Воля

Сасори видит встревоженного друга, и это ненормально крайне — застать Какузу таким. Акасуна быстро подходит и вопросительно бровь выгибает, ничего путного в глазах зелёных не прочитав. Ему холодно достаточно, потому что для ноября тонкой курточки оказалось маловато. Вот-вот снег повалит, а он побежал, как те самые модницы, которые в кожанках носятся даже в декабре, и потом, самые стойкие, до января, пока не отморозят себе что-нибудь просто. — Что произошло? — он слегка щурится, руки на груди складывает, но мужчина напротив только в сторону двери кивает. Сасори с опаской следом идёт. В догадках он откровенно потерялся, и теперь ожидание слегка подбешивать начинало. Ждать он не любил. Вдвоём мужчины минуют пустые столы и стулья в темном зале, и Какузу как-то воровато по сторонам озирается. Он бы и согласился по телефону всё просто обсудить — да только понимал, что Акасуна может к чёрту послать. Человек не так давно убежал от этого всего, и желание не приближаться больше к подобному роду деятельности в нём вполне обосновано бы появилось. К тому же, Сасори имел возможность сбросить звонок и вообще Какузу при таком раскладе не отвечать. А так, при личной встрече, ему придётся до конца выслушать от дилера каждое слово. — Камер нет? — тихо сказал Акасуна, который тоже не расслаблялся. Напряжение будто застыло в воздухе, как туман, и теперь этим туманом вдавало по мозгам обоим. — Не только в камерах дело, — слова друга заставляют Сасори задуматься сильнее, и он щурится, пытаясь понять подсказки интуиции хотя бы в отсутствии того, за что зацепиться можно. Но она ему не отвечать решила, и Акасуна только сильнее напрягается, старается разглядеть выражение лица Какузу. Тщетно в подобной темнотище. Сасори слегка морщится от запаха алкоголя, сигарет, ещё черт знает чего, и в голову ему лезут непрошенные воспоминания, но от них он отмахивается быстро. Они заворачивают к двери неприметной, где-то в самом углу находящейся. В комнате за ней есть окошко практически на уровне земли, и потому солнечный свет сюда частично проникает, чему Акасуна даже немного рад, откровенно устав идти, как крыса в канализации. Он опускается на деревянную табуретку, тихонько скрипнувшую. Здесь особо ничего нет. Пыльный, но не слишком сильно, стол, на котором какие-то пустые листы, очевидно давно оставленные. Стены выкрашены в то ли зелёный, то ли коричневатый — не поймешь при освещении весьма скудном. На полу жесткий ковёр с коротким ворсом. Какузу садится рядом, за тот же стол, напротив Акасуны, и сцепляет пальцы в замок. — Я редко прошу тебя о чём-то. Понимаю, что ты не хочешь вести дела больше с этим, но мне нужна информация на твоего бывшего босса, — он не таится и выкладывает сразу, вполне ожидая реакции резко отрицательной. Впрочем, так оно и было: Сасори тут же скривил губы, нахмурился, и, чуть не шипя, возражать начал: — Да ты в своём уме?! –Я не заставляю тебя соваться никуда, — голос Какузу становится строже, когда он замечает движение собирающегося встать и свалить мужчины. И слова действуют. Акасуна садится, вцепившись внимательным взглядом. — После этого разговора отпущу. Мне не нужен сам Орочимару. Только человек, которого он взял в заложники. Наверняка у Змея есть слабые места. — Слабые места? Я выдал его прямо на собственном суде, и это обернулось тем, что по городу за моей башкой потом носились его люди. Ты хоть понимаешь, насколько он влиятелен, раз даже полиция под его дудку пляшет? — Сасори понижает тон, вновь возвращаясь к своему состоянию обычному. Указательным пальцем он постукивает по столешнице, размышляя. — Слушай, у меня только всё год назад наладилось в жизни, и я не хочу смывать своё благополучие в унитаз. Эгоист. Акасуна всегда это знал, всегда знать будет. Но ему действительно не хотелось к прошлому возвращаться, а особенно страшно было Дейдару подставить. Втягивать пацана в эти перипетии вообще последнее, чего он бы желал, и потому Сасори решил больше не лезть в подобные дела. А про остальное он старался не вспоминать, задушить свою злость и замереть так, будто всё