Wrong Place Wrong Time

Oh, 'cause I keep diggin' myself down deeper I won't stop 'til I get where you are Halsey — Graveyard Волновался я едва ли не больше положенного. Еще бы, первый день в старой школе! Ну, не в такой уж и старой, если честно, но для меня-то уж точно. Возвращаться назад, прямо скажем, не хотелось, ведь тут я провел не лучшие годы жизни. Но я все равно был в предвкушении. Мои первые ученики, первый класс, первые отметки — все это внушало какой-то благоговейный ужас. И не зря: я никогда не представлял, что после университета сразу пойду работать в школу, да еще и в свою собственную. Но делать было нечего: мне нужна была практика, так что я собирался остаться здесь года на два, а потом пытать свое счастье где-то на порядок лучше и с большей зарплатой. К тому же мне нужно было закончить Магистратуру, ведь без нее не брали работать в университет. Работать было необходимостью, а не прихотью, потому что я не мог больше позволить себе прежней роскоши — сидеть в библиотеке днями напролет и учиться. Нужно было платить за квартиру, еду и одежду — теперь, когда я лишился всякой родительской поддержки, финансовая ответственность легла целиком и полностью на мои плечи. За лето в школе сделали ремонт. Наложили свежий слой краски, отремонтировали разбитые окна, немного обновили мебель: когда я пришел устраиваться сюда на работу в конце мая все выглядело совсем по-другому. В коридорах еще витал запах краски, и я был настолько на нем сосредоточен, что половину того, что говорила Фрау Циммерман, вылетало у меня из головы. — …и поэтому, уж не обессудьте, но вам придется начать с задержанных после уроков, — донеслось до меня как будто сквозь вату. — А? — Я тупо посмотрел на полную низенькую женщину, которая работала в этой школе еще, кажется, до моего рождения. — Ну, это только на сегодня — а завтра у вас уже будет обычное расписание. Я нахмурился. — Первый день занятий — какие могут быть задержанные после урока? — с недоумением спросил я. Фрау Циммерман улыбнулась почти лукаво. Я знал, она думает: если бы я все еще учился в школе, я бы точно был числе этих несчастных. — Так или иначе… — протянула она с нажимом, — я надеюсь на ваш профессионализм. — Она чуть помолчала. — И, Томас, не давайте детям случайных плохих советов, ладно? После вашего выпуска мы еще две недели отмывали стены и ремонтировали туалеты. В душе я ликовал. Не рассмеяться стоило больших усилий, честно вам говорю. Конечно, выпустились мы из школы грандиозно, ничего не скажешь. Как меня приняли обратно в эту школу, было загадкой, но по всей Германии сейчас нехватка учителей и преподавателей, а я со своим красным дипломом был как раз к месту. Выбрал я свою бывшую школу, потому что она была буквально в двух шагах от квартиры, что я снимал. Прямо в центре города, аккурат в сердце всей ночной и дневной жизни Берлина. К тому же, здесь действительно требовались учителя, потому что мне на первых порах придется замещать не только учителя английского, но еще и химии: фрау Шефер уволилась буквально за два дня до начала учебного года, а мне как раз не помешали бы лишние деньги. В химии я всегда разбирался на «отлично», так что меня даже не пришлось уговаривать. Мое единственное условие: я хотел учить старшие классы. По себе помню, какими глупыми и хаотично-энергичными были маленькие дети, и у меня на это терпения ни за что бы не хватило. Я поспешил в столовую, чтобы взять стаканчик кофе, прежде чем идти в класс оставленных в первый же день после уроков неудачников. Кабинет под номером «триста одиннадцать» располагался на третьем этаже и был одним из тех, которых просто невозможно найти, если ты однажды здесь