Прыгай

      Я сижу за столом, руки сложены в замок передо мной. Самый страшный, сложный и решающий очень многое выбор сейчас предстоит нам: Дань Хэн определится с любимой едой.       Боже, сколько головной боли у меня было с некоторыми его версиями. Ладно еще, если у него аллергия на что-то, но ведь бывало и так, что он отказывался есть что-либо кроме бананов или мороженого. И тогда я превращался в бананового магната, скупая эту ягоду во всех магазинах на недели вперед. Что я только не научился делать с бананами: я их сушил, делал пюре, кексы, коктейли, сладкие бутерброды, потому что этот мелкий (а иногда и взрослый) засранец мог отказаться есть одно и то же. Поэтому сейчас я с такой агрессией смотрел на всю сваленную из холодильника еду и маленького Дань Хэна, словно хотел убить во второй раз жареную курицу.       Мальчик, укутанный в полотенце, принадлежавшее его предыдущей версии, стоял на стуле, придерживая ткань, и с небольшой озадаченностью смотрел на еду. Вот пусть только попробует сказать, что тут чего-то нет — я ему волосы в узел завяжу.       — Ну, чего не ешь? Ты ж четверть часа назад чуть не помер, — я все же не выдержал и рявкнул.       Дань Хэн от моего рычания вздрогнул. Он еще раз посмотрел на батарею еды, задумчиво приложил палец к губам и наконец выдал:       — Много…       — Тебя же не все заставляют съедать, — я хлопнул себя по лбу. Вот что его оказывается тревожило. — Давай, ешь уже, что хочешь!       Мальчик робко притянул к себе тарелку с рисом, рыбу. Только я выдохнул, посчитав, что он неприхотлив к еде, как заметил, что ест он неохотно, больше ковыряется и перекладывает куски с места на место.       — Не нравится? — я старался говорить спокойнее, вполне может быть, что это я его успел зашугать.       — Нет, вкусно, — он даже протянул мне кусочек, чтобы я попробовал. Довольно мило, особенно если вспомнить, каким засранцем и скупердяем была его прошлая версия.       — Тогда почему не ешь? Ты же только на сушу вышел, еще и чуть не помер, — я замер, так и не взяв предложенный кусок.       Почему я сразу не подумал. А что если ему до сих пор нехорошо, такое длительное одиночество в агрессивной среде вполне могло привести к тяжелым последствиям. Я встал, обошел стол и присел перед мальчиком, который от моего приближения стал почти давиться едой. Боже, да какое же впечатление я на него произвожу?       — Что-то болит? — я прижал ладонь к его лбу.       Чешуя, которая только начала осыпаться, вновь была сухой, да и сам лоб был горячим. Заболел все же. Нет, в следующий раз я буду торчать на побережье все сутки, чтобы не упустить его.       — Немного, — он робко опустил глаза. — Дядя, ничего страшного. Я сейчас все съем, — он с волнением вновь взялся за палочки, но я его остановил.       — Если не хочешь, не ешь. И вообще я тебе не дядя, а Блейд. Ты меня боишься? Только честно, — как трудно быть миролюбивым, мне все время кажется, что я почти кричу или говорю агрессивно, но сейчас надо попытаться быть мягким.       — Да, — он кивнул и отвел взгляд.       Я взял его на руки и прижал к себе. Надо сбить жар и решить что-то с его чешуей. Как плохо, что мне не к кому обратиться. Может, смотреть на него, как на обычного ребенка? Тогда надо уложить его в кровать, дать лекарства и, пожалуй, положить компресс. Но все же надо и чешую увлажнить, тогда…       — Блейд, — его голос вырвал меня из череды мыслей. — Почему ты за мной пришел?       — Не знаю. Не забивай голову всякой чушью, когда болеешь.       Не мог же я ему сказать, что даже при том, что я его ненавижу за то, что провожу с ним уже даже не одно столетие, я не могу без него. Дань Хэн — это единственное живое существо, которое смогло идти рядом со мной по моему бессмертию. Да, он не помнит о том, что мы делали с его прошлыми реинкарнациями, он приходит раз за разом ко мне, как волна, выбрасываемая на побережье. Каждый раз новая, неповторимая, чистая и пустая. Но я из раза в раз могу сказать, увидев ее, что это волна, а не камень или рыба. Хотя бы внешностью, но Дань Хэн остается рядом со мной.       Я положил его на кровать в гостиной. Пока он сам не захочет, он будет спать здесь; если пожелает, то моя кровать двуспальная. Я и правда дал ему лекарства, хотя не знал, какой эффект они возымеют: обычно Дань Хэны не болели. Наоборот обычно они ухаживали за мной, если я умудрялся подхватить что-то.       Обтерев ему лицо, грудь и руки, чтобы увлажнить чешую, я хотел уйти, чтобы налить ему теплого молока или чая, может, за это время он и уснул бы. Но стоило мне привстать, как мальчик тут же схватил меня за рукав.       — Не уходи! — в его глазах опять стояли слезы. Да что не так с этим видьядхара.       — Что такое? — я присел перед ним.       Вместо ответа он повис на моей шее и почти упал с кровати. Как я ни пытался уговорить его лечь обратно или объяснить, что я просто пошел на кухню, он не верил мне. Зажмурив глаза и прижавшись ко мне, всеми способами давал понять, что я должен быть рядом.       Ладно, поняли. Этот, видимо, чересчур сентиментальный, или одинокий, или эмоциональный. Будет проблемой объяснить ему, что я должен буду его оставлять ненадолго, чтобы хотя бы сходить на работу.       Я сел на кровать. Мальчик продолжал обхватывать меня. Видимо, спать он сегодня намеревается именно так. Я чертов кенгуру. Ну что ж, если он намерен зарабатывать боль в шее, то я препятствовать ему не буду.       — Когда-то давно Дань Хэна случайно выбросило к моим ногам море. Но он был не ребенком. Он не сказал мне причины, но я подозреваю, что его изгнали его сородичи, — я пробормотал это, просто задумавшись, но малыш на последних словах сильнее сжал ворот моей футболки.