Воля

— А теперь зависит от того, сможешь ли ты найти человека, — Сасори склонил голову, внимательно прищурившись, будто насквозь пытался душу собеседника вывернуть, но это лишнее действие — всё и так видно. Какузу стукнул кулаком по стене, фыркнув раздраженно. Терпение пошло трещинами и рассыпалось, высвобождая копящуюся клубками черных нитей злость. — Давно ты так не бесился, — Акасуна поднимается на ноги и подходит к другу, говорит, словно ставит ему диагноз. — Соберись, иначе ты ничего не добьёшься. Какузу злится, не понимает, что происходит, в мыслях путается. Всё сыпется песочным замком на берегу, но он стойко держится, как флажок в этом куличике несчастном. Ему повезло — есть преимущество. Якуши не знает ведь ничего. И это осознание вдруг помогает. — Не просри впустую шанс, который я тебе даю, — мужчина щёлкает у Какузу перед лицом пальцами, чтобы вырвать того из подпространства гнева, куда товарищ безнадёжно свалился, и тут же его рука оказывается перехвачена за запястье, грубо отодвинута. Сасори только хмыкает — получилось, значит, Какузу снова сделать Какузу, который в первую очередь подумает, а потом примется действовать. Вот теперь можно было идти со спокойной душой. — Сам знаю, — бурчит в ответ мужчина, взгляд отведя. — Ты давай, беги уже, помнится, тебе нужно было вернуться побыстрее. — И спасибо. — Не за что, — Сасори складывает руки на груди, и кивает, а потом, призадумавшись на секунду, продолжил говорить. — Слушай, если что-то в мирных переговорах пойдёт не так, думаю, ты уже догадался, что надо взять с собой ребят, кто попадает в зону твоего относительного доверия. Если вдруг случится пристукать этого подонка, передай ему привет от меня. — Обязательно, — Какузу протягивает руку, и Сасори пожимает её, договор скрепляя. Дилер даже улыбается другу одним уголком губ, в ответ тоже получая улыбку, переполненную решительностью. — Но я в любом случае буду осторожен. Не надейся, если что, полюбоваться на его голову, прикрепленную к стене. — Обрадуй меня хорошей новостью, если она будет, — пожал плечами Акасуна и двинулся в сторону двери. — И постарайся не сдохнуть там. Орочимару правил игры не соблюдает обычно. — Ещё немного, и я начну думать, что от спокойной жизни ты размяк и начал волноваться за меня, — поддел на последок Какузу. — Надейся, Анимиру, — Сасори чуть приподнял брови, на мгновение проникаясь бывалым ребячеством, и кивнув в знак прощания, покинул комнату. Мужчина немного ждёт, а потом уходит тоже, набирает номер Кабуто, приехать просит, мол, охрана нужна всё же тут в одной сделке. Клиент может ненадежный прийти. А он Якуши человеком ближним считает, и всё дальше в обмане купая старательно, Какузу нетерпеливо стучит пальцами, умело не выдает волнения и ждёт, ждёт и проклинает своё сердце дряное. Хидан всё виноват, невозможный, отвратительный, сжимающий все его мозги. Какой же он идиот. Какузу идиот, не человек, которого тот подставил и вытянуть сейчас пытался, всё волнение к чертям запирая, лишь бы не упустить… Мандраж бесполезен и даже помешает только. У Какузу нет возможности ошибку допустить. — Здравствуй. Подойдешь к подвалу в многоэтажке на южной окраине? — дилер быстро шагает к машине, хмурится и садится, как-то слишком сильно хлопнув дверью. Звук немного отрезвляет и напоминает взять в руки себя, произносить слова не столь спешно. — Дело. –Добрый день. Понял, — слышится из трубки приветливый и вкрадчивый голос. — Через пол часа. — Да. Какузу сбрасывает трубку, телефон в карман прячет и сосредотачивается на дороге, всячески защищая свой мозг от тревоги назойливой. Добравшись до точки, в помещении он опирается спиной на стену возле двери и принимается ждать, руки на груди сложив. В его планы входило схватить Кабуто прямо с порога, вырубить, связать верёвками, заранее подготовленными сейчас, потом позвонить