не побывал. К счастью, в свое время я провел здесь предостаточно времени. Честно говоря, в какой-то момент мне начало казаться, что вот она, школа, в своей настоящей красе: бледные серые стены и нацарапанные на партах имена, а не эти все уроки и домашние задания. Вообще, в Германии оставлять после уроков было не то чтобы непопулярно — в некоторых округах это запрещено законом. Но нам повезло, да, и поэтому ничего не оставалось, как нажать на ручку и пройти на свой самый первый в жизни урок. Я опоздал на пять минут, но это не имело значения: в классе все равно было пусто, и только один ученик сидел за самой первой партой и, казалось, ничего кругом не замечал, погруженный в чтение «Углубленной биологии». Это был высокий худой парень со взъерошенным нечто на голове. Зачесанные странным образом, его волосы торчали в разные стороны, а на это наверняка ушла не одна бутылка лака. Хотя как я мог осуждать кого-либо: у меня самого с тринадцати лет были ужасные тяжелые светлые макаронины вместо волос, которые только в старшей школе хватило ума поменять на тугие черные косички. То, что это был парень, я понял по фигуре и рукам, потому как по лицу определить было просто невозможно: темные глаза подведены карандашом, подводкой и тенями, я отчетливо разглядел блеск на губах, а на ногтях был готический французский маникюр — черный с белым. Странные рваные джинсы, футболка с Девидом Боуи. Неудивительно, что паренек загремел в этот класс. Весь его внешний вид так и кричит: я — одна большая неприятность. — Утешь мое любопытство, — без приветствий начал я. — Что такого нужно было сделать, чтобы в первый же день остаться после уроков? Парень удивленно посмотрел на меня и отложил учебник в сторону. Я встал напротив него, оперевшись спиной на учительскую парту, располагающуюся на небольшом приступе. — Так неинтересно, — неожиданно вполне дружелюбно улыбнулся он. — «Две правды, одна ложь», идет? Я безразлично повел плечом. — Валяй. — Первая причина: мой внешний вид; вторая: мой острый язык, который я не в состоянии контролировать; и третья: прошел слух, что я трахнул сестру того парня, что попытался меня избить. Я рассмеялся, откинув голову назад. Молодой паренек посмотрел на меня с небольшим шоком, прищурив свои черные глаза. — Нет, просто… — Я умыл лицо рукой. — Если бы ты знал, сколько раз я сидел за этой самой партой и вел себя точно так же… — Вы здесь учились? — Парень неверяще посмотрел на меня. — Да ну. Как вас тогда обратно приняли? — Нехватка кадров, — привычно ответил я и развел руками. — Вот, я могу доказать. — Я подошел к парте и ткнул пальцем в нацарапанное в верхнем правом углу «ТОМАС Т.» — Это я — Томас Трюмпер. — Вы? — Взгляд парнишки резко изменился. Его лицо как будто вытянулось, и он посмотрел на меня почти с восхищением. — Я слышал про вас — столько всего! Я перешел в эту школу в год после того, как вы выпустились! — Я польщен, — не стал скрывать я. — Я думаю… — Я нахмурился. — Я думаю, первые две — правды, а третья — ложь. Парнишка долго смотрел на меня, все так же щурясь, а потом улыбнулся. — Вы правы, — согласился он, — я бы ни за что не трахал страшную сестру Гюнтера — это был бы его брат. — Я почесал нос, не зная, что сказать. — Забавно, да? — этот поганый неонацист даже и не знает, что его любимый старший братик любит принимать в задницу. Ну, наверное, его вины в этом нет — его семья вся такая политически направленная, понимаете? Они отстают от всего мира лет на семьдесят, не меньше. — Послушай… — нахмурился я. — Тебе, наверное, не стоит говорить такие вещи. — Мне? — Парень усмехнулся. — Я все про тебя слышал — про тебя и твои политические пикеты, — резко