Золото и огонь

***

Мраморный пол был слишком холодным, осколки стекла под кожей — слишком колючими… …все эти ощущения — слишком неважные… Вкус крови на языке — своей и чужой — горчил подобно пеплу. Мир затянуло его душной серостью. И белое, и алое в опустившихся, казалось, навечно сумерках смешались в серое. Горькое. Бездушное. Мир тускнел и гас вместе с солнцем. Кровь повсюду — как ее много!.. Остывала, становилась холодными, липкими каплями и лужицами. Серыми, не алыми. Сквозь разбитый витраж не видно звезд, небо затянуто тучами, их тяжелой серостью — не тьмой. Хотелось кричать. Выплеснуть пламя в истошном крике, выжечь себя изнутри и снаружи, сжечь все вокруг — и чтобы битое стекло обращалось огненной росой, чтобы рушились стены и плавился камень как воск. Чтобы обратить все в руины и прах, чтобы вместе с пламенем взвиться над пепелищем. Обращаясь не фениксом — чудовищной, искаженной химерой… …вновь упасть на колени на холодный серый пол, издав надтреснутый вопль-хрип. Призрачная старая боль когтистой лапой вцепилась в горло, не позволяя ни вздохнуть, ни закричать, не давая ни исцеления, ни облегчения. И липкая, остывающая серая кровь затопила зал, она пахла горечью, пеплом, затхлым болотом. Мир тускнел и гас, мир тонул в серости и пепле. Не в первый раз. Наверняка не в последний. Мертвое тело на полу — о, ему можно позавидовать. Ему дарована смерть: милосердие и исцеление — не вечная агония, не горечь и удушье. Сумерки сменялись ночью, но серость уже не станет тьмой, нет. Тьма была бы спасением — но вот уже без малого эпоху этот мир жил без тьмы. Мир упивался своей победой, но весь их свет захлебывался в серости и липкой холодной крови. Под закрытыми веками — не тьма, серость. Даже так не спрячешься. Не найдешь ее больше, свою тьму, свое спасение. Быть может, только в Пустоте, за Стенами Мира… Под закрытыми веками — не тьма. Но тьма клубилась в дальних углах пустого зала, становясь гуще, наползала, тянулась во все стороны все ближе и ближе, по белому мрамору, битому стеклу, остывающей крови. Потянуло холодом. Не ночной прохладой через разбитое окно, но холодом, злым и тяжелым. Знакомым и родным. Бред. Наваждение. Усталость… Сил на то, чтобы вновь подняться, не было. На то, чтобы кричать, сжигать все вокруг, ломать мрамор, бить стекла — тоже. Бессильно растянуться на холодном полу рядом с бездыханным телом мертвого эльфа, тоже прикинуться мертвым. Под щекой кололось стеклянное крошево, остывшая кровь была липкой, а мраморный пол — холодным, неживым и бледным в полумраке, как и лицо напротив. Кончиками пальцев потянуться, пытаясь коснуться чужой руки — и замереть за мгновение до этого касания. Им больше никогда друг до друга не дотянуться. Холод и тьма за спиной стали почти осязаемыми, почти реальными, серость, захлестнувшая с головой, почти сменилась чем-то другим. Увязая в серости, с трудом поднять чудовищно тяжелые веки, рассеянно вглядеться в темноту — уже не разглядеть ни крови, ни осколков, ни бледного мертвого лица, ни собственных рук. И вновь устало и обреченно закрыть глаза. Ослепительная тьма была его надеждой, но он слишком устал пытаться разглядеть ее в серости. Тьма и холод за спиной, они протянулись когтистой лапой, запуская ее в волосы — и касание оборвалось слишком резко, струйки тьмы потекли сквозь короткие седые пряди. Поднять тяжелую голову, с трудом опереться на руки, чувствуя, как в ладони впиваются осколки, встать, надменно-насмешливым жестом отряхнуть одежды, оглянуться. Стало темно. Так темно, что не видно ни звезд, ни серых туч, ни белых стен. Как будто вмиг исчезло все, и он один… Не один. Бред. Наваждение. Надежда. — Кто здесь? — голос такой хриплый и слабый, его теперь не узнать. Не узнать бессильно-хрупкой фигуры, опустившихся плеч, неровно и коротко остриженных волос, будто осыпанных пеплом. Только тьма здесь знакома. Тьма подступает со спины, давит тяжестью на плечи, не опасно — привычно и так давно забыто. Прочь от этого наваждения, прочь от осколков памяти, изрезавших душу! Но ноги будто примерзли к холодному, как древний лед, полу. И голос во тьме, будто из гулкой