Сердцем одним - да по разные стороны

К вечеру во время ужина в Большой зал влетают несколько потрёпанных сов. Многие взгляды тут же с надеждой (вдруг добрые вести) и с тревогой (или вести о смерти и исчезновении близких) следят за их плавным полётом. Невилл на лету ловит сразу два послания от пернатой сипухи, и, судя по счастливой улыбке, одним из адресантов является Ханна Аббот. Для Джинни маленький сычик приносит такой же маленький конверт. Симус провожает разочарованным тоскливым взглядом пролетающих мимо сов. Полумна даже внимания не обращает на ухающих птиц. Одна маленькая пучеглазая сплюшка садится рядом с Вудом и тыкает в протянутую ладонь измятый, явно несколько раз вскрытый и снова запаянный конверт. В тонком изящном почерке и тёмно-зелёных чернилах Оливер узнаёт руку матери. Бросив недоеденную отбивную, Вуд уходит прочь из Большого зала, и боясь, и спеша прочитать послание. «Дорогой сынок, у нас всё хорошо. Отца допрашивали. Еле отпустили. К тому времени, как это письмо дойдёт (если дойдет), мы уже отправимся обратно на север. Прошу тебя, бросай всё и возвращайся. Мама». Словно гора с плеч спадает, когда Вуд облегчённо выдыхает. Значит, родители возвращаются за море, в Данию, куда Оливер перевёз их в начале своей вратарской карьеры. Значит, можно надеяться, что они в безопасности. Вуд перечитывает письмо снова и снова, впечатывая в память каждое слово, каждый виток ровных букв, успокаивающих душу. Некоторые из слов густо зачеркнуты, заляпаны чернилами. Вуд понимает, как сильно мама боялась написать лишнего. Поднимаясь в гостиную, он уже придумывает такой ответ, который не вызовет сомнений у проверяющих и снующих по всей почте шпионов. На небольшом пергаменте он пишет всего два предложения: «Я обязательно вернусь — с душой или без неё. Любящий сын». Он знает, что мама поймёт. Так же, как поняла всё в тот день, когда Вуд заявил, что возвращается в оккупированную Британию за Маркусом и что будет убеждать его до тех пор, пока тот не признает, что Оливер всё ещё нужен . Отправляя письмо из совятни, Вуд долго следит взглядом за ровным, мерным полётом школьной сипухи, беспрепятственно проносящейся через магический барьер. Он не отрывает глаз от широкого размаха крыльев до тех пор, пока сова не исчезает за макушками деревьев Запретного леса. Он думает о том, что врать не хорошо. Что он не сможет справиться так же хорошо, как Полумна. И если Вуду придется потерять свою душу, если золотые широкие буквы метки однажды исчезнут с его запястья… Он возвращается в гостиную, проходит мимо строчащих ответы на полученные письма Невилла и Джинни, мимо понуро съежившегося в кресле у камина с перевёрнутой вверх тормашками книгой Симуса, поднимается в пустую спальню. Перед тем, как потушить свечи, долго смотрит в окно, думая о том, как же переубедить, как же вернуть Флинта. Ни мольбы, ни разумные доводы его никогда не брали, но должно же быть хоть что-то… Задергивая полог кровати, прячась под одеяло по макушку, Вуд старается заснуть как можно быстрее, но сон как назло не идёт, отпугиваемый суетными мыслями. Приходится долго гипнотизировать взглядом золотистый узор на балдахине, слушать, как поочередно прокрадываются в комнату и готовятся ко сну Невилл и Симус, как Невилл похрапывает, то и дело бормоча что-то во сне, а Финниган тихо шмыгает носом. Вуд уже думает, что придется пролежать без сна всю ночь, как чувствует что-то странное в груди, как будто полыхание от метки по венам течёт прямо в сердце, заливая беспокойством душу. Он так давно не ощущал эту эфемерную, фантомную тревожность, что не сразу понимает, что это — зов. Что родная душа зовёт его, ищет в кромешной тьме сна, просит откликнуться. Стоит только Оливеру закрыть глаза и устремиться мыслями к Флинту, как он оказывается в знакомых по снам стенах Флинт-мэнора. Маркус в ожидании сидит привычно в отцовском кресле в тусклом освещении люмоса и, увидев Вуда, одаривает его хмурым взглядом. — Услышал все-таки? Я думал, не придёшь. Вуд подтягивает рукав рубашки и открывает ладонь запястьем наружу, с щемящей нежностью наблюдая за тем, как цепляются тоскливо глаза Флинта к золотистым буквам метки. — Я, в отличие от тебя, помню, что нужен тебе, — не скрывая обиды в голосе, горько усмехается Вуд. Флинт пропускает фразу мимо ушей, только сильнее хмурится. Тему переводит сразу, деловито начиная с сути: — Ты должен свалить. Убирайся из Хогвартса, из Британии и не возвращайся никогда. Ну конечно, Флинт не мог его позвать за чем-то другим, кроме как оскорбить или попытаться прогнать. Ничего удивительного. Вуд закатывает рукав, застегивая пуговицу на запястье и закрывая метку, устало прислоняется к стене. Смотрит куда-то за окно, за стеклами которого только хмурая тьма выдуманной реальности проблескивает, и в отражении не видно ни зги. Оливер говорит небрежно, как будто слова не ранят его и без того уставшую душу: — С чего бы мне тебе подчиняться? Ты же ни разу не прислушался к моим просьбам. Флинт отвечает сухо, пропуская мимо ушей недовольство и горькую иронию в чужих словах: — Есть кое-какие слухи… В наших рядах нарастает волнение. Я думаю, не сегодня-завтра Тёмный Лорд атакует школу. «В наших..» — эхом отзывается в голове Вуда. — И? — с недовольной усмешкой выгибает бровь Оливер. — Разве это не будет отличной возможностью поквитаться со мной? Вуд всего лишь неосторожно скользит взглядом по серой стене сонного дома, как натыкается на внимательные и почему-то печальные глаза Флинта. Тот смотрит долго, сурово, почти не моргая, что-то выискивая в знакомом золотистом блеске медно-карих глаз. Оливер отводит взгляд первым, демонстративно складывая руки на груди. — Вуди, — с тяжелым, будто уставшим вздохом мрачно говорит Флинт. — Не за что нам «квитаться». Просто мы как всегда оказались по разные стороны, и на этот раз правила просты: либо я тебя, либо наоборот. Надеюсь, ты помнишь — я не проигрываю. — На твоем месте я бы не был так уверен, — невозмутимо пожимает плечами Вуд. — Мне кажется, в этот раз победа будет нашей. Потому что ты выбрал не ту команду. На секунду Вуду кажется, что он снова на пятом-шестом-седьмом курсе учебы и снова бахвалится перед Флинтом, что в этом году точно завоюет кубок по квиддичу (в их команде ведь сам чертов Гарри-который-выжил-Поттер). Флинт всегда на такое хвастовство реагировал спокойно, иронично выгибая бровь, вводил пару грубоватых шуток, но кубок