Тэкео, изложить план и собрать отчаянных, которым к Змею сунуться захочется, а не поджать хвосты в углах. Ну и, конечно, не за «спасибо» — деньгами Какузу обделять не собирался своих людей. Одна из потолочных ламп начинает мигать, доживая свой век, и мужчина пытается на это отвлечься — считает, сколько раз затухла и вновь работать она начинала. Кабуто задерживался. Но звонить и спрашивать, какого чёрта, пока рано, всего две минуты от оговоренного получаса прошло. Нервы натягиваются, заставляя чувства обостряться, а человека, ими владеющего, настораживаться. Мужчина слушает, что на улице происходит, но там ничего абсолютно — ни шагов, ни трения колёс, ни ворчания двигателя. Какузу ещё раз проматывает в голове план — перехватить руки, толкнуть к стене, ударить в голову, верёвкой связать. Якуши ожидать нападения не должен, а потому оружия достать не успеет, но мужчина всё равно перестраховался — из машины захватил ножны с армейским ножом, которые теперь у него закреплены на бедре были. И всё же, надо предельно осторожно исполнит задуманное — убить заложника не хочется. Проходит ещё пять минут, и Какузу звонит, не получая ответа. Что за чертовщина? Никто не мог слышать их с Сасори, так что Кабуто должен прийти, не подозревая ничего абсолютно. Мужчина звонит ещё раз, раздраженно гудки слушает, и, честно сказать, готов отправить телефон в полёт, но тут до ушей шаги доносятся, и дилер, бросив попытки связаться, слегка погибает колени в изготовке.

***

Хидан просто ненавидел оставаться наедине с мыслями, надо всегда что-то поделать было: с Какузу поболтать, телек посмотреть, да хоть даже убраться, хотя ему обычно лень заниматься подобным, и уборка — мера крайняя. Тихо до безумия в комнате, где его закрыли. Глазам здесь не за что зацепиться абсолютно. Бетонные серые стены, грязные, в каких-то подтёках, качающаяся под потолком на почти разорванном проводе лампочка накаливания, которую еле-еле видно. Повисла она так низко, что можно и рукой дотянуться, хоть что-то поделать в этой тьме гребаной, но Хидан шевельнуться не может. Связали его по рукам и ногам, и веревки сдавливали так сильно, что, кажется, кончики пальцев уже неметь начинали. Свет здесь только из коридора, проникает через щели в запертой двери. Ему видно лишь лампочку, стены, бетон. В носу запах пыли осел, и дышать становилось тяжелее. Его начинало постепенно разъедать мерзкое чувство какое-то — злобы на себя беспросветной. Как он мог высунуться из-за Джашина, попытаться посмотреть, что с убежищем? Хотел забрать амулет, который забыл там, на стеночке, пока молился? Подставил Какузу теперь… Лампочка, стены, дверь. Свет иногда становится менее ярким, потому что охрана туда-сюда ходит. — Хидан, ты считаешь, что этот человек дороже бога? Что теперь, интересно, будет делать Какузу? Вряд ли он придёт. А вообще, хотелось бы сейчас с ним рядом посидеть. Ворчит забавно крайне, аж весело становится всегда. Лампочка, стены, дверь. Пыль кружится, как снежинки маленькие. Конечности затекают. — Никто не придёт. Отвечай же мне. Не придёт. Наверное, Хидан всегда напрягал его эгоистичным своим поведением? Ненормальный. Даже мама говорила, что он такой, даже та, кто вроде бы спасала от летящих в него бутылок и от ножа… Может, Какузу теперь тоже с ним задолбался? Вряд ли бы он сунулся спасать его, даже если это не так. Хидан ему достаточно всего испортил. Лампочка, стены, дверь. Снаружи разговоры сливаются в сплошной гул. — ОТВЕЧАЙ! Джашин? Хотя бы ты не оставил сейчас. Поговорить можно, вот только он ненавидит собственного бога. Жрец-предатель. Лампочка… темнота. Всё затихает в этом мире. — Как ты посмел?! Он кричит, что есть мочи, орёт от боли в старых ранах, Джашином оставленных. Бог его исполнен яростью, но жрец отвечать не желает. Это из-за Джашина. Всё из-за него. Не было бы этого