перейдя на «ты», заявил он. — Слышал про то, как ты пытался бороться с системой и чуть не вылетел из школы раз двадцать. У меня для тебя новости: мы с тобой не очень-то отличаемся, Гер Трюмпер. Я смотрел на него почти с благоговением. С какой страстью он все это выплевывал мне в лицо! Я как будто смотрел в отражение в зеркале, которое еще могло и говорить. Красивое, честное, злое лицо, искаженное ненавистью из-за несправедливости. — Может быть, — совершенно спокойным голосом согласился я, — но это не отменяет того, что я все еще твой учитель. И обращаться ко мне на «вы», увы, обязательно. — Парень запыхтел, скрестив руки на груди, но лишь молча кивнул. — Как тебя зовут-то, борец с системой? — Билл. Билл Шнайдер. — Он чуть помолчал, пожевав губу. — Что вы преподаете? — неожиданно совершенно обычным голосом поинтересовался он. — Химию и английский. — Странное сочетание предметов, — честно ответил он. — Нехватка кадров, — снова повторил я, пожимая плечами. — И с такими учениками, как ты, я не удивлен. Билл неожиданно рассмеялся. — Кто больший бунтарь — вы и я — это еще стоит подумать, — справедливо заметил парень. — Я почти уверен, что ты начал свою карьеру еще в детском садике, — тоже улыбнулся я. — Это не важно. — Билл закусил губу. — Спасибо, что не осуждаете меня, Гер Трюмпер. Наверное, вы тоже понимаете, каково это, идти в школу как на войну, каждый чертов день. Я покачал головой. — Я и сейчас… себя так чувствую, — признался я не знаю почему. — Но в этот раз я — учитель, а значит могу сделать это место немного лучше, что ли. По крайней мере попытаться. Для своих учеников. — Значит, вы не будете оставлять меня после уроков, если я продолжу краситься? Я равнодушно пожал плечами. — Иначе мне придется оставить после уроков большую половину девчонок. — У вас из-за этого могут быть неприятности, — честно сказал Билл. — Фрау Циммерман только кажется такой приветливой, потому что вы забыли, какая она на самом деле ужасная. Детские воспоминания имеют свойства притупляться. Но вот он, я, живой и здоровый, заявляю вам с полной ответственностью: она просто ужаснейшая противница гомосексуальных отношений, нарушений сексистского дресс-кода и курения за школой. — Где же ты тогда куришь? — улыбнулся я. — Все вам скажи и покажи. — Он почти игриво усмехнулся. — Я ведь не дурак, Гер Трюмпер, вы не подумайте. Меня поэтому и не выгнали из школы, что средний балл у меня не ниже «единицы». И я постоянно езжу на тупые олимпиады в соседние города — как-то раз даже летал в Берн и Лондон. — Впечатляюще, — не стал спорить я. — Возможно, мы с тобой похожи даже больше, чем кажется на первый взгляд. — Я чуть помолчал. — Получается, что это тебя одного фрау Циммерман оставила после занятий? — уточнил я на всякий случай. — Она знает, что школьный автобус — единственный способ для меня добраться до дома, — кивнул парень. — Теперь мне придется идти пешком, и на это уйдет не меньше сорока минут. Противная старуха терпеть меня не может и постоянно цепляется. — Может быть, если бы ты не давал ей повода… — справедливо заметил я. — Нет, Гер Трюмпер, она сразу же меня невзлюбила. Люди вообще часто ненавидят меня по поводу и без. Но я уже привык, так что… — Может, тебе нужно домашнее задание сделать на завтра? — спросил я, только чтобы хотя бы чем-то его занять. Билл ожидаемо покачал головой. — Все уже давно сделано. Я невольно улыбнулся: я был точно таким же в свое время. Вместо перемен я шел в самый дальний пустующий угол и пытался поскорее избавиться от нудного домашнего задания на следующий день, чтобы прийти домой и просто… быть собой. — Тогда я не вижу повода здесь задерживаться, — легко заявил