все равно забирал сам (кроме последнего курса). Он был не из тех, кого можно было взять на понт. Но в этот раз Маркус почему-то сердится и раздраженно рычит: — Не забывайся, Вуди. Ты ничего не понимаешь в том, кого я выбирал и не выбирал. — Знаешь, — язвительно бросает в ответ Оливер, — возможно, я бы понимал лучше, если бы ты позволил. Для этого всего лишь нужно было выбрать меня, а не шайку Пожирателей… — Я их не выбирал! — перебивая, кричит Флинт, стискивая подлокотники темного кресла. — Как не выбирал своего отца, свою фамилию, свой чертов факультет и свою родовую магию. — Так ты у нас теперь жертва обстоятельств? — жёстко усмехается Вуд, наигранно всплескивая руками. — Назови мне хоть одну причину, помимо твоей трусости, почему ты не мог всему этому воспротивиться? Гнев стихает в темно-серых глазах Флинта, оставляя их тускло-блёклыми. Его напряженные плечи безвольно опускаются, ссутулившись, как будто вся злость Оливера тяжелым, неподъемным грузом на них ложится. Макрус молчит, устало пряча хмурое лицо в широких ладонях. Вуд впервые задумывается о том, почему между ними так получается, почему если один из них кричит — другой шепчет. Если один злится — другой холодеет от равнодушия. Если в одном бушует шторм — душа второго затихает в штиле. Почему у них никогда не получается быть вместе, не причиняя друг другу боль? Зачем тогда вообще судьба… Тяжелый хрип Флинта прерывает его мысли: — Думаешь, что знаешь всё лучше меня? Ты ведь ни черта не понимаешь, Вуди. Маркус все ещё прячет глаза в ладонях, и Оливера это вдруг так сильно злит, что он хлёстко шлепает его крепкие пальцы, заставляя Флинта удивлённо поднять голову. — Конечно, я ничего не понимаю! — срывается в крик Оливер. — Но только потому что ты мне, блять, никогда ничего ни черта не объясняешь! Никогда! Ничего! Ярость колотит виски Вуда, его голос дрожит; руки, плечи и грудь нервно потрясывает и в коленях вдруг такая слабость, что Оливеру кажется, что он бессильно, беспомощно рухнет прямо посреди комнаты. Маркус смотрит совсем другим взглядом: внимательным, переживающим, испуганным — даже как будто виноватым. Наверное, Вуда действительно качает, потому что Флинт вдруг оказывается рядом и, опускаясь на пол, бережными объятиями ловит Оливера, охватывая сильными руками так крепко, словно пытаясь перенять всю боль, забрать каждый нервный вдох, заглушить гнев и утихомирить ярость. — Ты прав, — спешно шепчет Маркус в его ухо, ласково поглаживая по спине. — Ты, конечно, прав. Я не рассказывал тебе, как пытался отказаться от Тёмного Лорда — и потерял мать и свою нерождённую сестру. Не рассказывал, как пытался выйти из рода — и чуть не утратил магию. Не сказал даже о том, что, попытавшись восстать против отца, едва не потерял тебя. Я не говорил, что каждый раз, когда я старался освободиться, я слишком многое терял. И эти утраты снова сковывали меня в цепи чужих ограничений. Глаза Оливера застилает мутной пеленой, он с жадностью хватается за крепкие плечи Флинта, скользит пальцами в темный ёжик коротких волос, прижимая голову Маркуса ближе к себе, чтобы обнимать всей кожей, каждой клеточкой души. Каждой клеточкой родственной души. Вуда насквозь горечь пробирает; бремя собственной вины тяжело оседает на сердце. Как он не смог заметить груз испытаний и утрат, обрушившихся на кажущиеся всегда крепкими плечи Флинта? Как он не разглядел страдание за вечной ехидной усмешкой и хитрыми серыми глазами? — То, что ты говорил тогда, давно… — осторожно начинает Вуд, не отстраняя лица от тёплой шеи Флинта. — Значит, твой отец убедил тебя присоединиться к тёмным, потому что… — Иначе он бы убил тебя, — безразлично договаривает Флинт. — Сначала твою семью, твоих друзей, потом уже тебя. Чтобы я видел твои страдания. После того, как умерла мама… когда Лорд убил её из-за моего нежелания служить ему… Отец ненавидит меня до сих пор. И он готов на всё, чтобы я беспрекословно подчинялся ему. — Прости… — горько шепчет Вуд. — Я не хотел стать твоим уязвимым местом. — В сумасшествии моего отца нет твоей вины, — пожимает плечами Флинт. Он осторожно отстраняется и отводит медно-каштановые волосы со лба гриффиндорца, чтобы взглянуть в его влажные глаза, когда твёрдо добавляет: — И ты никогда не был моим уязвимым местом. Только думая о тебе, я заставляю себя жить дальше. Они долго смотрят друг другу в глаза, не отрывая взгляда. Маркус ласково поглаживает широкой рукой влажную даже во сне щеку Вуда, аккуратно убирая тонкие капли с длинных ресниц. Оливер обнимает пальцами крепкое запястье Флинта, смиренно наклоняя голову к теплу его руки. Он уже не сдерживает редких слёз, целуя широкую ладонь, когда горько усмехается: — Обидно, что я заслужил твою честность только накануне битвы. — Я не собирался вмешивать тебя или еще кого-то в свои проблемы, — вторит его усмешке Флинт. — Когда ты один, тебе нечего терять. — Ты бы не остался один, если бы не отказался от меня. — Я бы не смог тебя уберечь, если бы не отказался, — жестко качает головой Маркус, отрывая пальцы от медных вихров Вуда. — Но если ты думаешь, что отречься от тебя было просто, ты ошибаешься. — Может так, — послушно кивает Оливер, снова обхватывая чужую руку пальцами, чтобы прислонить ладонью к своей щеке. — А может, мы оба ошиблись? Может, мы были бы сильнее вместе? Может, мы просчитались, так просто оставив друг друга? — Нет, — горько кивает головой Флинт, осторожно отстраняя от себя Вуда и поднимаясь на ноги. — Это чёртова судьба просчиталась, когда выбрала мне в пару тебя. — Вот как, — хмурясь, поджимает губы Вуд, покорно отпуская руку Маркуса. — По-твоему, если бы не было метки, не было бы и… нас? — Конечно, нет, — отрезает Флинт, возвращаясь обратно в отцовское кресло и устремляя взгляд в бездонную тьму за окном. — Потому что любить тебя — это не мой выбор. Это всего лишь по указке чёртовой магии. Оливер морщит нос, горько усмехаясь. Флинт никогда не говорил ему, что любит. Ни в одну из редких минут нежности и ласки на двоих не сорвалось с его губ хоть одного неосторожного слова о чувствах. Вуд не давил, терпеливо ожидая, пока Маркус до конца осознает и примет свои чувства. Он и не думал, что эти чувства окажутся всего лишь «ошибкой». И сейчас, так и не дождавшись искреннего признания, слышать «любить тебя» почти что насмешка, издёвка, ранящая сильнее, чем яростная реакция Флинта после появления метки, чем месяцы разлуки с