Твой силуэт в ночи

«Морфей, до утра дай отраду Моей мучительной любви. Приди, задуй мою лампаду, Мои мечты благослови! Сокрой от памяти унылой Разлуки страшный приговор! Пускай увижу милый взор, Пускай услышу голос милый. Когда ж умчится ночи мгла И ты мои покинешь очи, О, если бы душа могла Забыть любовь до новой ночи!»

— А.С. Пушкин «К Морфею»

***

      Саша не мог остановиться, все чувства, что бушевали в нём всё это время, скрытые от глаз остальных, вспыхнули в одночасье. Ему было трудно даже сделать вдох между постоянными поцелуями и болтовнёй. Миша бы даже не заметил, если бы он перестал говорить. Он бы с наслаждением впитывал каждую часть Александра, вдыхая воздух, которым Саша дышит.       Это было что-то сродни помешательству и безумию. После той ночи, когда они признались друг другу, ждать три несчастных дня, казавшихся вечностью, было почти невозможно. Миша переживал их с болью в груди от невозможности приблизить следующую встречу. Да ещё он, как на зло, совсем забыл дорогу к Сашиному дому, потому что, видимо, пребывал в наивысшим нетерпением, когда они туда впервые добирались.       Миша пришёл в назначенное место к девяти часам вечера, что на три часа раньше назначенного времени. Совпадение или нет, но Саша уже сидел на скамье. Его руки тряслись, а вокруг раздавался звук стучащих об асфальт туфель.       Московскому захотелось его зацеловать, но пришлось сдержать свой порыв. Саша в итоге сделал то, что изначально хотел Миша. А после этого его тонкие пальцы перестали дрожать.       Схватив его за руку, Саша повёл его снова к себе домой. Попутно с этим он то и дело сворачивал в тёмные углы, незаметные с первого взгляда, и нападал на Мишу.       Александр был жаден до каждого прикосновения, он ласкал Мишины губы с особой нежностью, сменяя её на страсть.       Это было волшебно.       Миша бы не смог перестать это делать, даже если бы ему предложили все деньги мира. Оторваться от губ Саши — это непосильная для него задача. Он бы просто иссох без прикосновений и отчаянной любви Саши.       Неделями они не отлипали друг от друга, сливаясь душами в одно целое. Миша и сам не заметил, что воздух стал для него не так важен, как Саша.       Терять связь с реальностью он стал в тот момент, когда Александр стал открывать ему секрет за секретом. Он давал ему ключи от новых дверей, не думая о том, что Миша потеряется в этих тайнах.       Иногда ему хотелось плакать от несправедливости Сашиной судьбы. Он считал, что такой прелестный человек, как Александр, не должен был получать такие удары судьбы.       — Здесь мне пять лет, — указывая пальцем на стоящего в самом углу снимка мальчика.       Саша был прелестен в своей детской наивности. Даже на нечёткой чёрно-белой фотографии он был похож на Сашу из настоящего. На Мишин взгляд он выглядел даже более уверенно и горделиво, чем сейчас. Но даже если это и было правдой, всё-таки ему больше полюбился нежный и чувственный Сашенька.       — Мои матушка с папенькой стоят рядом с моим старшим братом, а на руках у матери — моя сестра.       Вся семья стояла вместе, кроме Саши. Он волей фотографа или остальной семьи был оттиснут в самый угол. Снимок выглядел несуразно, потому что большинство людей стояли, прижавшись к друг другу.       — Мама тогда сказала, что мне лучше встать в стороне. Так меня будет лучше видно, — тихо прошептал Саша. Пальцы, держащие снимок, затряслись.       Не понял бы смысла здесь только дурак или маленький ребёнок. Миша не был знаком с матерью Саши, чтобы знать о её психическом здоровье. Но то, как она поступила с доверчивым Сашей, отринув его от остальной семьи, вызывало в Мише только гнев.       — Тебя и правда лучше видно, — пытаясь поддержать его, сказал Миша. — Они слились в пятно, а ты — нет. Все твои прекрасные черты лица можно разглядеть.       Положение спасти у него не удалось. Саша отбросил в сторону фотографию и припал к Мише с объятиями.       