всегда нормально было. — Тебя совсем не гложет жажда мести? — Какузу вдруг ухмыляется издевательски, сощурившись. Потом ещё извинится, но сейчас любые методы хороши были. Даже довести Акасуну. — Мне казалось, ты грозился «выпотрошить труп Змея и сделать из него чучело, чтобы остатки клевали птицы»… или как ты выразился? Сасори будто током прошибает, разрядами, по всему телу пролетевшими, оставшимся в кончиках начинавших зудеть пальцев. Он давно загнал эти мысли в дальний угол и предпочитал не доставать оттуда никогда более. — Заговариваешься, Какузу, — недобро сверкнув глазами, Сасори вдруг сжимает руки в кулаки. Атмосфера тяжелеет вновь, будто бы туман напряжения, ранее повиснувший, сгущаться начинает и вот-вот на пол обрушится каплями кислоты. Но даже она будет разъедать бетон не в сравнение тому, как сейчас глядит Акасуна. Будто вот-вот спалит товарища в горстку пепла. Какузу всегда знал об этой его стороне. Несмотря на то, что Сасори своим спокойствием запредельным славился, всё же, накопленное куда-то девать надо было. И стоило задеть нужную тему — Акасуна менялся, срываясь, будто бы что-то нечеловеческое в его груди тело контролировать каждый раз принимается. Сасори мог быть жестоким, мог анализировать людей так, словно сам в их личину вживался, подобно демону, и манипулировать ими, на самое болезненное надавливая. Но своих чертей он прятал старательно за сдержанностью. Акасуна в конце концов, не законченный мудак, и пытался в него не превратиться, не поддаться искушению чёрному. Но когда-то в нём гораздо чаще проявлялась эта порча, не выходившая особо более после тюрьмы. А теперь Какузу спровоцировал очередной всплеск его дурной стороны характера. Он вёл себя запредельно сосредоточенно — главное быть аккуратным, и удастся сыграть на злости Сасори. В конце концов, мужчина вполне понимал его гнев, вот только у него ещё был шанс вызволить Хидана, а Акасуне уже давно не спасти никого. — Я лишь напоминаю тебе о возможности, — он слегка склоняет голову вбок. — Успокойся. Орочимару уже не настолько силён. — Что? — Сасори вдруг меняется во взгляде, и дилеру удаётся в карих глазах огонёк надежды уловить. Чудесно, попался Акасуна. Шах. Ещё несколько перемещений фигур, и он выиграет эту партию. — В соседнем городе на него началась охота. Похоже, состав руководства в полиции сменился, — Какузу негромко усмехается. — Он уже здесь. Не хочешь подпортить ему жизнь? Для тебя это не обернется ничем. Ты просто скажешь, что знаешь, и больше твоей роли нет в этой игре. Мужчина смотрит в слегка приоткрытое окно, думает. Достаёт из кармана штанов пачку сигарет, чтобы успокоиться и с мыслями собраться. И Какузу не торопит его, молча выжидая, пока Сасори угомонится и покурит. Переходить к угрозам дилеру бы не хотелось, если друг может сам согласиться, но что-то внутри подсказывало, что если придётся — даже с ним это провернет, как с последним шансом завладеть преимуществом над Орочимару без лишней крови. В Акасуне же метаются сцепившимся в борьбе клубком жажда мести, всё ещё не потухнувшая обида, а потом голос рациональности, твердящий, что надо сейчас просто развернуться и уйти. Он не должен в это влезать. Собирался же как раз с Дейдарой уехать? Так уедет, и никаких проблем. Змей от него давно отстал, полагая, что Акасуна испугался достаточно, да и вообще, у Сасори были поддельные документы, с внешностью он слегка поколдовал — короче, шифровался, мама не горюй. Его персона не являлась настолько важной, чтобы даже плюющийся во всех желчью весьма злопамятный Орочимару продолжал на поимку ресурсы тратить. Но это определённо было доводом, в сторону предложения Какузу так же склоняющим. Если никто не узнает об их разговоре, то чего бояться? По сути, скажи он информацию, доступную не только ему, или же про что-нибудь такое, о чём уже некому поведать, тогда никто и не поймёт, что Акасуна проболтался безбожно. — То есть его люди похитили кого-то из твоих? Значит, Орочимару на тебя пытается надавить посредством привязанности, — голос у Сасори слегка хрипловатый от курева. Он ловит на себе