выцветающим, сереющим на запястье именем. Сильнее, чем точка невозврата в брошенных наспех словах «Ты мне не нужен». Он встает, пересиливая немощную дрожь в коленях, отстраняется от взгляда Флинта, осторожно скользнувшего по помутневшим золотисто-карим глазам, отступает на шаг назад, туда, где за дверью этой сюрреалистичной комнаты только серая пустота, в которую можно сбежать, чтобы затеряться. Вуд видит, что Флинт хочет что-то добавить, может, чтобы успокоить, может, чтобы сделать еще больнее, но прерывает его твердо выставленной ладонью и говорит сам, полушёпотом, боясь, что голос надорвётся: — Тем не менее, ты — это мой выбор. Я изначально знал, что, выбирая тебя в этой войне, я рискую не только своей жизнью, что могу лишиться всего и погибнуть. Но даже зная это, я не собирался отказываться от тебя, как ты когда-то. Потому что это я тебя выбрал, а не магия. Это я тебя полюбил – своим сердцем, а не чужими приказами. Он делает всего пару шагов назад, ощущая, как туманом растворяется дымка сна, чувствуя острую боль в сердце, когда сам, силой вырывает себя из чужого сновидения, уходит, не обращая внимания на отчаянно зовущий голос: — Вуд! Вуд, постой! Он закрывает глаза, жмурится, выдёргивая себя из чужой хватки, растворяется в серой мгле, но все равно глохнет от прорезавшегося последним надрывом зова: — Олли! *** В тот момент, когда он просыпается в спальне от странного беспокойства, от шумящего эхом в ушах «Олли!», он вдруг остро понимает, что Флинт прав. Что времени до главной битвы катастрофически мало, но у него еще есть возможность уйти. Бросить всё, всех, убежать с позором, да — но выжить. Выбрать жизнь, свободу — не любовь. Оставить все позади. Жить дальше. Он вспоминает беспокойное лицо матери, её слезы перед прощанием, её просьбы смириться с тем, что родная душа от него отказалась… Её мольбы остаться. Её мольбы отречься. Они бы все простили его. Родители бы приняли его с распростертыми объятиями. У МакГонагалл бы привычная улыбка не дрогнула, если бы он сказал, что уходит. А эти шестикурсники… Даже если бы они сумели выжить, им бы было некогда думать о побеге Вуда. Флинт был бы счастлив, что ему не пришлось сражаться против своей — все ещё своей — родной души. Вуд садится на кровати, тяжелой рукой убирая волосы со лба. Смотрит на первые лучи едва всходящего солнца, пробирающегося сквозь густые заросли Запретного леса. В конце концов, если станет совсем тошно, он сможет выжечь, выскрести метку с кожи и наложить на себя обливейт. Долгожданное, давно лелеемое уставшей душой избавление от всех тягостных мыслей, от глубоко засевшей в душе горечи — желанное заклинание обливейт. Вырезанное с запястья, вышвырнутое из души имя Маркус Флинт. Любуясь тускло мерцающими буквами чужого широкого почерка, Вуд тянется к палочке, когда на дальней кровати вдруг вскакивает с тяжелым стоном Симус и, ошалело озираясь по сторонам, зовет надрывно в никуда: — Дин! Дин!!! Наткнувшись только на недоуменного Оливера (и где это с утра носит Невилла?), он быстро переводит взгляд на метку — там по-прежнему блекло светится имя Дин Томас, — скидывает на пол одеяло, впрыгивает в мягкие тапочки, перепутав ноги, и наспех натягивает мантию прямо на пижаму, попадая в один рукав. Выглядит Финниган так, будто увидел безголового Ника в своей постели, волосы всклочены и взгляд такой безумный, что Вуд подрывается с кровати, чтобы осторожно напомнить: — Эй, Симус… Дин сейчас очень далеко, но… — Нет! — яростно перебивает Финниган, направляясь к выходу из спальни, отталкивая вставшего на пути Оливера. — Дин здесь! ДИН здесь! Он пришёл! А Вуд знает, что может случиться с парами, разорванными друг от друга. А Вуда однажды самого ловили с метлы в тот день, когда почти выцветшая метка вдруг полоснула такой болью, что парализовала все мышцы и сознание одной только мыслью — отправиться к Марку сейчас же, немедленно. Мама, первой встретившая его на койке больничного отделения датских «Орлов», умоляла его отречься от связи, а Вуд вместо этого в тот же вечер направился в Хогвартс, готовый начать поиски своей родственной души. Оливер осторожно следует за торопливыми шагами Финнигана, спускающегося в гостиную, уверенно держа палочку, готовый применить любое необходимое заклинание для спасения заблудшей души. И только Симус, наспех натягивая мантию на второй рукав, влетает в проем, ведущий к портрету Полной дамы, как проход открывается, впуская ранних гостей. Финниган пятится и застывает на месте, когда в гостиную, оживленно болтая и смеясь, заходят следом за Невиллом Гарри Поттер, Гермиона Грейнджер, Рон Уизли и — Вуд абсолютно уверен, несмотря на все внешне изменения — Дин Томас. — Хэй, Симус, Оливер! — весело окликает Долгопупс. — Смотрите, кого я вам привел. — Привет, Симус! — тянет руку Рон, впрочем, и его, и Гарри быстро подхватывает под локти Гермиона, уводя в сторону. Невилл, смекнув обстановку, толкает в бок Вуда, ненавязчиво направляя его к диванчику и креслам возле камина, где уже устраивается золотая троица. Они вжимают голову в плечи, стараясь быть как можно незаметнее за спинкой дивана, но это не играет никакой роли, потому что Томас неотрывно смотрит только на свою родственную душу, осторожными полушагами ступая навстречу застывшему Финнигану. — Привет, — с осторожной улыбкой хрипит Дин, опасливо касаясь ладонью чужого плеча под мантией. Вместо долгожданных объятий получает вдруг звонкий шлепок по руке и толчок в грудь, от которого по инерции отшатывается назад, отступая, когда Симус взрывается криком: — Ты! Последняя! Задница! Дин Томас! Очередной толчок припечатывает Дина к стене, и он, сдаваясь, беззащитно поднимает руки, когда Финниган коршуном нависает над ним (хоть и ниже на целую голову), яростно шипя: — Явился обратно столько времени спустя и говоришь «привет»?! — Я… — неуверенно начинает Дин, съёживаясь под испепеляющим взглядом своей пары. — Мне очень жаль, правда… — Ах, тебе «жаль»?! — взрывается Финниган. — Тебе «жаль», и это все, что ты можешь сказать человеку, который уже несколько месяцев не может спать из-за мысли, что ты в любой момент можешь погибнуть?! — Симус, — жалобно просит Дин и тут же, заметив навострившиеся уши гриферов возле камина, добавляет тише: — Сердце моё. Может, обсудим всё наедине? — Чёрта с два, — шипит Финниган. — Ты либо сейчас же обещаешь мне, что ты рядом со мной навсегда, либо нам нечего обсуждать. Симус, вперившись