голоса, он бы сейчас в квартире сидел спокойно. Лампочка, стены, дверь открывается. Удар в нос, в живот. Кровь капает на губы, стекает по подбородку, льётся на пол. От неё теплее, но боли это не умаляет. — Не ори, конченный, — мужчина оставляет его на полу, усмехается. Не хочет Хидан становиться ему обузой… эта ситуация — не очередная рана или маленькая проблема. Какузу может стоить жизни сунуться сюда. Жрец не знает, куда деть себя, и, словно загнанная в угол собака, просто тратит силы на бесполезный лай — от досады бьётся лбом о стену и кричит проклятия охраннику. Как же он, блять, беспомощен. Хотелось перегрызть зубами долбанные веревки, а после ими же вырвать горло этого гребаного мужика, который возомнил Хидана прекрасной провокацией для Какузу. Лампочка, стены, дверь закрывается. Щека прижимается к холодному полу, и становится не так погано. Хочется, чтобы крови стало больше. Она бы заливала весь пол, красивыми пятнами расходилась. Сознание ускользает постепенно. — Подумай, Хидан. Проснулся, но не понимает, сколько времени. Да тут и не допрешь с отсутствием окна. В горле ужасно пересохло, но не болит ни живот, куда ударили сильно весьма, ни нос, который, кажется, был сломан. Бог разъярён, но не оставил его. Хидан сел и невидящим взором уставился в потолок. В голову опять забирается что попало. Пытается уснуть вновь, прикрывает глаза и дышит медленно-медленно, как обычно дышит Какузу — спокойно, глубоко. Глаза закрываются, как занавес какого-то ебучего спектакля, где на сцене был он, были лампочка, стены, дверь… Сердце в бешеном ритме заливается, будто стучит в ребра, лишь бы хозяин его проснулся. Хидану страшно, он не может вдохнуть, не может выдохнуть. Оба плеча кровят, пронзенные металлическими штырями. В голове резко становится пусто, будто мысли решили сбежать, испугавшись, оставили его и не вернутся более. Хидан кричит. Нет, не кричит, он только раскрывает губы, как рыба, выброшенная на берег, чувствует страх, что умирает, но никаких штырей нет, есть лишь позорно выступившие горячие слёзы. Когда было плохо раньше, Хидан всегда обращался к Джашину, неизменно молил о помощи, от одиночества бежал к этим красным глазам. Но сейчас божество заставляет страдать его не так, как обычно, будто всё перевернулось. Теперь чернота чувствует — любимый жрец отворачивается от неё. И она молит вернуться, тянет за собой назад. Хидан поддаться искушению хочет безумно, вверить себя в эти холодные объятия, переполненные жестокой нежностью, но противится, понимает, что туда ему нельзя. Мужчина садится и жмурится, чтобы не чувствовать влаги, застывшей в глазах будто нерешительно, будто боясь упасть вниз. Слёзы текут по щекам. Как же он давно не плакал. Ему хочется, чтобы всё просто кончилось. Неважно как, но нет, не стоит. Какузу за ним не полезет. Да и нельзя ему рисковать. Лучше будет, если повода рисковать не останется вообще. Он много говорит со своим Богом, долго и упорно просит, и Джашин соглашается оставить ему подарок прощальный, в награду за службу верную. Часы проходят незаметно, ведь пленника не удосуживаются кормить, никто не прерывает его молитв. Хидан опирается спиной на стену, встаёт кое-как на связанные ноги. Зубами он перегрызает провод надоевшей лампочки, и та падает на пол, разлетаясь крупными осколками. Хидан тут же садится на бетон, охранника ждёт, который носком ботинка заезжает по лицу парню так, что выбивает зуб. Жрец сплёвывает его вместе с кровью, улыбается — всем плевать на лампочку, Хидан для них просто бешеная псина, которой буйство в одиночестве положено. И, когда мужик уходит, он зажимает между коленей острое стеклышко, склоняется к нему, смиренно глаза прикрывая. — Ты уверен? Назад не будет пути, — предостерегает его Джашин, кончиком когтя тыча в спину. — Да, — выдыхает Хидан. Стены, дверь… кровь растекается по полу.