Тепло твоих объятий

Тусклый свет рассвета пробивался сквозь щель между занавесками, окрашивая комнату в блекло-серые тона. Такемичи медленно открыл глаза. Его взгляд был затуманен — не от сна, а от чего-то глубже, накопившегося за ночи без покоя. Он несколько секунд просто лежал, глядя в потолок, будто собирался с силами. Затем тяжело выдохнул, сжав одеяло пальцами, и медленно сел на кровати. Позвоночник предательски хрустнул, напоминая о ссадинах и синяках после вчерашней драки. Руки дрожали, но он всё же провёл ладонью по лицу, стирая остатки сна и тревоги. Его взгляд упал на фотографию на тумбочке — старое, потёртое изображение друзей. Он кивнул сам себе, будто дал внутреннее обещание. — Пора, — выдохнул он, опуская ноги на холодный пол. Пол поскрипывал под босыми ступнями. Такемичи встал, выпрямился, несмотря на боль в боку, и медленно направился к двери. Новое утро — новые проблемы. Ханагаки медленно повернул ручку и приоткрыл дверь. Та, как назло, отозвалась тонким, пронзительным скрипом, разрывая утреннюю тишину и моментально разбудив соседа, мирно спящего в своей комнате. — Ты там что, блядь, шумишь?! — донёсся недовольный голос из-за стены. — Сам масло для дверей не купил, ещё и на меня орёт! — огрызнулся Ханагаки, не сдержавшись. А потом, уже себе под нос, с явным раздражением добавил: — Лысый уёбок... Такемичи стоял посреди гостиной, глядя на всё с немым раздражением. Пол был усыпан пустыми пачками от лапши, на диване валялись куртки, а на столе – неубранные тарелки с засохшей едой. Бутылки от энергетиков были расставлены, как сторожевые башни, а из телевизора доносился глупый смех с какого-то вечернего шоу, которое Мута, по всей видимости, забыл выключить. — Опять, блин… — пробормотал Такемичи, закрыв лицо рукой. Он уже и не помнил, когда в последний раз в квартире было чисто. Он пытался, правда пытался — убирался, мыл, просил… Но Мута всё пускал на самотёк. «Потом», «некогда», «расслабься, Таппи» — вот и всё, что он слышал в ответ. Но сегодня у него не было ни настроения, ни терпения. Он резко развернулся и направился в спальню Муты. Его шаги гулко отдавались в коридоре. Без стука он распахнул дверь. Мута, как и всегда, спал. Развалился посреди своей свалки — матрас без простыни, вокруг разбросана одежда, на тумбочке балансирует грязная кружка с засохшим чаем. Возле кровати валялись крошки и какой-то странный носок. — Вставай, — жёстко сказал Такемичи. Ответом было недовольное мычание. — Вставай, сказал, сука! — повысил голос он и толкнул кровать. Мута заворочался, приоткрыл глаза, недовольно морща лоб. — Чего тебе?.. Утро, что ли? — Уже, блядь, день. А ты опять всё засрал, — процедил Такемичи сквозь зубы. — Ну я уберу, чё ты гонишь… — Ты говорил это вчера. И позавчера. И неделю назад! Такемичи схватил подушку и со всей силы кинул Муте в лицо. Мута резко сел на кровати, злясь: — Эй! Ты что, офигел?! — Я охуел?! Это ты охуел, Мута! Я не твоя мать, понял?! Я живу здесь тоже, и мне не кайф каждый день с утра вытаскивать из ковра твои грёбаные чипсы! — Да чё ты психуешь, блядь… Но договорить он не успел. Такемичи метнулся к нему и схватил за шкирку. — Вот и скажи мне, какого хрена я должен разгребать твое дерьмо каждый день? — Отвали от меня! — Сначала — ответь! Такемичи толкнул его обратно на кровать и ударил. Не сильно, но со злостью. Мута отшатнулся, хлопнул плечом о стену и зарычал. — Ты, блядь, офигел! Я ж тебе щас вмажу! — ДАВАЙ! — взорвался Такемичи. Они сцепились. Не как бойцы, а как два усталых сожителя, один из