я, схватив рюкзак со стола и направившись к двери. — Пошли, что ли. Довезу тебя до дома. Билл неверяще на меня покосился. — Но еще осталось целых полчаса. У вас не будет из-за меня проблем? Я лишь отмахнулся. — Наказывать кого-то в первый день учебы — полный бред. К тому же, ну, Гюнтеру уже давно пора перестать быть гомофобной задницей. В мире и без того слишком много ненависти. — Я подмигнул подростку. — Пойдем, Билл, такие, как мы, должны держаться вместе. — Такие, как мы, — повторил он тихо, поднимаясь со стула. — Погодите, такие как мы — это вы о чем? — неужели вы, Гер Трюмпер, тоже засматриваетесь на мальчиков? Я закатил глаза. — На кого бы я ни засматривался, моя личная жизнь не касается никого, кроме, непосредственно, моей личной жизни, — отрезал я решительно. — Тем более, маленьких мальчиков. Билл ощетинился. — Маленьких мальчиков? — переспросил он с усмешкой. — Мне исполнилось шестнадцать два месяца назад. А вам сколько — двадцать один? — не такая уж и большая разница в возрасте. — Как бы то ни было, ты по-прежнему несовершеннолетний, — заметил я справедливо. — И пять лет — это большая разница. — Сколько вам было лет, когда вы потеряли девственность? — неожиданно спросил он немного грубовато. — Я не думаю, что могу ответить на подобный вопрос. Это неэтично. Если бы мы были в Америке, ты мог бы засудить меня за такое, — улыбнулся я и вышел в коридор. — Но мы не в Америке. — Билл закрыл дверь и, поравнявшись со мной, направился к выходу из школы. Я перехватил его руку, потянув за локоть в другую сторону. — Вы чего? — Я не хочу выходить через главный вход, — пояснил я. — Все-таки ты должен быть в классе еще полчаса, а я — присматривать за тобой. Так что выйдем через заднюю дверь. Парень вдруг неожиданно улыбнулся и посмотрел на меня так, как еще ни разу за время нашего разговора. Я невольно поежился. Странные какие-то эти малолетки. Мы не были такими… Я прервал собственную мысль. Так все взрослые говорят, Том. «Мы не были такими». Правда в том, что еще как были. Свою первую сигарету я выкурил в шесть лет, а пиво после школы и по выходным — дело обычное. И я ведь даже не был из плохой семьи, но кто может уследить за маленьким мальчиком в таком большом городе? Правильно, никто, в особенности не его родители, которые только и занимались тем, что ссорились и мирились в течение последних двадцати лет. Мы в полном молчании дошли до заднего двора, и я отвел парня к своей гордости — «БМВ» красного цвета 1994 года выпуска — прямо как сам Билл, получается. — Твоя ровесница. — Я кивнул на тачку и в пригласительном жесте открыл перед ним пассажирскую дверь. — Будьте знакомы. И исключительно вежливы, хорошо? Она у меня очень чувствительная. Билл послушно кивнул, хотя я уже ожидал от него какой угодно реплики, и сел на переднее сиденье рядом со мной. Мы пристегнулись, он назвал свой адрес, и я завел мотор. Вообще, наверное, это странно. Вести своего без пяти минут ученика на своем автомобиле к нему домой. Но я ведь… ничего такого, правда? Я вроде как взрослый человек и с головой на плечах. (Даже с учетом того, что, если бы я верил в Бога, я попросил бы его сделать Билла хотя бы на два года старше, или меня — младше). Он ничего не говорил, снова уткнувшись в чтение своей книжки, и я невольно им залюбовался, когда мы остановились на светофоре. Каким бы бунтарским не было его сердце, он всегда находил время для учебы. Я понимал, я тоже был таким же. Моя причина: я не хотел оставаться жить в самом дальнем гетто-уголке Берлина без гроша в кармане и просить государственной поддержки только чтобы позволить себе иметь булку хлеба на столе. — Ты только биологией увлекаешься? Или