яростным взглядом в свою пару, не замечает, что Гарри Поттер вдруг воодушевлённо показывает Дину два больших пальца, поднятых вверх, а потом сразу же с угрюмым лицом перечеркивает одним горло поперёк, видимо, предвосхищая кончину Томаса из-за любого неверного слова, так что Дин тут же спешит уверить: — Конечно, лисёнок. Я твой навсегда. Я больше не собираюсь отдаляться. Я буду рядом с тобой. Обещаю. Теперь мы можем поговорить наедине? Симус всё ещё нависает над ним, что выглядит немного странно, учитывая их разницу в росте; он всё ещё сверлит его недоверчивым, подозревающим взглядом, пока вжимает в каменные стены гриффиндорской башни; он всё ещё не верит, что спустя столько долгих дней молчания и неведения может видеть свою пару глазами, чувствовать её кожей, касаться каждой клеточкой души. Каждой клеточкой родственной души. — Пожалуйста, родной, — шепчет Томас, слегка наклоняясь вперед, чтобы чувствовать дыхание своей пары. — Давай уйдём туда, где мы будем только вдвоем. — Я соглашусь, если ты скажешь, что сейчас чувствует твоя метка, — сердито шмыгает Финниган, продолжая подозревающе прижимать свою судьбу к стене. — Она горит восторгом от нашей встречи, — тут же с жаром откликается Дин. — Ещё она пылает твоим гневом от того, что я столько месяцев избегал нашего общения. Она обжигает меня твоим беспокойством, которое ты испытывал всё то время, что меня не было рядом. И… я могу ошибаться — поправь меня, если это не так, — хрипит Томас, наклоняясь ближе к Симусу, и низко шепча ему прямо в ухо: — Она полыхает от того, как сильно ты хочешь трахнуть меня. Финниганна мурашки пробирают от волос до пяток, он весь жмется, льнёт к своей паре, приникая к крепким рукам, полушёпотом отвечая: — Я хочу тебя, как никогда. Пусть остальное подождёт. Томас бросает пару недоброжелательных взглядов на всех присутствующих, чтобы не смели отвлекать, и, собственнически перекинув Симуса через плечо, спешно утаскивает его в их спальню, с силой захлопывая дверь. Невилл коротко кивает Вуду, задорно подмигивая: — Кажется, нам пока не стоит туда возвращаться. — Чёрт, я больше никогда не смогу вернуться в свою спальню, — обреченно стонет Рон. — Эй, — уверенно прерывает его Гермиона. — Мы пришли не в постелях валяться. Лучше расскажи Невиллу наш план. Пока Уизли увлеченно рассказывает Долгопупсу что-то о крестражах (Оливер даже слова такого никогда не слышал), Поттер вдруг осторожно тянет Вуда за рукав в сторону, отходя к дальней нише возле западного окна. — Ну что, — тихо начинает он, чтобы никто не слышал. — Как там Флинт? Оливер прислоняется виском к каменным выступам стены, устремляясь глазами куда-то вдаль за горизонт. Стараясь, чтобы голос не звучал слишком обреченным, бормочет пространно: — Мы в процессе. Нам всегда было нелегко найти общий язык, так что… — Так что и сейчас никакого прогресса? — с усмешкой подсказывает Поттер. — Зная Флинта, я и не ожидал ничего иного. — Ему просто нужно больше времени, чтобы все осознать, — взъерошившись от нападок на свою пару, оправдывается Вуд. Но Поттер больше не усмехается, наоборот, почему-то кивает понимающе, смотрит проницательным взглядом, поблескивающим из-за очков, и говорит невесело: — Слизеринцам сложнее принимать помощь, верно? — Лучше сдохнут, чем позволят помочь, — вторит Оливер. Из коридора, ведущего к спальням, слышатся грохот и скрежет мебели, даже, кажется, звон разбитого стекла, а потом явственный, громкий стон. Поттер смущенно усмехается и накладывает невербальное заглушающее на гостиную, тактично ограждая от звуков долгожданного единения. Оливер вдруг остро чувствует зависть. (Из-за возможности просто говорить с родственной душой, просто касаться её, просто… быть рядом. Быть близко. Ближе. Во всех смыслах. Симус, конечно, выстрадал эту возможность, но разве Вуд — разве с него еще недостаточно?!) Поттер проницательными глазами ловит все промелькнувшие на лице вратаря эмоции. Понимает, конечно, не ему ли их понимать. Но пытается действовать рационально и — раз уж разговор был заведён — оторвать пластырь резко и без сантиментов. Вуд замечает это лицо — такое, будто Гарри собирает в кулак всю волю, чтобы высказать нечто неприятное. И какими-то фибрами души чувствует — почти знает — что именно сейчас прозвучит. — Я кое-что слышал от Северуса, — тихо говорит Гарри. — Знаешь, может, к гриффиндорцам он не был особо справедлив, но за своими учениками он присматривает. Он сказал, что Флинт… Что Анджелина погибла. И сделал это… Вуд останавливает его вытянутой рукой. Смотрит прямо в глаза, легонько качая головой, безмолвно умоляя не продолжать. Поттер понятливо кивает, руку кладет на плечо (Вуд и не думал, что столько лет спустя его хватка окажется такой крепкой), глядит поверх очков, ослепляя заполонённым весенней зеленью взглядом. — Ты простишь его? — Она была моей лучшей подругой, — протестующе цедит Вуд. — Ты не понял меня, — хмурясь, качает головой Поттер. — У тебя есть только два варианта: простить его, укрепив вашу связь, или винить его до конца жизни, заставляя мучиться вас обоих. Метка не принимает обиды, горечи и ненависти. Тебе придется побороть эти чувства, если хочешь сохранить вашу связь. — «Связь»? — усмехается Вуд. — Между нами что угодно, только не «связь». Рука Гарри на плече сжимает вдруг крепче, как и хмурые морщины, избороздившие его лоб, углубляются, превращая лицо когда-то юного мальчика в стойкий, многое повидавший лик взрослого опытного воина. — Оливер, — совсем низко говорит Поттер уставшим голосом, — не спорь с очевидным. Ваша связь скреплена вечной меткой на твоём запястье. Не мне тебя учить очевидному. «Не мне тебя учить», — усмехается про себя Вуд. А скольким вещам Оливер научил когда-то робкого, необычного первокурсника-Поттера: уклоняться от преследующих бладжеров, удерживать баланс на метле без рук, отличать отблески снитча от солнечных бликов… Держаться в команде наравне с капитаном, несмотря на юность и неопытность. Даже первая поимка снитча — интуитивная, губами, — всё итоги уроков Вуда чувствовать свой главный мяч всеми фибрами души. Может, спустя столько лет, и у Поттера появилось чему научить своего капитана. Может, теперь Оливер может попытаться открыть ему душу в надежде получить разумный совет. Может, только он и сможет понять — тот, кому судьба определила в пару… такого другого человека. — Как я его прощу? — тихо вопрошает Вуд, отводя