которых слишком долго молчал. Удары летели беспорядочно. Мута отмахивался, но Такемичи был в ярости — наконец-то дал выход всем накопленным эмоциям. Один удар — за невынесенный мусор. Второй — за вечные «потом». Третий — просто потому что уже не мог сдерживаться. Через минуту Мута сдался, прижимая руки к лицу: — Всё! Всё, хватит! Успокойся, псих! Такемичи отступил на шаг, тяжело дыша. — Ты завтра убираешься. Сам. До последней крошки. Или клянусь, я тебя вышвырну в подъезд вместе с твоими носками! Он развернулся, вытер ладонь о майку и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Коридор встретил его тишиной. И только телевизор продолжал тарахтеть, будто насмехаясь над этой утренней войной. …Мута выносил мусор, бормоча себе под нос, как вдруг услышал, как в коридоре резко хлопнула дверь. Такемичи стоял у стены, держа телефон в руке. Его лицо вдруг стало каким-то отстранённым, почти задумчивым, будто он услышал что-то важное — или из прошлого. — Эй, — бросил Мута, — ты чё там, опять жалобы из ЖЭКа? Такемичи не ответил. На экране телефона было всего одно сообщение: > Косичка: "Выезжай. Старое место. Заброшенная больница в Роппонги. Не опаздывай." Он прочитал сообщение ещё раз, как будто не верил глазам. «Косичка»… Он не видел это имя уже несколько лет. Улыбка сама собой тронула уголки его губ. — Мута, — произнёс он, пряча телефон в карман. — Считай, что сегодня ты отдыхаешь от моей задницы. — А? — У меня… встреча. Он шагнул к входной двери, на ходу натягивая кожаную куртку. Скрип открывающегося замка. Скрежет ботинок по бетонному полу. И – хлёсткий щелчок, как байк рвёт утреннюю тишину. Район Раппонги Заброшенная больница Он припарковал байк, заглушил двигатель и встал, глядя на здание. Ветер хлопал металлической вывеской над входом, та звенела, будто смеялась. Вокруг — ни души. Только пустота, тишина и гул памяти в голове. — Странно… — прошептал он. — Никого. Шаги эхом разносились по асфальту. Подойдя ближе, он положил ладонь на холодную бетонную стену. Воспоминание хлынуло резко: ночь, дождь, драка, и голос Рана: — Эй, мелкий, ты чего там падаешь, ты из стекла, что ли? Такемичи усмехнулся. — Значит, вы не забыли, да? И тут, где-то справа, за углом здания, раздался лёгкий хлопок. Потом ещё один. Петарды. Он прищурился. И вдруг — голос, знакомый, ленивый, но с тем особым весельем, которое бывает только у одного человека: — Ну чё, Ханагаки, ты думал, мы тебя кинули? Такемичи резко обернулся — и увидел Рана Хайтани, как всегда с полураспущенными косами и ухмылкой на всё лицо. А рядом — Риндо, в пальто до колен, с пластиковыми стаканами кофе в руках. — Не верится, — выдохнул Такемичи. — Что мы не умерли? — лениво усмехнулся Ран. — Что ты всё ещё ходишь в этом дерьмовом пальто, — парировал Такемичи и подошёл, сжав кулак. Вместо удара — объятия. Короткие, крепкие, настоящие. Риндо, который держал кофе, фыркнул: — Трогательно, блядь. Я чуть не прослезился. — Пошёл ты, — одновременно сказали Ран и Такемичи. Они сели на старую бетонную плиту перед входом в больницу. Ветер гонял листья по асфальту, но им было всё равно — время будто отмоталось назад. — Знаешь, — сказал Ран, протягивая стакан, — если бы кто тогда, в ту ночь, сказал мне, что ты станешь чем-то вроде легенды, я бы расхохотался и ушёл. — А я бы, наверное, поверил, — подал голос Риндо. — Чего? — Ну ты тогда, мелкий, упрямый был. Глаза как у безумца. Такемичи усмехнулся: — Я просто боялся. — А выглядело, как будто хочешь сдохнуть вместе со всеми, но стоя. В рюкзаке, который притащил