какой-то странный недовольный взгляд Какузу после слова «привязанности», и даже слегка усмехается подобной реакции. — Я в подробности не лезу, кого там утащили, не переживай. Ты в моей личной жизни не копаешься, и я в твоей тоже. Мне только интересно, что он тебя сразу не пристрелил? — Пытался до этого, но без особого рвения, — Какузу поморщился, вспоминая, как его пару раз на улице доставали с намерением прирезать или оставить в его виске пулю. Акасуна выдыхает едкий дым и поджимает губы, сведя брови к переносице. Видно, что он сейчас частично находится не здесь мыслями, взвешивает все варианты. Какузу даже слегка отвлекается от тревоги своей, остатки сознания разъедавшей в последнее время, и ударился в ностальгию какую-то, ему не свойственную совершенно. Похоже, мысли цеплялись за всё первое попавшееся, перестав фильтровать, лишь бы не обрисовывать в голове труп Хидана. Иначе есть риск, что Какузу действительно сорвётся и перестанет думать. — С чего он выкобениваться начал? Со мной так не церемонились. Его люди просто… знаешь сам, в общем, нечего это снова ворошить. А я лишь перебежал ему дорогу в неположенном месте, попытавшись спалить, — Сасори запинается перед тем, как назвать участь последней родственницы и человека, заботившегося о нём с пяти лет. И в итоге замолкает, сигарету в зубах сжав. Тогда люди просто подожгли квартиру Чиё. Бабуля сама первой начинала нарываться, впрочем. Старший Аккасуна — отец Сасори, погиб из-за людей предшественника Орочимару, одновременно и его папаши нерадивого. Отомстить убийце у женщины не вышло, потому что Чиё была занята воспитанием осиротевшего внука, и пыталась от всего этого держать малыша подальше. Хотя, что уж, и работы у неё тоже было непомерно много даже для старушки столь бойкой. Содержать и себя, и ребенка, было тяжеловато. Но когда младший Акасуна подрос, то его жизнь так же не туда совершенно пошла, как и у сына Чиё. Бабушка правда его вытащить пыталась из незаконного бизнеса, говорила с ним не единожды на эту тему, но Сасори упирался, потому что прибыльно, потому что так не будет на шее сидеть, и вообще, бабуль, ну куда тебе пахать, как вол, я сам о себе позабочусь, не маленький, и тебе помочь могу. Чиё в конце концов смирилась частично. Сасори, вроде как, сам к наркотикам не притрагивался, только курил, как паровоз, за что по затылку иногда получить мог, и она волновалась меньше. Акасуна невесело усмехается, и взгляд его постепенно теплеет, всё ещё устремленный в окошко. Он тушит сигарету, вспоминая ворчание старческое про то, что лёгкие у него так превратятся в сито и им можно будет на кухне пользоваться. Когда Сасори начал скрываться от заподозрившей его полиции, бабуля попросила, если уж поймают, на суде сдать Орочимару. Со всей в глазах скачущей ярким пламенем злобой на отца Змея, отобравшего у неё сына, а у внука одного из родителей. Тогда Акасуна видел бабушку в последний раз, в бега подавшись. Они договорились, что Чиё скроется, мести Орочимару опасаясь, но бабушку Сасори всегда считал какой-то безбашенно смелой не безосновательно. Она ему наврала с три короба, чтобы не переживал, и просто осталась, не желая никуда сбегать трусливо. И поплатилась за это жизнью. Люди Змея сожгли квартиру, убили Чиё, каким-то образом про планы старушки прознав. В Акасуне тогда словно что-то надломилось окончательно в и так пошедшей трещинами стеклянной душе. Он не привык никому говорить, что у него на уме, о своём состоянии, да и некому было, абсолютно. С Какузу случилось, как оно часто после школы бывает — общаться так же тесно перестали, обмениваясь новостями сухими. Сасори пытался сбежать от Орочимару, начал якшаться с неудачной компанией, и топить всё стал в алкоголе, потому что поначалу действительно хорошо было. Тяжесть от навалившегося облегчалась выпитым, а работать он даже стал как-то лучше слегка. Рассказать про всё своё дерьмо хоть кому-нибудь хотелось неимоверно, потому что он ощущал, что вот-вот его режущая изнутри боль разорвёт нешуточно. Но такой он человек — никому ничего не пикнет. Пока дни не начали