еще чем-то? — спросил я, поворачивая налево. До его дома оставалось еще буквально пять минут, так что я немного сбавил скорость, в чем, конечно, никогда себе вслух не признаюсь. Билл оторвался от чтения и поднял на меня немного растерянный взгляд. — Меня отправляют на олимпиаду по биологии на следующей неделе, — пояснил он. — Она должна была состояться еще в начале лета, но ее перенесли. — Олимпиада летом? — нахмурился я. — Что это еще за олимпиада летом? Парень на секунду отвел глаза, чуть повременив с ответом. — Понимаете… — Он закусил губу. — Я принимаю участие в любой фигне, которая позволит мне не находиться дома хотя бы пару дней. А это олимпиада длится целых четыре дня, и место проживания за счет организаторов. — Расскажешь? — без особой надежды предложил я. Билл отрицательно покачал головой. — Я не люблю об этом говорить, Гер Трюмпер. — Хорошо, я понимаю. — Я остановил машину возле дома Билла и вдруг почувствовал себя хуже некуда. Может быть, мне нужно было ехать еще медленнее. — Послушай, может тебя отвезти куда-нибудь в другое место? Местная библиотека еще открыта. — Спасибо, но не стоит. — Его голос неожиданно сделался очень теплым и грустным. — Не переживайте за меня, Гер Трюмпер. Драма все равно не начнется до глубокой ночи, когда они вернутся домой. У меня еще есть несколько спокойных часов. — Если ты когда-нибудь захочешь об этом поговорить… — Я почесал лоб. — Послушай, запиши мой номер, ладно? Если что случится, я всегда смогу приехать и забрать тебя. — Неужели это не будет — как вы сказали? — неуместно? — улыбнулся он, закусив губу. Я стушевался. — Д-да, наверное, ты прав. Хорошего дня, Билл. Он махнул рукой, взял рюкзак и, выйдя из машины, скрылся за дверями хмурого десятиэтажного здания. Я откинулся на спинку сиденья, открыл бардачок, нашарил там сигареты и зажигалку и прикурил. Я пытался бросить вредную привычку вот уже почти шестнадцать лет. Ужасно. Сейчас и представить невозможно, чтобы после детского садика ты шел домой и, улучив момент, тащил мамины сигареты. В шесть лет ты все еще ребенок. Но тогда это казалось таким обыкновенным. Все курили сигареты, баловались травкой, выпивали дешевое пиво. Казалось, ты едва достаешь взрослым до бедра, так сиди себе дома и пей шоколадное молоко. Но тогда достать шоколадное молоко было сложнее, чем пачку сигарет. Идти домой не хотелось, но и оставаться возле дома своего ученика было, по меньшей мере, странно. Недолго думая, я позвонил своему лучшему другу Георгу, и мы договорились вместе поужинать часов в девять вечера: он сейчас был на стажировке в одной из финансовых компаний, которая предложила ему хорошую должность. А потом мы должны были встретиться с парочкой других друзей с универа и пойти тусить в ночной клуб недалеко от того места, где я жил. Я поехал домой, чтобы принять душ, собраться и, может быть, даже подготовиться к завтрашним урокам. Фрау Циммерман как раз прислала расписание: завтра я работаю с десяти утра до трех дня. Первый уроком стояла Химия у 12А, следом за ней — Английский у того же класса, потом перерыв и снова Английский — уже у 13В, и заканчивалось все Химией у 9В. Четыре урока с перерывом в сорок пять минут — звучит не очень-то плохо. Думаю, справлюсь. Ну, конечно, я был готов, ведь я все-таки был ответственный, и мне нужно было показать себя с лучшей стороны. Я не врал Биллу: я действительно хотел сделать это место хотя бы немного лучше. Мои школьные годы были адом, и с тех пор, без сомнений, многое изменилось, все-таки на дворе уже был две тысячи десятый год, но в мире по-прежнему было так много зла. И я знал — да и как я мог не знать — за четыре года в этой школе ничего