Ран, оказалась пара банок саке, пачка снэков и даже старая колонка. — Вот это, блядь, настоящий юбилей, — хмыкнул Риндо, открывая банку. — Никто не знает, кроме нас троих, — добавил Ран. — И пусть так и останется. Музыка заиграла, рваный бит пробивался сквозь ночной воздух. Они втроём сидели на плитах, смеялись, вспоминали старые драки, глупости, как Ран однажды поспорил с Такемичи, что сможет украсть полицейский жетон. И как потом им пришлось убегать от трёх патрульных по канализации. — Я тогда думал, что точно погибну, — сказал Такемичи, смеясь. — А я думал, что тебя сожрут крысы, — добавил Риндо. — Ты тогда чуть в дерьмо не упал. — Потому что ты меня толкнул! — Потому что ты ныл! — Потому что я тонул! Смех разносился по пустой территории, гулко отражаясь от стен. — Знаешь, — тихо сказал Ран, глядя в небо. — Мы, может, и дураки. Но я рад, что мы встретились тогда. В этом долбаном месте. Такемичи вдруг замолчал. Музыка играла, но он смотрел в сторону тёмных окон больницы. — Я тогда думал, вы убьёте меня. — Мы хотели, — не моргнув, сказал Риндо. — Но ты не убегал. Стоял, как дебил. Мы тогда сказали: «Он наш». Ран усмехнулся: — У нас с братом всегда было правило — если кто-то не сдаётся, даже с переломанными рёбрами, он заслуживает уважения. А ты тогда был как бешеный пёс. — С переломанными пальцами. — Вот именно. Такемичи хмыкнул. — Странно, да? Люди думают, что настоящие связи строятся годами. А у нас — всё решилось в один вечер. Ран открыл ещё одну банку и поднял её. — За одну ночь, которая поменяла всё. Все трое чокнулись. Пластик, холодный воздух, пульс прошлого. — Ты изменился, Таппи. Но всё равно остался тем, кто тогда стоял перед нами без страха. — Я просто научился драться, — сказал Такемичи. — Больше ничего. — И жить, — добавил Ран. — Не забывай про это. Они сидели молча. Музыка стихла. Где-то вдали гудел поезд. Было уже почти три ночи, но никто не спешил уходить. Риндо зевнул и начал ковыряться в телефоне. Такемичи лениво перевёл взгляд на Рана. И тут тот заговорил: — Если бы тут был Король, он бы точно нам все зубы выбил за то, что жопу тут просиживаем, — проговорил Ран с некой грустью в голосе. Его взгляд был устремлён в никуда, куда-то сквозь стену, сквозь ночной воздух, туда, где когда-то звучал голос Изаны. Такемичи хмыкнул, но не усмехнулся. Он понимал, о чём тот. — Не выбил бы, — отозвался он тихо. — Он бы просто посмотрел. Так. Знаешь, как он умел. И всё. Больше не нужно было. — Да… — протянул Риндо, оторвавшись от телефона. — Этот взгляд хуже любой драки. Как будто ты под рентгеном стоишь. Вроде он молчит, а тебе уже стыдно. — Но ты всё равно шёл за ним, — добавил Такемичи. — Даже когда знал, что будет больно. Даже когда не понимал, куда. Ран потер шею. — А куда мы шли, Таппи? Ты помнишь? У нас был маршрут? Такемичи задумался. Ответа не было. Только воспоминания. Словно пыльные кадры старого фильма. Коридоры, колонны, дым в воздухе, кровь на костяшках и голос Изаны, который звучал в голове чётче любой команды: «Вперёд». — Мы шли туда, где он был. Этого было достаточно, — наконец сказал он. Ран усмехнулся. — Ты же тогда вообще был сопляком. Тихий. Тонкий. А потом… бац — и ты наш. — Изана тогда посмотрел на тебя — и сказал: «Этот пусть идёт. В нём что-то есть». — Я помню, — кивнул Таппи. — Я тогда даже говорить не мог. А он посмотрел — и будто прочитал всё. — Король умел такое, — признал Риндо. — Он людей видел. Не снаружи. Внутри. Над больницей пролетел ночной ветер, потревожив пластиковые пакеты на крыше и взболтав