взгляд. — Как вообще можно простить того, кто отнял у тебя лучшего друга? Судя по мелькнувшей в глазах Поттера боли, ответ у него есть. Вуд даже уже не удивляется — просто нет сил — когда слышит от Гарри историю, почти притчу, отвечающую на его вопросы. — Северус… убил Дамблдора. Ты знаешь, как много директор значил для меня. Моя ненависть выжигала нашу метку изнутри, я чуть не разорвал нашу связь. А одумался слишком поздно. Северус уже был скомпрометирован, он почти умер из-за меня… Не знаю, что бы со мной стало, если бы он и наша метка исчезли. Не допусти, чтобы такое случилось с тобой. Не в бровь, а в глаз. Уже нет сил удивляться тому, как быстро повзрослел когда-то совсем юный Гарри, но Вуд всё же удивляется. Удивляется и кивает (Вуд молчит о том, что уже несколько раз едва не потерял их метку. Молчит, что спасал эти поблёкшие золотые буквы своей репутацией, карьерой, будущим — всей своей жизнью. Кем бы ни был тот, ради кого он стольким жертвовал). — Ты можешь думать что угодно, Оливер, — вдруг серьезно добавляет Поттер, будто с легкостью читая мысли, промелькнувшие в голове напротив. — Но я планирую вернуть Северуса. Кем бы он ни был, что бы он ни сделал, он всё ещё моя родная душа. Я готов убить Тёмного Лорда, чтобы освободить свою пару. Я прощу ему всё, что он совершил. Я прощу себе всё, что мне придется сделать, чтобы снова быть вместе с ним. Он единственное, что у меня осталось. Он самое главное для меня в этом мире. Так что я готов бороться до последнего. Они долго молчат, прежде чем Вуд с болью, совершенно открыто, как оголенный провод, и искренне смотрит в глаза своего бывшего ловца, горько, чуть ли не плача, усмехаясь: — А ты уверен, что твоё спасение — это именно то, что ему нужно? Что ты — тот, кто ему нужен? — Единственное, в чём я уверен — что только мне это под силу, — качает головой Поттер. — Вытащить из Пожирателей, из-под власти Темного Лорда, из его запятнанного прошлого. Только я смогу пережить с ним все моменты, когда он будет винить себя — а он будет винить себя до конца своих дней — в смерти моей матери, Дамблдора и других людей, которые были ему и мне дороги. Я знаю, что наше будущее — это каждодневное испытание, борьба с чувством вины и прошлым друг друга. Но… я думаю, что магия не связывает тех людей, которые не справятся с испытаниями друг друга. Молчат еще несколько минут. Невилл после разговора с Роном и Герми выглядит донельзя ошарашенным и начинает мерить гостиную напряженными шагами, но Вуд этого даже не замечает, когда, долго собирая мысли в единую фразу, говорит наконец: — Ты хотя бы знаешь, что Снейп хочет разделить с тобой это будущее, чем бы оно ни было наполнено. А Флинт… он скорее отречётся от метки, чем вернётся ко мне. — Верни его сам, — без раздумий отвечает Гарри, беззаботно пожимая плечами. — В этом твоя сила — ты его родная душа. Ты сможешь вернуть его отовсюду. Короткие смешки Рона отвлекают внимание Вуда; он задумчиво переводит взгляд на широкую рыжую макушку, видит, как, слегка порозовев, Уизли рассказывает какую-то забавную историю Гермионе. У Грейнджер усталые морщины бороздят лоб, под глазами тени недельных бессонниц, зрачки и радужки покрывает стеклянная дымка — верный признак далеко ушедших мыслей, но она кротко улыбается в ответ на широкую улыбку Рона. Интересно, знают ли друзья, чьё имя Гермиона прячет за длинными рукавами? — Мы знаем, — тихо отвечает на невысказанный вопрос Гарри, проницательными глазами прослеживая за взглядом Вуда. — Но есть вещи, о которых даже близким друзьям не стоит болтать. Вуд понимает. Вуд, вообще-то, обладает тактом. Но внутренняя боль прорывается сама собой бездумным тихим вопросом: — Зачем судьба с ней так поступила? Они же с ним из разных миров, совсем друг другу не пара. — Не пара, — коротким кивком соглашается Поттера, не отводя взгляда от подруги. — Именно поэтому они встречаются во сне не чаще одного раза в неделю. Только для того, чтобы сохранить метку, чтобы оставить души в покое и не скомпрометировать друг друга. Но этот один-единственный день в неделю, когда наша Герми спит с 9 вечера до 9 утра — этот сон говорит больше, чем их молчание при встречах. Вуд молчит, думая о своем, вспоминая бессонные, бесполезные даже за брезжущим рассветом ночи, а Гарри, видимо, воспринимает это как призыв к дальнейшему диалогу, поэтому, едва улыбаясь, как бы глядя внутрь себя, тихо продолжает: — Мне повезло больше. Мы с Северусом… Мы каждый сон проводим вместе. Я добивался этого все время обучения в Хогвартсе и все-таки заслужил его обещания быть вместе каждый раз, когда наше сознание отключается. Этого сложно достичь, но… если слизеринцы дают обещания, они выполняют их, — ободряюще улыбается Гарри. — И если это обещание длиною в жизнь, они будут следовать ему до последнего своего выдоха. Оливер отвлекается на то, как Гермиона, вдруг болезненно скривившись в лице, бессознательно хватается за левое запястье, и, только кивнув Рону, убегает вверх по лестнице к девичьим спальням. Вуд на каких-то непонятных инстинктах хочет рвануть следом (хоть и с первого курса прекрасно знает, что лестницы никогда не пропустят мужчин в девичьи спальни), но вдруг чувствует, как и его метка начинает слегка греть изнутри, будто его родная душа начинает переживать, волноваться, беспокоиться. Поттер вдруг тоже на инстинктах прикрывает ладонью метку, словно успокаивая, хоть и не меняется в лице. Он на несколько секунд замирает, смотрит стеклянно, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, но не позволяет ни единой морщинке скользнуть, наученный горьким опытом. Когда глаза Поттера светлеют, возвращаясь к реальности, и он слегка смаргивает, Вуд уже понимает, что именно почувствовали они втроем — те, чьи родные души сражаются по ту сторону. Те, с кем они вечно находятся по разные стороны. Он всего лишь кивает Поттеру, выражая понимание и соучастие. Тот кивает в ответ (видно, что хочет быстрее уйти), как вдруг наклоняется ближе к Оливеру и говорит совсем тихо, чтоб никто не услышал: — Знаешь, Оливер, я не хотел этим никого пугать, но… завтра начнется последняя битва между нами и Тёмным лордом. Я это точно знаю. И если осталось что-то, что ты хотел бы сказать Флинту напоследок, то сегодняшняя ночь — последний шанс быть откровенным. Вуд коротко кивает. Поттер ободряюще сжимает его плечо и стремительно уходит из гостиной, оставляя позади недоуменные