Ужасно больно было видеть его в таком состоянии. Мишины слова — это только подтверждение того, что с самого детства Саша почему-то был отринут своей матерью, а впоследствии и остальной семьёй. Тёмное пятно имело очертание всех членов семьи, кроме Саши. Пусть их лиц не было видно достаточно хорошо, но они были одним целым. Семьёй.       А Саша стоял в стороне, одинокий и потерянный в клубке жизни.       Как же хорошо, что Миша его нашёл. Московский не представлял, что было бы, если бы они не нашлись у той скамьи. Хотя, может быть, и нашлись бы. Даже небо было светлым, чтобы они точно не потерялись во тьме.       Гладить Сашу было приятно. Он, словно кот, всегда подставлялся под прикосновения. Ложился к Мише, всем телом прислонялся к его телу и требовал должного внимания. Московский давал его с удовольствием. Чесал спинку, разминал ноющие кости и целовал везде, где только разрешают.       Поэтому и сейчас Сашенька получал свою долю утешения. Он сидел на Мишиных бёдрах, спрятав голову у него на груди. А Миша нежно водил по его спине руками, выписывая разные узоры, в которые вкладывал всю свою любовь и нежность. Михаила учили быть добрым и ласковым, и как же хорошо, что он это умел.       — Я тогда, как дурак, поверил, — сокрушался Саша.       — Ты не знал...       — А мог бы, — с отчаянным смешком сказал он. — Только идиоту не понятно, что родители меня не любили. И ведь сколько не думал, я так и не понял причину.       Ком в Мишином горле нарастал, заставляя глаза слезиться от обречённых слов уже взрослого Саши. Если бы он встретил маленького и беззащитного Сашеньку, то, наверное, его бы сердце не выдержало и сломалось.       — Когда родилась сестра, я думал, что всё наладится, но её интересы ограничивались замужеством. Она делала всё то, что говорила мать, поэтому-то меня особо не замечала.       Задавать наводящие или уточняющие вопросы Мише не хотелось: всё и так было понятно. Мальчика просто оставили одного, без внимания и любви. Сложно было представить себя в таких обстоятельствах.       В детстве Мишу любили все. Соседские женщины подкармливали его вкусными пирогами, ребята с радостью играли с ним, а дома его всегда ждали братья и отец. Пусть из всего этого остались только братья, Миша всё равно был несказанно рад, что он не оказался на месте бедного Саши.       — Была ещё четвёртая сестра, но она умерла вскоре после рождения... — Саша затих. Он снова приник к Мишиной груди, вдыхая успокаивающий запах.       Мише хотелось узнать про Сашу всё, но, наверное, к такой тьме он готов не был. В его понимании прошлое должно быть, как у него — светлым, пусть и печальным. Но то, что в итоге он получил, ни разу не складывалось с образом его любимого Саши. С тем, кто так сильно любит даже незнакомых людей. С тем, кто способен сочувствовать.       — Мои родители и брат с сестрой были сами не свои. Постоянно плакали, даже сестра, которой было едва ли двенадцать.       — Тебе тоже было больно? — пусть вопрос глупый и риторический, но Мише хотелось знать обо всех эмоциях Саши.       Саша отстраняется, а затем кладёт дрожащие руки на Мишины щёки. Он выглядит плохо, но не потому, что несуразен или некрасив. А потому, что ему больно.       Миша внимательно смотрит за каждым движением Саши, он впитывает его эмоции, надеясь принять на себя удар всех его чувств.       — Мне было больно?... — звучит жалко и совсем не похоже на Александра.       Вопрос глупый и совсем бессмысленный, но он говорит больше, чем тысяча слов. Миша понимает, что Саша и сам не знает о той боли, что рождали в нём родители, сестра и брат.       Зрачки Саши сужаются, и Миша видит, как в глазах появляются слёзы. Хрустальные и хрупкие, словно самая дорогая на земле валюта. Только Московский теперь может видеть их, может сцеловывать их.       Сухие губы в момент становятся мокрыми от солёных слёз. Миша не чувствует вкуса, только их печальную силу. Он выпивает всю печаль, оставляя после себя только самое лучшее.       