно, — хочу засмеяться, но не меняюсь в лице. — Ну ладно, — говорит он, и я чувствую мокрую ткань в районе солнечного сплетения и живота. «Не останавливайся»       Хочется сказать это, но я поджимаю губы. Видимо, дядюшка замечает: — Всё ещё щекотно?       Молча киваю головой, надеясь, что маленькая ложь простительна. Не могу же я ему сказать про свою внезапно чувствительную кожу. И про глупое тело, которое откликается на каждое его движение. — Можешь привстать? — спрашивает дядюшка. — Зачем? — незамедлительно отвечаю, поджимая колени к груди. Голова всё ещё идёт кругом. Тело словно живёт отдельно от меня. — Мм… Помыть всё остальное, — отвечает он, словно я для него действительно не больше чем грязная тарелка.       Мотаю головой и отвечаю: — Не могу. Знаешь же, что не могу… стоять. — Ладно, — кивает мужчина, и касается намыленной тканью моей ноги. В голове проскальзывает мысль: «Почему так медленно?»       За ней следует другая: «Хорошо, что меня укрывает пена».       Я сглатываю, когда ощущения прикосновения добираются выше колен. Кажется, дядюшка замечает моё напряжение и наконец-то понимает, что я на пределе. Но уже поздно. Я хватаю его за запястье, как только он поспешно собирается вынуть руку из воды. — Постой, — дыхание сбивается. — Ещё немного. Пожалуйста.       Он замирает на долю секунды.       В ванной становится тихо.       Только наше с ним дыхание — моё громкое и неловкое, и его — едва слышное, будто он и вовсе не дышит.       Но он, похоже, принял мои слова буквально и молча продолжил водить намыленной тканью по моему телу. Я же всё ещё удерживаю его руку, невольно направляя ниже. Игнорируя неловкое сопротивление. *** «Что же случилось дальше?»       Эта мысль не даёт мне покоя. Чем больше я думаю про синяк возле ключицы дядюшки, тем больше боюсь вспоминать, что было потом.       Смотрю на себя в большое зеркало в пол. Широкие плечи и натренированное тело не идут ни в какое сравнение с телосложением дядюшки. Я сильнее. Я- «Стоп. Я тоже в синяках?»       На моей правой ноге и локте — два огромных синих пятна. И стоило мне только взглянуть на них, как воспоминание сразу же всплыло перед глазами. *** — Вылезай давай. Не то поплохеет. Я мычу в ответ нечленораздельное: — Не могу… — Можешь, — говорит раздражённо дядюшка и с силой вытаскивает меня из воды. Я не врал о том, что неповоротливый, так что поскальзываюсь и падаю прямо на дядюшку. Но во время падения всё же успеваю перевернуться так, чтобы он упал на меня и не пострадал. Резкая головная боль. ... — Так я просто ударился головой? — разочарованно бормочу себе под нос. — Не то, что я ожидал… Хотя чего я ожидал?       Достаю смартфон. Среди уведомлений вижу одно новое сообщение от той женщины. «Доброе утро. Ну как всё прошло?»       Я, конечно, обещал себе удалить её номер и забыть к чёрту, но её советы работают, так что я уже печатаю: «Дядюшка разозлился».       Ответ приходит незамедлительно: «Значит разозли его ещё больше. Найди важную для него вещь и разрушь.»       Я пишу: «Вы уверены, что это не сделает хуже? Разве это не слишком?»       Телефон пиликает, и я читаю очередное сообщение: «Просто доверься мне. Разве я тебя подводила?»       Молча смотрю в телефон.       Приходит новое сообщение: «Если ты ему действительно важен, он тебя не возненавидит. Просто наконец-то заметит.» «Удачи.»