оклики Рона и Невилла. *** Дальше начинается какая-то суматоха. И если пришествие в Хогвартс великого Гарри Поттера, мальчика-который-выжил-и-должен-был-жить-и-дальше, воодушевило многих, то последующий ультиматум Тёмного Лорда, грянувший посреди обеда как снег на голову, лёг проклятием в осязаемую тишину. Вуд, оглушенный этой тишиной, боялся, что сейчас начнётся паника, крики; боялся, что некоторые особо перенервничавшие начнут роптать на Поттера (и поэтому сильнее развел плечи, стараясь прикрыть и без того крепкого парня собой), но все сидели молча — и вдруг, постепенно, один за другим перевели взгляды на директора школы. МакГонагалл, сурово поднявшаяся с кресла, спокойно и чётко проговорила: — Преподаватели, совершеннолетние ученики и студенты седьмого курса — прошу подойти ко мне. Остальные учащиеся, ожидайте, пожалуйста, в ваших гостиных. Желающие эвакуироваться, подойдите к Невиллу Долгопупсу — он вас проводит. Невилл, сидящий по праву руку от Вуда, тут же вскакивает с места и воодушевленно машет всему залу рукой. Гарри, сидящий по левую руку, с безрадостной усмешкой кладёт ладонь на плечо Вуда, коротко бросая: — Вот и время пришло. И тут же, поднимаясь с места, спешит в числе первых к директору. Пока все подходят к МакГонагалл или медленно стекаются к выходу из Большого зала, чтобы направиться в гостиные, Невилл всё ещё бодро улыбается всем проходящим студентам, ожидая группу не слишком храбрых (читать: здравомыслящих) студентов, но никто к нему не подходит. Зал пустеет, оставляя только небольшую группу людей, собравшихся вокруг директора. Все готовы сражаться до последнего — даже понимая, что их ждёт в этой неравной борьбе с Тёмным Лордом. Невилл, замыкая толпу, подходит к МакГонагалл последним, и только тогда она с полной серьёзностью говорит: — Если вы решили остаться, пути назад уже нет. Возможно, мы погибнем в этом бою. Возможно, вся магическая Британия падёт этой ночью. И если в вас ещё не взыграл страх и здравый смысл, подумайте вот о чём: возможно, вы лишитесь своих любимых и близких этой ночью. Возможно, это последний шанс быть искренними с тем, кто вам дорог — поэтому, если вы хотите уйти, уходите сейчас. Каждый из нас вас поймет. МакГонагалл тянет долгие две минуты, но никто из стоящих вкруг неё даже не шевелится — и она, тяжко выдыхая, продолжает ещё суровее: — Если же вы остались, будьте готовы к битве не на жизнь, а на смерть. Расположением войск по периметру замка займётся мракоборец из Министерства и член Ордена Феникса — Кингсли Бруствер. Как из ниоткуда выступает высокий лысый чернокожий волшебник, почему-то с первого взгляда вызывающий спокойствие и умиротворённость. Вуд, оказавшийся рядом с этим незнакомцем, спешит отступить — настолько осязаема опасность, окружающая этого мужчину. МакГонагалл тем временем продолжает чётко вещать: — Командующие на позиции среди действующих студентов буду назначены мной. Студенты, которые будут сопровождать их, также будут определены мною. Пожалуйста, берегите их — вы в ответе не только за свои, но и за чужие жизни. Вуд коротко переглядывается с Невиллом — тот, ловя его взгляд, украдкой воодушевленно кивает, впрочем, тут же сосредоточиваясь на директоре. Гарри Поттер, несколько секунд проговорив с МакГонагалл тет-а-тет, тут же спешно бежит из Большого Зала вглубь замка, на ходу кивая своим друзьям — видимо, каждый из них знает, что ему нужно сделать. Остальные совершеннолетние собираются вкруг мистера Бруствера: тот, слегка подавшись вперёд, уже начинает инструктаж: — Орден Феникса будет собран сегодня к 22 часам. А пока я назначаю сокомандующих — тех, на ком будет лежать коммуникация и руководство в случае, если основной командир падёт на поле боя. Слова Кингсли — суровые, правдивые — на минуту как бы окунают Вуда в прорубь ледяной воды, отрезвляя, спрашивая снова: готов ли он к бою? Готов ли пожертвовать собой? Готов ли потерять родную душу? Готов ли потерять себя для родной души?.. … Вуд выступает в числе первых, делая шаг навстречу Кингсли и говоря легко и просто: — Я готов следовать вашим командам, мистер Бруствер. Назначьте меня на позицию. Кингсли, ободряюще улыбаясь, расстилает на преподавательском столе огромную карту замка с множеством отмеченных красных крестов. И с этого момента начинается обратный отсчёт до финальной битвы. *** Скромный ужин проходит тихо. Последние, завершающие указания от Бруствера; наспех съеденная скудная еда от оставшихся домовиков; короткие, слегка опасливые взгляды тех, кто выступает за светлую сторону — вот и всё, что Вуд успевает заметить, спешно доедая куриный бульон, едва сдерживаясь, чтобы не ринуться скорее в гостиную. В его душе уже давно — пару часов как — беспокойство и тревога. Даже не за предстоящую битву, не за жизни многих, не за свою жизнь — лишь за того, кто потерялся во тьме по ту сторону. Покидая Большой зал, он ловит плечом крепкую, холодную руку Луны: — Умерь свой пыл, Оливер — на поле боя он не поможет, — пространно вещает она. Он — удерживаемый её крепкой хваткой — останавливает посреди коридора, ведущего к лестницам. Плевать, что другие ворчат, чуть ли не спотыкаясь о застывшего посреди прохода Вуда, — Оливер, беря бледную ладонь Полумны, слегка тянет её в сторону, к неприметным фигурам рыцарей, которые, вместо привычной ежедневной драки, примерно держат пост, сохраняя студентов от внезапных атак, и коротко отвечает: — Это мне и без тебя понятно. Короткие напутствия перед битвой? — Есть два, — тут же отвечает Полумна, задумчиво прислоняя пальчик к губам, — но одно тебе не понравится. — Тогда начни с того, которое понравится, —невесело усмехается Вуд, крепко сжимая ладонь подруги. Он всё ещё понимает, что не ему тяжелее всего в этот момент. Не ему, который не терял своей родной души, так толком и не познав счастья обладания ею. — Хорошо, — легко соглашается Луна. — Во-первых, тебе хорошо бы повторить заклинание беспространственного полёта. Ты ведь не взял с собой метлу, а мне кажется, тебе придётся снова вспомнить себя в невесомости. — Понял, моя дражайшая пифия , — с лёгкой усмешкой кланяется Вуд. — Что там во-вторых? — Хм… — задумывается Полумна то ли подбирая слова, то ли решая, что именно сказать, — во-вторых… это не совет и не предсказание, смешной Оливер Вуд. Это лично от меня. От того, кто… Она вдруг запинается, не в силах продолжать, и Вуд коротко, ободряюще сжимает её плечо, показывая, что