пустую банку возле стены. Всё стихло. Только свет сигарет в темноте и тени трёх, которые когда-то были кем-то большим, чем просто людьми. — Иногда кажется, что мы остались без головы, — сказал Ран. — Без вектора. — И тогда приходят такие ночи, как эта. Когда думаешь: может, стоит снова взять что-то в руки? Такемичи посмотрел на него в упор. — Ты про что? — Ну, снова начать дратся за наркотрафик в регионе. — сказал Ран смотря в небо. — Мы ведь с Риндо дальше Раппонги та и не продвинулись. — посмотрел он на Риндо. Тот в свою очередь просто кивнул. — Да, эх... Какой нибудь веселухи бы сейчас, а не эта вся хуйня с трафиком. Байк мчал сквозь ночной Роппонги, и каждый квартал, что пролетал мимо, напоминал Такемичи о прошлом. Лавки с опущенными жалюзи, вывески баров, светящиеся красным, блуждающие силуэты в переулках — всё это было улицами его юности. Улицами их всех. Он вел машину одной рукой, в другой сжимал руль сильнее, чем обычно. Глаза не отрывались от дороги, но в голове проносилось совсем другое. «Промзона… Шестой блок… Тосва и Вальхалла…» Он знал, как это будет. Никто не станет играть честно. Кулаки быстро сменятся на трубы, а потом, возможно, и на что похуже. Он уже видел такие разборки. Видел, как они заканчиваются. И знал: если Сенджу окажется там — это может быть конец. Он выдохнул, но внутри становилось только теснее. Мысли не отпускали. Светофор. Он резко притормозил. Глаза горели тревогой, даже если лицо сохраняло спокойствие. — Дура, — прошептал он. — Ты ведь опять полезешь вперёд, а я буду в стороне, наблюдателем. Как будто я кого-то там жду. Как будто я могу ещё ждать. Байк рванул вперёд. Осталась Шибуя. Осталась квартира. Остался Муто. Район Шибуя Квартира 89 Тем временем, на другом конце города, в их квартире царила непривычная тишина. Муто стоял в кухне, закатав рукава и держа в одной руке веник, в другой — мусорный пакет. Он не торопился. Каждое движение делал нарочно медленно, будто смакуя раздражение. — Идиот, — пробормотал он, подметая осколки старой кружки, — подушкой кидается, сука. С утра, как вихрь налетел. Да я ему... Он подмёл последние бумажки, выпрямился и вытер лоб. В комнате всё ещё пахло пылью и какой-то резкой злостью. Муто бросил веник в угол, снял пакет и пошёл к двери. На ходу он строил план. Не злой, не кровавый — скорее мелочный. Такой, как он любил. Словно щелчок в ухо, который запоминается надолго. — Надо будет завтра выключить воду с утра. Пусть проснётся, а умыться нечем. Или сковородку в морозилку засуну. Пусть ищет. Он приоткрыл окно, выпустил сигаретный дым. Улицы шумели вдалеке. Где-то скрипел тормоз, кто-то кричал — но всё это казалось чужим. — Хотя нет, — сказал он сам себе. — Лучше психануть, но по красоте. Надо будет его вытащить туда, где он сам охуеет. Где всё всплывёт. Он замолчал. И в тишине, за сигаретой, вдруг понял — он тоже соскучился по движу. Не по ссорам и будильникам, не по недомытой посуде… А по улице. По опасности. По смыслам, которые не говорились вслух, но читались в взглядах. — Может, это будет шанс, — пробормотал он. — Вытащить себя и Таппи обратно. В грязь, в углы, в битвы. На стене завибрировал старый телефон. Муто посмотрел. Сообщение от Такемичи: > Таппи «Завтра поговорим. Есть дело.» Он ухмыльнулся. — Ну что, ты хочешь серьёзно? — сказал он в пустоту. — Тогда давай, брат. Только потом не ори, когда я тебя снова в асфальт вгоню. Он докурил и закрыл окно. А за его спиной город продолжал дышать. Шептать. Приглашать.

Приближалось главное событие.

Кровавый Хэллоуин