сливаться в один, а Акасуна не перестал видеть что-то дальше вечно дрожащих рук, кружащегося горизонта, бесконечно обнимающего отчаяния и паники беспричинной. Желание запить эти мерзкие ощущения, доводящие до сбитого дыхания и испуга от каждого шороха, всегда тут же услужливо подставляло руку и утягивало с собой, но лучше становилось лишь на краткий миг, а потом он вновь на дно сваливался, с утроившейся дозой последствия хватая. Сасори в то время умудрился расплакаться какому-то мальчишке, который на улице Акасуну, не пьяного, но просто начинающего падать от сдающего позиции организма, на лавочку усадил. Голубые, как два озерца неглубоких, глазищи, глядели так сочувственно, что он сорвался, только тихо разрешения попросив, пока скорую ждали. Никогда себя так жалко не ощущал. Они незнакомы совершенно были, чтобы Сасори мог переживать, что близкого напрягает. Тогда он рассказал несвязную исповедь частичную, побоявшись прошлое раскрыть полностью, в основном прерываясь только лишь на то, что очень устал, что хочет домой, что с него всего этого хватит. А в больнице просто поставил врачей перед фактом, мол, всё, сдайте меня ментам. В его адекватности усомнились, но, когда поняли, что Акасуна это серьёзно — Сасори забрали. А потом на злосчастном суде, в ясном, наконец, сознании после больницы, он начал ощущать ненависть жгучую к Орочимару, вспомнил обещание, Чиё когда-то данное. И сказал, мол, господин судья, у вас в городе такой конкретный гад обитает, засадите и его для начала за наркоторговлю, а потом и остальные преступления вскроются. Он уже не надеялся на расследование убийства Чиё, потому что и доказательств то не было кроме памяти собственной. Всё списали на случайное возгорание. Но Акасуна уверен был совершенно точно, что не только его жизнь пострадала от лап прихвостней Змея. Полиция ничего, конечно, тогда не сделала, и Сасори, отсидев положенный срок недолгий, запер всё на замок в себе, уехал в другой город, от старой жизни, от Орочимару прячась. В автобусе встретил смутно знакомого мальчишку, лицо которого смогло, на удивление, запомниться, вырвавшееся из общего кошмара лучиком светлым. Они разболтались о жизни, и выяснилось, что это тот самый пацан, который тогда вызвал врачей и помог ему дойти до мысли, что остановиться надо. Дейдара возмужал, изменился слегка, став в плечах слегка пошире, повыше. Ему уже не 15 было, всё же. И они впоследствии начали общаться, сойдясь в увлечениях книгами, саркастичной манерой говорить, спорами какими-то странными, понятными только им в своеобразном получении удовольствия от каждой небольшой спокойной перепалки по пустякам. Сасори даже вспомнил, что когда ему очень рисовать нравилось. Повезло безумно, ведь парень оказался настолько активным, что даже его выносить умудрялся. Позвонил Какузу, который неожиданно про товарища вспомнил, и они вновь контактировать начали. Акасуна не держал зла, что мужчина забыл про него после стольких лет дружбы крепкой довольно, ведь сам, по сути, виноват был, что отстранился, да и у Какузу проблем на тот период не меньше навалилось. Сасори вздыхает и понимает в очередной раз, как же, блять, тесен этот мир. Он снова с Какузу сидит рядом, будто вот-вот они начнут геометрию обсуждать. Его терзают сомнения, но, прокрутив в голове события все, приходит осознание — поможет. Дейдаре грозить особо не должно ничего, учитывая, что они уедут вот-вот, значит, это просто идеально. Акасуне, конечно, лично убить хотелось Змея, но что было, то было. – Я умудрился по молодости насолить некоторым его крупным фигурам, чем изрядно взбесил, а потом ещё методично отбивался от наемников, – Какузу вздыхает, потирая переносицу. — Есть некоторая информация по его любимчикам, знаешь, — Сасори усмехается, с каким-то мелькнувшим в глазах безумием садистским, тут же спрятавшимся за пеленой спокойствия, к Какузу поворачиваясь. — Только поймай кого-нибудь, и будет тебе может послушный Орочимару. — Слушаю, — мужчина напротив улыбается под тканью маски победно. Шах и мат, Сасори Акасуна. Следующая партия с рыбой покрупнее будет.