И Саша ломается. Он начинает захлёбываться в слезах, выплакивая те самые слёзы маленького Сашеньки, хрупкого и ранимого.       — Да... да, мне было...       Слова, как кинжал, входят в Мишину грудь, ломая рёбра. Ему хочется забыть это, но ещё больше — чтобы забыл Саша.       Другие их ночи мягкие и нежные, они наполнены любовью и сладким запахом шоколада. Миша вдыхает его с упоением, вкушает и смакует. Ему до невозможности приятно ощущать на своём теле прикосновения пальцев и губ Саши.       Они засыпают под потрескивание свечей и завывающее пение ветра. Здесь, в Санкт-Петербурге, самые добрые по лету и злые по зиме ветра. Саша повторял это сто тысяч раз, а Мише мало. Хотелось бы услышать ещё и ещё.       — Здесь я когда-то гулял, — указывая на старинные улицы столицы, шептал Саша. Он сильнее прижимался к Мише, словно его мучил холод. Но ведь сейчас было только начало августа.       — И что делал?       — Читал поэзию, слушал проходящих мимо людей, придумывал их историю, — задумчиво ответил Саша.       — Какую историю? — тупо спросил Миша.       — Как они живут, кого любят...       Миша удивлённо поднял брови, высовывая руки из карманов. Сашины ладони тут же прижались к его, забирая тепло. Миша был совсем не против, позволял забрать у себя всё, что только можно, лишь бы Саша был рад.       — Какая история у того мужчины?       Саша развернулся в ту сторону, куда смотрел Миша, и увидел мужчину. Статного, с тростью и дорогими одеждами.       — Он дурак, — ответил Саша, а на удивлённый взгляд Миши смешно сморщил нос. — У него дома выводок свиней, а сам он ходит, похрюкивая. А любит он только старую кобылу своего друга! Нет в нём ничего, Мишенька. Совсем ничего, кроме любви к ней.       Миша поражённо уставился на смеющегося Сашу и на искры, что расходились в разные стороны от его смеха. В этот момент Саша был светом, он был лучом полуденного солнца.       Не сумев сдержаться, Московский тоже зашёлся в смехе. Нелепости и глупости заставляли его живот скручиваться от приступов смеха, но всё-таки больше он смеялся из-за заразительного хохота Саши.       Тот мужчина обернулся на их громкий смех, но Саше, казалось, было всё равно. Может быть, он впервые позволил себе такую шалость — смеяться посреди улицы средь бела ночи.       — А вон тот, — Саша указал на сгорбившегося у кусов мужчину. — Он мечтает о том, чтобы поскорее свести себя с каким-нибудь джентльменом из высшего общества. Думает о стратегии и полагает, что он самый умный на свете!       Саша снова заливается смехом, и даже если смысл сказанного доходит до Миши с опозданием, он тоже смеётся. Просто потому, что заливистый хохот и краснеющие щёки, подрагивающие ресницы — всё это не может не найти отклика в его душе.       Саша прекрасен в любом виде, будь то бесконечная печаль или непрерывное веселье. В нём есть то, чего так не хватает другим людям в Санкт-Петербурге.       Жизнь.       В нём есть жизнь, которая всюду следовал за Московским. Жизнь, которая сулила несчастья и бесконечное наслаждение после. Саша стойко пережил всё и получил то, что заслужил.       В иных случаях их прогулки проходили спокойно. Саша рассказывал об архитектуре и строении зданий, они проходили по нескольку раз один и те же улицы, только чтобы Миша понял их. Чтобы впитал в себя каждый уголок столицы, как сделал это Александр.       И Миша был не против. Он вырисовывал у себя на сердце этот город, вышивая его чуть ниже, чем полное ласки и любви «Сашенька».       Часто они гуляли по крышам, и тогда Саша больше всего раскрывался ему. Почему-то именно ночью, под светлым небом, которое словно освещало все его скрытые места, он открывал тайны. Миша слушал молча, впитывал каждую деталь, представлял и проживал.       В такие моменты Саша был более уязвим, чем в любой другой. Руки его мелко подрагивали, а щёки краснели от паники.       — Почему ты так трясёшься? — как-то спросил Миша.       Саша замялся. Теперь он выглядел ещё более плачевно. Но у Миши всегда было средство против этой части Александра — он брал его за руку, мягко поглаживая все линии на его ладони. Миша заставлял его обращать внимание на другие вещи, более нежные и прекрасные, чем его прошлое.       — Потому что я боюсь показаться тебе ужасным, — тихо отвечает он, и сердце в который раз разбивается.       — Я люблю каждую часть тебя, Саш.       Александр закрывает глаза, словно пронося эти слова по венам. Он дышит этой любовью, заменяя ею всё.       — Мне сложно, — сипло отвечает он, и Миша всё понимает.       — Но нужно учиться.       Всегда, когда ему было тяжело что-то сделать, братья говорили ему, что нужно только перетерпеть это. Чтобы в будущем тебя осыпали золотом, ты должен сначала горбатится на золотой шахте.       Богатство любит не только ухоженные и чистые руки, но и трудолюбивые и опытные.       Саша был как алмаз, неосторожно огранённый несведущими людьми. А Миша — опытный мастер, который раскрывает его настоящую суть и цену.       Доселе Александр пылился на полке, потому что невежды полагали, что он кусок меди. Но теперь его тайны раз за разом раскрывались перед Мишей, и понимание, что вся его семья — это настоящие идиоты, не покидало его.       Саша создан для того, чтобы его любили и не иначе. Поэтому Миша раз за разом заставлял его встать с колен.       — Знаю, — смущённо улыбается он, а затем перемещается к нему на колени.       Миша обхватывает его бёдра, прижимая к себе ближе. Он не знает, на что ещё способен Саша. Не знает, учили ли его такому. Но всё это не важно. Миша узнает про него любые мелочи.       Саша кладёт ладони ему на плечи, а затем плавно обхватывает его шею. Миша наслаждается такой близостью, подаётся ему.       — Почему ты молчишь, Миша? — произносит Саша, но весь его интерес к будущим речам и мыслям Московского мгновенно теряется в потоке мыслей о его губах.       — Потому что хочу услышать тебя.       Миша приближается к его губам, изводит одним своим видом. Саша млеет от его вожделеющего взгляда и дрожащих светлых ресниц. Расстояние между их губами совсем крошечное, почти неосязаемое, но Саша его чувствует. Потому что его губы всё ещё касаются воздуха, а не Миши.       — Что ты хочешь, Миша? — со сбитым дыханием и дрожащим голосом говорит Саша. Он выглядит крайне потерянным от желания.       Вожделение смешивается с их кровью, принося по всему телу эти чувства к друг другу.       — Я хочу знать, что тебе нравится и что ты любишь. Я хочу знать всё, что связано с тобой.       Миша смотрит на его краснеющие щёки и на чёрные зрачки, которые расширяются, закрывая собой грозовые облака. Московскому хочется, чтобы также произошло и в реальности. Чтобы белая ночь оказалась скрыта тёмнотой, которая спрячет их от всего остального мира.       — Мне нравишься ты больше, чем всё остальное. Я хочу смотреть на тебя вечно, — с придыханием выдаёт Саша. — У меня дома висит картина, ты её видел. Она напоминает мне о том, что я люблю. Но знаешь... я бы заменил её на твой портрет. Я бы смотрел на него целыми днями, находя в твоих чертах лица что-то новое.       Миша согласен. Он бы отдал всё свои деньги, только чтобы нарисовать себе такой портрет. А взамен Московский бы получил Сашин.       — Мне нравятся твои глаза. Их тёплый взгляд греет меня сильнее, чем крымское солнце. Я тону в их лазури и бескрайности. Каждый раз, как я вижу их, моё сердце делает кульбит, и кажется, что я вот-вот умру, потому что мне было позволено увидеть такое чудо.       «Красота в глазах смотрящего», — часто говорили Мише. И если раньше это понять было сложно, то теперь сомнений в правильности этих слов у него нет.       Миша видит красоту в Саше, а он — в нём. Это что-то совершенно непонятное другим. Что-то божественное.       — Я люблю твои волосы — чистое золото. Иногда мне кажется, что ты ангел. Я не могу спать по ночам из-за их красоты. Хочется вот так, — Саша вплетает пальцы в Мишины волосы, разминая кожу головы, — зарыться в них и больше никогда не убирать руку.       Миша млеет от его нежных движений. Он рассыпается, как песок, волнуемый Балтийским морем. Ему хочется умереть от того, насколько это прекрасно.       — Я люблю твой силуэт, что каждую ночь дарит мне надежду. Ты словно свеча в тёмной комнате: всегда помогаешь мне выйти из пропасти, куда меня загоняют из раза в раз. Я потерян без тебя.       Миша не может больше этого терпеть: губы Саши слишком близко к его, пальцы в его волосах только сильнее распаляют его желание, а мягкий взгляд, который из раза в раз пробегает по всему его телу, убивает до конца. Мише кажется, что он в раю.       — Я...       Саша не успевает договорить, как его губы оказываются прижаты к Мишиным. Московский мягок вначале, но затем он страстен и горяч. Эта нега лишь распаляет Сашино сердце, заставляя его приподняться на коленях. Он становится выше сидящего Миши. Кладёт ладони на его выразительные скулы и тянет на себя, Миша поддаётся. Московский за талию придерживает Александра, сжимая его в своих объятиях.       Их языки кружатся в танце, совсем непонятном другим. Ласкают друг друга, впитывая принадлежащее другому.       — Я задыхаюсь... — сквозь поцелую шепчет Саша.       Он не задыхается от нехватки воздуха, а от переполненности чувствами. Он умирает от этой сердечной болезни, что связала их в одну из множества обычных белых ночей.       — Я тоже, — отвечает Миша и не врёт.       Он такой же. Поэтому их и связали вместе.

***

      Сентябрь приносит тьму и золото в Санкт-Петербург. Он срывает с крон деревьев зелёные листья, покрывая землю золотым одеялом. Но Миша с Сашей не замечают, они теряются в этом.       Больше нет смысла ждать белых ночей, потому что любая погода в столице прекрасна. Она только дополняет внешнюю красоту, но теряется на фоне внутренней.       Ночью они больше не гуляют, потому что оба боятся друг за друга. Саша боится, что Миша простудится, а Миша — что он.       Теперь день их друг до конца весны, пока на его смену не придут такие же белые и ясные ночи.       — Уж небо осенью дышало, Уж реже солнышко блистало, Короче становился день, Лесов таинственная сень С печальным шумом обнажалась, Ложился на поля туман, Гусей крикливых караван Тянулся к югу: приближалась Довольно скучная пора; Стоял ноябрь уж у двора.       Саша читал стихи так же прекрасно. Он добавлял в них ту эмоцию, которой так не хватало Мише.       — Как чудесно Александр Сергеевич описал осень в Санкт-Петербурге, — восхищённо лепетал Саша. — Иногда я жалею, что родился не в его времена.       — Знаю, ты говорил.       Миша улыбается, когда видит благодарный и нежный взгляд Саши. Тянет его за ладонь, уводя в сторону. Туда, где они могут скрыться от всеобщего внимания. Туда, где можно целоваться до боли в губах.       — Всё помнишь, — смущённо говорит Саша, позволяя увести себя.       Они проходят по улочкам, больше не разглядывая ни здания, ни людей. Теперь им интересно только одно — они сами. Поддаваться этому легче, чем сопротивляться.       Саша смотрит только на Мишу, наблюдая, как он сам ведёт его по тем путям, которые он ему открыл. Теперь Миша не заблудший путник из Москвы, который ищет друга. Он тот, кто нашёл всё, что когда-то искал. А Саше больше не приходится быть самому себе светочем. Теперь можно поддаться волнам Мишиных глаз и ветру его дыхания.       — Александр Петрович? — юный и сладкий голос зовёт Сашу.       Нет в нём ни любви, ни нежности. Это не Миша его зовёт.       Миша стоит рядом, всё ещё сжимая в руке Сашину ладонь. Он ничего не понимает. Та девушка, с которой Саша тогда танцевал на балу, стоит прямо перед Московским.       — Mon cher?       Сладкая нега разбивается о девичий голосок. Саша снова теряется в потоке несчастья.