примет любые её слова. — В общем, — собирается с силами Лавгуд, — мне кажется, что тебе нужно научиться… терпимости. Принять тех, кто отличается от тебя, понять тех, кто думает иначе. Оправдать для себя мотивы тех, кто поступает иначе, чем ты. Знаешь, иногда кажется, что люди вокруг нас не понимают, как тяжело тебе приходится. Но ведь и ты не понимаешь, как тяжело приходится им. Нельзя мерить всех вокруг лишь по себе. Вуд молчит. Не может сейчас принять эти слова близко к сердцу, не может вдуматься в них, понять и принять — не здесь, где любой может увидеть его слезы — его слабость. Лавгуд как будто понимает: добавляет просто и легко, как будто и не говорила тех слов, что могут решить его судьбу: — Впереди такая короткая ночь, Оливер. Посвяти её тому, что действительно важно. Вуд боится спрашивать, почему такой срок даётся ночи. Боится узнать — умрёт он завтра или будет жить до старости? И конечно, больше всего боится спросить — эта жизнь — если она будет идти дальше — будет опять в одиночестве? Оливер коротко кивает, пожимает ладони Полумны чуть крепче на прощание и спешно идёт по лестницам наверх, в свою бывшую гостиную. Не столько важно, как долго будет длиться эта их ночь — сколько то, смогут ли они встретиться наяву вообще. Поэтому Вуд, влетая в гостиную Гриффиндора, тут же спешит в облюбованную им мальчишескую спальню. ..Которая — до сих пор — оказывается окружена несдержанными стонами, прорывающимися даже через заглушающие заклинания.. Невилл, сидящий в берушах возле камина за привычным написанием письма, тут же окликает его беззаботной улыбкой, приветливо маша рукой: — Эй, Оливер! Раз уж наша спальня занята, предлагаю нам с тобой и Роном поместиться в самой верхней комнате. Там жили первокурсники, но сейчас их нет, так что… Не дожидаясь продолжения, Вуд коротко кивает и стремится вверх по лестницам, ведущим к мальчишеским спальням. Он сейчас даже на каменном полу бы улёгся, лишь бы быстрее устремиться к своей родной душе… Оказавшись в пустой спальне, Вуд бросается в первую нетронутую кровать и, пряча лицо под подушкой, зажмуривает глаза в надежде уснуть сразу же. Но… черт, конечно, как всегда. Он лежит без сна, слыша, как заваливается на соседнюю кровать Рон и тут же принимается громко храпеть; как, тихонько прокравшись, укладывается напротив Невилл, ёрзая периодически и тихо сопя во сне… Только Вуд все никак не может найти дорогу к своей родной душе. Бесконечно ворочаясь, стремясь скорее попасть в беспокойный флинтовский сон, Вуд, наконец, осознаёт простые, но неизбежные факты: возможно, это их последняя ночь. Возможно, им даже не суждено увидеть друг друга в реальности и туманная дымка сна — единственная ниточка их последней связи. Возможно, вся их связь была просто ошибкой. Тем не менее это «возможно» не ослабляет чувств Вуда. И когда Оливер мягкой поступью наконец проникает в чужой сон, Флинт уже ждет его, стоя у безликого серого окна, за которым пустота, легко усмехаясь какой-то странной обреченной улыбкой. — Мы выступаем через несколько часов, — просто говорит Флинт вместо приветствия. — К раннему утру будем штурмовать Хогвартс. Скорее всего, осталось меньше суток, прежде чем наша метка исчезнет. — Тебе бы хотелось этого? — то ли спрашивая, то ли утверждая бросает Вуд. — Не думаю, что я увижу разницу, — невесело усмехается Флинт, коротко выбрасывая руку предплечьем вперед, демонстрируя полностью перекрытое Чёрной меткой имя родной души. — А я вот увижу, — зачем-то бросает Вуд, слегка приподнимая рукав рубашки, чтобы явить на свет золотистые буквы на запястье. Маркус ожидаемо цепляет взглядом своё имя на бледной коже, прослеживает взглядом каждый символ, каждый виток росчерка; едва на колени не припадает, чтобы коснуться губами их общей метки. — Но я бы не хотел, чтобы наша метка исчезла, — почти шёпотом добавляет Вуд, вспоминая вдруг наставления Поттера и Лавгуд. — То есть, если это наша последняя встреча, то… — увереннее продолжает Оливер, слегка приосанившись, — мне жаль, что я не успел стать для тебя чем-то больше, чем… невидимая метка. − Смеёшься что ли, Вуди? – вдруг как-то резко расслабившись, усмехается Маркус. – Не тебе об этом говорить – тому, кто каждую ночь преследует меня во снах, уверяя, что любит и ждёт. − Что? – недоумённо вскидывается Вуд. – Ты выбрасываешь меня из своих снов, так о чём речь? Флинт бормочет что-то себе под нос, всё ещё усмехаясь надменно, резко — и как-то по-доброму, — усаживается вольготно и привычно в отцовском кресле, говорит как бы нехотя, растягивая слова: − Знаешь, Вуд, я несколько месяцев назад дошёл до одной истины, − чуть ли не смеётся Флинт, устраиваясь удобно в привычном кресле. – Если я выкидываю тебя из своих снов, это совсем не значит, что я насовсем избавляюсь от тебя. В твоём образе есть упрямое гриффиндорское упорство постоянно возвращаться. Вуда немного дрожь берёт от этой неожиданной искренности, впрочем, он старается не показать уязвлённого вида, когда, вскидывая острый подбородок, недовольно бормочет: − Даже если бы я не был гриффиндорцем, я бы всё равно возвращался к тебе. Это вообще не я решаю, а магия судьбы. В этой серой туманной дымке нет ничего нового и интересного, они с Флинтом в этом мареве сна уже несколько сотен раз ссорились, мирились и выясняли отношения. Всё было как обычно, если бы оба не знали, что сегодня – вероятнее всего – их последний сон вместе. — Магия, — хрипло цедит, повторяя, Маркус. Долго молчит, как бы смакуя на языке вкус следующей откровенности: — Когда я тебе сказал, что это магия заставляет меня любить тебя, ты поверил? Оливер, как будто только и ждал этого вопроса, дерзко усмехается: — Ты столько раз меня обманывал. С чего бы мне верить в твою последнюю попытку меня надуть? Флинт вдруг — по-особенному, совсем не похоже на него самого — ухмыляется, в его глазах добрые смешинки гнездятся, когда он говорит вдруг: — Вуд. Тебя сколько ни запугивай, сколько ни угрожай, сколько ни бреши как сивый мерин — ты всегда на своём стоишь. Это меня всегда бесило. Но в то же время и восхищало. — Как же, — с вызывающей улыбкой бросает в ответ Вуд. — Если бы так и было, ты бы давно уже мне сдался. Обстановка вокруг вдруг резко становится совсем безликой, серой, будто Флинт, потерявшись в чужой редкой улыбке, забывает продумать обстоятельства их встречи. Дымка сна колеблется, колыхаясь бледными всполохами, будто вот-вот