ледяной глубины: — Артано… Майрон… Если сбежать прочь нельзя, можно хотя бы не оборачиваться, ни в коем случае не оборачиваться, только не сейчас. Не после того, как он своими руками ударом молота превратил в мертвое крошево свет. Если сейчас ему в лицо злой колючей насмешкой разлетится на осколки тьма — он не встанет больше с холодных мраморных плит. А если это не наваждение — а ловушка — то он позволит себя поймать. Не блуждать больше в серости в бесплодных поисках, не бежать от самого себя, от своей боли, от правды. От одиночества. Пламя в нем уже не горит так яро — тускло поблескивает золотом на руке. Но его сил еще хватит, чтобы сковать навечно и дух, и тело. Стать последней своей ледяной фигурой. Навеки в объятиях тьмы. И тьма приняла его в свои объятия. Не грозясь оставить замерзать навечно — притягивая ближе к себе, укрывая и согревая. Тьма еще не стала плотью — лишь отголосками воспоминаний. О тепле и касаниях рук, о биении сердца, размеренном, но чуть взволнованном дыхании. Когтистые лапы, сотканные из тьмы, стали руками, сильными и нежными. Обняли за плечи, мягко разворачивая, прижимая к себе. — Мелькор?.. — голос, хриплый и слишком слабый, дрогнул в вопросе. В надежде. Вместо ответа — поцелуй. Легкое прикосновение губами к спутанным, слипшимся от крови, седым волосам. Майрон не поднял головы, не открыл глаза, но все равно чувствовал, будто видел, каждый жест и каждое касание. И как чужие пальцы растерянно перебирают пряди, и следующий выдох становится таким тяжелым, полным горечи. И голос из гулкой ледяной глубины, ядовитый и злой: — Неужели даже не взглянешь на меня? Этим эльфом ты любовался куда охотнее. Попытка разрядить обстановку колкой шуткой на грани. Провальная лишь отчасти. Майрон поднял глаза. Не резко вскинул голову, готовясь плюнуть ядом в ответ, а безучастно, как неживая кукла. Сначала уставился рассеянным, невидящим взглядом прямо перед собой, потом чуть выше, отыскав во тьме бледное лицо, исчерченное старыми шрамами, знакомое и родное. Что-то треснуло во тьме, разлетелось на осколки под этим взглядом, затравленным, больным и безразличным. Мелькор взглянул в его лицо. Он помнил его другим. Его прекрасное лицо в обрамлении золота густых и длинных волос, глаза, горящие огнем, злым, насмешливым и страстным, безупречные черты лица, кожа, будто тоже отливавшая золотом. Смертельная бледность и темные круги вокруг потухших глаз, небрежно-короткие пряди седых волос, шрамы, царапины, кровь, мелкие осколки стекла, застрявшие в самых глубоких порезах. Мелькор касался такого родного, такого чужого, такого смертельно-хрупкого лица своими все еще сотканными из тьмы пальцами. Касался бережно и осторожно, вытаскивая из ран осколки, унимая бегущие тонкие струйки крови. И не сразу заметил, что Майрон плачет. Беззвучно, не меняя выражения лица, и его слезы — как осколки души — катятся по бледным щекам вместе с кровью, чужой, запекшейся, и своей, из потревоженных касаниями ран. И Мелькор касался вновь, стирая эти слезы, и чувствовал, как они обжигают его призрачные пальцы. Его душу, сотканную из тьмы. — Это… в самом деле ты? Мелькор не смог ответить. Лишь кивнул, резко и отчаянно, а потом рванулся навстречу, еще ближе, всей своей тьмой — и коснулся губами лица Майрона. Невесомо и бережно — лба, излома застывшей боли между выцветших, как и волосы, бровей. Сцеловал осколки слез на щеках, наконец коснулся губ — мимолетно, легко, боясь спугнуть слишком резким движением, яростным напором. И запустил пальцы в волосы, так привычно и… — Твои… — Когда тебя не стало… Мне они ни к чему, — голос Майрона все еще слишком тихий, слабый и бесцветный. Упади он в рыданиях на колени, бросься в объятия или с кулаками — было бы понятнее. Проще. Проще, чем смотреть на его неживое лицо. На выжженное пепелище. На боль, которая захлестнула своей серостью пламя его майа. Их разлука была слишком жестокой, слишком внезапной и грозила оказаться слишком долгой или… Вечной. — Я думал, что потерял тебя. Думал, что ты… — Майрон не смел произнести это слово. «Мертв». Ни тогда, ни тем более сейчас. — Если бы я знал… — Если бы я знал…