попросту не могло измениться — хотя бы из-за того, что преподавательский состав остался почти таким же. Фрау Циммерман по-прежнему была директрисой, и Билл не лгал, она действительно была ярой противницей всего либерального и демократического. Она была дочерью бывшего нациста, и, хотя прошло уже очень много времени, а со времен распада Берлинской стены минул двадцать один год, здесь, в оставшейся в стагнации столичной школе, как будто бы и мало что поменялось. Я как сейчас помню, как она поймала меня целующимся с Кристофом после уроков в одном из пустующих кабинетов. И так как до момента принятия закона о запрете насилия в целях воспитания детей оставалось целых три года, тогда еще бывшая учительницей начальных классов Фрау Циммерман и дважды не подумала, прежде чем отхлестать нас сначала по губам, а потом — по нашим невинным детским задницам. А я все гадал и не понимал, что делал не так, потому как я как к этому времени уже успел повстречаться и расстаться как минимум с двумя девочками. После этого инцидента Кристофа забрали из школы, и я его больше никогда не видел. А моим родителям как и тогда не было дело до моих проблем в школе, так не было и сейчас. И, наверное, поэтому фрау Циммерман никогда особой любовью ко мне не питала: она знала, что мои отец и мать не предпримут никаких мер, чтобы воспитать меня нормальным человеком, а из школы они не могли меня выгнать по одной-единственной причине — я всегда очень хорошо учился. Наверное, Билл прав: детские воспоминания действительно имеют свойства притупляться, потому что если ты будешь запоминать все то дерьмо, что случалось с тобой в детстве, то точно, нахрен, сойдешь с ума. Я быстро переоделся в белоснежную рубашку и свежие, чуть потрепанные и лишь немного широкие джинсы, взял ключи от квартиры, выключил свет и спустился вниз, попутно закуривая. Я, конечно, не любил, когда от меня пахло сигаретами, а в особенности — сигаретами вперемешку со жвачкой, но сегодня я позволил себе погрузиться в ну уж очень нехорошие моменты из прошлого, и это требовало особого успокоения. Я подобрал Георга у входа с его потенциальной новой работы, протянул ему банку пива, и мы поехали ужинать в небольшой итальянский ресторанчик в пяти минутах езды. Сегодня мы праздновали: его первый день в новой компании, а мой — в старой школе. — Ох, и не завидую же я тебе, — поморщился Георг, впиваясь зубами в кусок горячей пиццы. — Не знаю, сколько бы им пришлось платить, чтобы затащить меня обратно в эти серые стены. — Это лишь временно, — заученно повторил я. — Два года — и все пройдет. — Ну-ну. — Георг сделал огромный глоток темного австрийского пива. — Только не принимай все близко к сердцу. Ты всегда был особо впечатлительным. — Ага, конечно, я. — Я тепло рассмеялся, откидываясь на спинку стула. — Бьюсь об заклад, тебя бы в школу не пустили даже за миллион евро. Я думаю, все и без того знают, что идея бросить в туалет дрожжи была твоей. — Ах, хорошие были времена! И то правда. Ужасные, несправедливые, но по-прежнему — очень даже хорошие. Георг был моей поддержкой и опорой в течение последних десяти лет. Мы познакомились в тот год, когда он перешел из Магдебурга к нам в школу в четвертом классе. Он был застенчивый, худенький, никого не знал и был слишком самодостаточным, чтобы заводить новые знакомства. Мы стали друзьями, потому что нас оставили после уроков делать в школе уборку, а я решил, что было бы гораздо круче начать рисовать на стенах. Георг со мной согласился, и с тех пор мы были не разлей вода. Его семья всегда меня притягивала. Оба родителя были врачами, так что они жили хорошо и ни в чем не нуждались. Я любил бывать у него дома: его родители всегда спрашивали, как дела в школе, чем мы сегодня занимались. Когда мы заканчивали с обедом, мама Георга обязательно приносила нам сладости, а во время подготовки домашнего задания — стакан свежевыжатого сока и какие-нибудь фрукты, что помогали работе мозга. А потом мы могли часами играть в приставку, смотреть фильмы, и никто нас никогда не трогал. Когда мы стали немного старше, вытянулись на три-четыре головы и стали озабоченными, именно дом Георга служил местом бесчисленных вечеринок: его родители работали ночи напролет, а наутро мы устраняли все улики. Действительно, хорошие были времена. Сейчас, конечно, все поменялось. Родители уже давно купили ему квартиру в центре города, совсем недалеко от того места, где мне посчастливилось снять свою, и нам больше не приходилось назначать свидания в тихую, а наших девушек — заставлять стонать как можно тише. Теперь мы были молоды и свободны, и мир стал куда намного более страшным. Мы по-прежнему хотели бороться с системой, но стало ясно: скорее всего, это ни к чему не приведет. Однако мне думалось: раньше мы ведь пытались не зря, правда? — Чего такой грустный? — Георг потрепал меня по плечу. — Ты едва что-то рассказал о своем первом дне. Неужели все так плохо? — Ну, как сказать. — Я умыл лицо руками. — У меня и уроков-то толком не было. Так, фрау Циммерман наказала одного ученика, и мне пришлось оставаться с ним после уроков. — Старая сморщенная корова! — в сердцах высказал Георг. — Я-то думал, со временем она изменится: все-таки с возрастом, говорят, становишься добрее. — Не в ее случае, — грустно улыбнулся я. — Ничего, мы еще посмотрим, кто кого. — Так и все-таки… Что нужно было такого натворить, чтобы тебя оставили после уроков в первый же день? — заинтересовался Георг. — Я спросил то же самое. Билл сказал… — Я нахмурился. — Ну, этот чувак, представляешь, красится и носит очень уж вызывающе странные шмотки. Неудивительно, что Циммерман его ненавидит. К тому же, похоже, ко всему прочему ему еще и нравятся мальчики. — Ты уверен, Томми, что сейчас не себя описываешь? — улыбнулся друг. — Если бы не знал, посчитал бы, что ты провалился в прошлое. — Ну, я не красился, — пожал я плечами. — Хотя в остальном, да, вид у меня и вправду был немного трешовый. — Немного, ага. — Георг скептически хмыкнул. — Конечно, твой внешний вид был ничем другим, как заявлением, но, согласись, это работало. — Ты просто завидуешь, потому что никто не смог бы провернуть такой офигенный аутфит, — засмеялся я. — Конечно-конечно. — Он выставил ладони вперед в защитном жесте. — Куда мне до самого Томаса Трюмпера? Остаток ужина мы проговорили о новой работе Георга в большой фирме. Это не было особо интересно, потому что там люди знали, что делают, и были профессиональными и скучными, и Георгу не приходилось бороться с системой. Но мне казалось иногда, лучше иметь ничем не примечательную работу и копаться в бумажках, чем постоянно плыть против течения. Так хотя бы руки не устают. Мы пошли в клуб уже после одиннадцати. Веселые, немного пьяные, мы сели за привычным столиком, упав на пышные мягкие диваны, и продолжили наслаждаться жизнью. В голове мелькнула мысль: что сейчас делает Билл? Как я понял, его родители возвращаются только поздней ночью, а потом… Я оборвал себя уже в который раз за сегодня. Это не твое дело, Том, он едва лишь твой ученик пока. Ты даже не знаешь, в каком он классе. Какая, нахрен, разница, что с ним сейчас происходит? Ты не знал его вчера, и твой день был прекрасен. Забудь и забудься. Я опрокинул в себя третий шот текилы и затянул красотку с соседнего столика на танцпол — а потом, часом позже, и в свою кровать.