растворится. И Вуд (как и Маркус, хотелось бы надеяться) так боится потерять её окончательно… …Эта тьма угасшего флинтовского мэнора давно казалась бы Вуду привычной и уютной, он бы мог в их общем сне выстроить прекрасную веранду с видом на бескрайние лесные просторы и к этому потрепанному флинтовскому креслу добавить свое — темно-красное, мягкое, с уютным просиженным сиденьем (Флинту бы, конечно, цвет не понравился — он почему-то всегда не любил все оттенки красного, — но кто его бы спрашивал). Ещё лучше бы — большую двуспальную кровать посреди комнаты. Чтобы, отделившись дверьми от всех и вся, наслаждаться друг другом (как Финниган и Томас — всё ещё) … Вуд, стараясь унять последние промелькнувшие мысли, прячет, отворачиваясь, горящие щёки: краснеет стремительно — Флинту ли этого не видеть здесь, в этом безликом сером мареве. Долго ждать не приходится: звенящую тишину сна нарушает усмешка вечного слизеринца: — Я уж начал забывать, как ты выглядишь, когда смущаешься, Вуди. И — доводя щёки Вуда до помидорного цвета — добавляет низким голосом: — Кровать и правда пришлась бы здесь кстати. Жаль, что я раньше не сообразил. Чёртова связь. Чёртова способность видеть и чувствовать свою пару до последней мысли, до последней частички чужой души — своей души. — Что это с тобой? — нервно усмехается в ответ Вуд, отворачиваясь, пряча смущённое лицо (чёртов Флинт, даже накануне войны может его довести до ручки). — Не ты ли всё это время отрекался не то что от личной связи со мной — даже от нашего общения? Флинт усмехается невесело, почти неслышно. Вуд чувствует его невысказанную просьбу повернуться обратно, посмотреть на Марка, дать ему возможность снова видеть лицо своей родной души (может, в последний раз), — просьбу снова смотреть лучистым, сияющим взглядом, на который Флинт всегда вёлся. Вуд смотрит (лучше бы не смотрел). Вуд видит, сколько невысказанных чувств, сколько невыраженной боли таится в тёмных глазах напротив. Сколько скрытой, так и не подаренной любви в их тьме. Флинт (теперь сам отводя взгляд) говорит без притворства и обиняков: — Теперь, когда я почти уверен, что мы сегодня умрём, мне не так страшно быть более откровенным. А Вуд так хочет верить в искренность этих слов, но, наученный горьким опытом, так сомневается. Поэтому бросает в ответ, как будто проверяя снова, как будто пытаясь подловить: — Когда мы встретимся сегодня, когда будем стоять лицом к лицу в этой войне — ты убьёшь меня? Флинт всё ещё не глядит на него, лишь едва сереет. Думает долго, напряжённо потирает переносицу таким привычным жестом, будто в тысячный раз так делал. Будто уже давно раздумывал над этим вопросом. Но, похоже, так и не нашёл ответа. Флинт начинает издалека, говорит резко, чётко, будто отмеряет слово за словом: — Я всё-таки надеялся, что тебя уже не будет в Британии. Я ведь просил тебя убраться прочь. И мне не пришлось бы отвечать на твой вопрос, если бы ты отрёкся от меня… Вуд усмехается тихо, почти про себя: он вообще-то и так отступил. Лишь в больнице, где едва не умер, где-то на краю сознания мелькнула мысль: может, не стоит? Может, тогда всё то, что он называл любовью, растворится в непроглядной тьме раз и навсегда? … А может… — Всё-таки я твоя душа, даже если ты этого не видишь, — проглатывая горечь, беззаботно говорит Вуд, перебивая. — Благодаря этой метке или чему-то ещё, я не могу спокойно жить без тебя. Возможно, даже когда Флинт не был его парой, Вуду не был нужен кто-то другой. Но говорить об этом сейчас — впустую тратить время. Так что Оливер дипломатично отводит взгляд, когда наигранно беззаботно пожимает плечами, договаривая: — А ты, если до сих пор не принял решение, можешь убить меня сегодня. Только предупреждаю: ты будешь жалеть о том, что отверг мою любовь. Непривычно искренняя улыбка вдруг пробивается сквозь тонкие, вечно усмехающиеся губы, когда Флинт, просто пожав плечами, парирует: — Как будто я — уже давным-давно — не жалею об этом. — Конечно, не жалеешь, — неодобрительно бормочет Вуд. Флинт усмехается, подражая беспечности Оливера, спрашивая: — Ну а ты? Ты о чем-нибудь будешь жалеть? — О том, сколько всего тебе не сказал. — Например? — наклонив голову, едко улыбается Флинт. — Самое время рассказать, если ты, конечно, хочешь, потому что больше возможности не будет. Вуду в принципе не впервой быть слишком откровенным, признаваться в своих чувствах раньше других, поэтому он, почти не краснея, выдаёт резко и откровенно: — Если сегодня кто-то из нас умрет, я хочу, чтобы ты знал. Я любил всё это время только тебя. Никого, кроме тебя, не могло быть в моей жизни. Мне жаль, что я не успел схватить тебя, сковать тебя своими объятиями и навсегда привязать к себе. Флинт молчит, привычно уводя безучастный взгляд. Не то чтобы Оливер надеялся на ответ. Но говорить так откровенно, выражая всю искренность чувств, вскрывая душу, говорить слова, которые еще никогда не звучали из-за юношеской неловкости, из-за позднего осознания и долгого принятия, говорить и не получать ничего в ответ — Такой боли Вуд и всем врагам бы не пожелал. Думая, что пора завершать этот разговор без всяких надежд, что пора возвращаться в суровую реальность, где впереди только битва не на жизнь, а на смерть, думая, что это действительно их последняя встреча, Вуд, смиренно опуская взгляд и уже не надеясь ни на какую взаимность чувств, припечатывает финальным: — Мне жаль, что тебе пришлось носить мою метку. — Нет, Вуд. Флинт возражает резко, бездумно, порывом ропщущей души; поднимает глаза всего на полсекунды, тут же встречаясь взглядом с Вудом — и в этих глазах столько гневного несогласия, столько искреннего протеста, что Оливеру хочется поверить им, впустить в душу робкую надежду. Уловив реакцию грифера, ощутив душой его невесомое, неуловимое движение навстречу, Маркус враз пугается своей откровенности и отводит взгляд. Договаривать уже не хочется, во рту сразу становится вязко, будто слова смешиваются в невыразимое мычание, но гордость не позволяет Флинту смолчать, струсить в этот последний момент, которого через несколько часов может и не быть. Он скрещивает руки на груди, упрямо смотрит в пол, нерешительно кусает тонкие губы, не желая признаваться ни себе, ни тем более Вуду, говорит тихо, нехотя, но всё-таки говорит: — Мне не жаль. Мне не жаль носить твою метку. Дымка сна невесомо растворяется, снова оставляя их — сердцем одним — по разные стороны.