Остров невезения

      Ханс даже обрадовался, когда увидел у выплывшей из тумана калитки юного охотника. Паулюс, широко раскрыв рот, зевал и тёр глаза. Заметив Сторберга, он бросился помогать тащить бак.       — Ну с добрым утром, друг! — усмехнулся Ханс, отворяя калитку.       — Завтра уже наступило, герре! — радостно произнёс Паулюс, останавливаясь у ограды, будто боясь зайти внутрь.       «Оборотень без приглашения не может войти в дом», — промелькнула смешливая мысль. Сторберг списал это на стеснительность и отношение местных к семье охотников.       — Я сейчас позавтракаю и пойдём, — произнёс Ханс и, кивнув головой в сторону дома, вежливо спросил: — Не хочешь присоединится?       — Да я уже позавтракал, герре! — потупив взор и шаркнув ногой, ответил Андерсен, всё ещё не переступая черту.       Сторберг, пожав плечами, высморкался и заметил:       — Заставлять не буду. Ты не замёрзнешь тут?       — Я? — вопросительно указал пальцем на себя Паулюс и, подняв взгляд, рассмеялся. — Не замёрзну, я же местный. На Улеккен-уе такая погодка это ещё тепло! Зимой вообще не двинешься.       — Хорошо, тогда дождись меня, — бросил Ханс и закрыл калитку.       «Да уж, не позавидуешь парню. На острове и ста человек нет, и те считают его оборотнем. Кого-то это мне напоминает!» — про себя усмехнулся Сторберг, закатывая бак на крыльцо по специальному настилу. Из-за двери уже доносился запах завтрака: судя по всему, фру Стильху пожарила прекрасную рыбу.       — Рыбный день это хорошо! — заявил Ханс после молитвы и с удовольствием принялся за еду.       Хозяйка с нежностью посмотрела на него и кротко спросила:       — И что же, герре, не раздумали идти к оборот… к Андерсенам?       — Нет, и не герре, а Ханс, или Сторберг, — спокойно отчеканил мужчина и строго добавил: — Я же обещал мальчику помочь! Слово в моих краях закон…       — В наших тоже! — поспешила согласится старушка и, блаженно улыбнувшись, произнесла: — Мой муж, покойник, так и говорил — мужчина сказал, мужчина сделал!       — Именно! — с облегчением кивнул Ханс, прикуривая от свечки.       Он уже свыкся с ревностью и суеверностью хозяйки; ему даже начало казаться это милым. «Герре Хебс, спасибо за помощь!» — про себя поблагодарил Сторберг покойного хозяина дома.       — Рыба была просто объедение! — на прощание сделал комплимент Ханс и, взяв ящик с инструментами, направился к выходу.       Фру Стильху проводила его до порога и с расстановкой проговорила:       — Возвращайтесь к обеду. Я суп приготовлю. Вкусный…       — Обязательно! Там делов-то — починить ограду и всё, — успокаивающе сказал Ханс и, вдруг остановившись, задумчиво добавил: — Хотя может и нет. Надо бы отыскать герре Феера и поблагодарить его!       — Конечно-конечно, — тут же радостно согласилась старушка. — Он скорее всего будет в кормче. Он всегда там, когда не на работе; они с Йегером болячки свои обсуждают…       — Значит, ждите к ужину. Обещаю быть на своих двоих… — неловко рассмеялся Сторберг и спустился с крыльца.       Шагая через участок, он чувствовал на себе взволнованный взгляд фру Стильху. «Как за родного беспокоится!» — грустно подумал Ханс и, встряхнувшись, отворил калитку.       — Снова здрасте, герре! — радостно произнёс Паулюс, подпрыгивая, пытаясь на равных посмотреть Сторбергу в глаза.       Ханс кивнул и, закрыв калитку, коротко сказал:       — Ну что же — веди!       Глаза Паулюса засияли настоящей детской радостью и он смело ступил в туман, поманив Сторберга рукой. Ханс последний раз обернулся на дом-крепость и последовал за ним. На душе было тепло и спокойно. Сердце до сих пор не могло уняться после знакомства с Русалкой. Так про себя он почему-то называл Иду: ничего другого просто не приходило в голову. Она была не от мира сего, и лежавшая в кармане зажигалка хранила её тепло. «Поскорее бы увидеться!» — думал Сторберг, продираясь сквозь туман вслед за напевающим охотничью песню Андерсеном. Предвкушение щекотало ноздри, Ханс вновь и вновь представлял её и, разумеется, её красный шарф. Тут Сторберг терялся в недоумении: этот ярко выделяющийся элемент одежды не будил в нём страшных воспоминаний, нет, наоборот, он окрашивал свою хозяйку во все цвета радуги на этом сером, туманном острове. «А ещё дальтоником хотел стать — дурак!» — усмехнулся про себя Ханс, поглядывая по сторонам.       Они шли не по той же тропинке что к водокачке. Ту он хорошо запомнил, эта же уводила вправо, в сторону от моря. В спину дул лёгкий солёный бриз, разгонявший туман, который, став реже, открыл для обзора верхушки стоявших далеко впереди деревьев.       — Я маме ничего не сказал, решил сюрприз сделать! — весело проговорил Паулюс, когда стало видно очертание дома, стоявшего впритык к лесу.       — Это ты зря… Ну да ладно, — усмехнулся Ханс, про себя надеясь, что никаких проблем не будет.       Суеверия не пугали его, а вот вполне себе живые волки — вполне. Да и вдова могла оказаться со сложным характером. Поэтому Сторберг заранее приготовился к худшему, и как ни странно, угадал.       Внезапно тишину разорвал зов о помощи, смешанный с зычным рычанием и отчаянным лаем. Паулюс застыл на месте с широко раскрытыми глазами, а через секунду уже нёсся в сторону дома быстрее ветра. Ханс поспешил за ним, не решаясь бросить ящик с инструментами. «Ну и обнаглели же у них волки!» — думал Сторберг, про себя молясь, чтобы это были именно волки, а не медведь или что пострашнее. Хотя что могло быть страшнее медведя? Бронемашина?       До высокой каменной ограды добежали буквально за минуту. Деревянная калитка распахнулась от одного толчка; Паулюс на бегу зарядил ружьё и бросился обегать дом справа. Ханс краем глаза успел оценить разбитый перед крыльцом огород. Бросив там ящик с инструментами, вооружившись кувалдой, он поспешил за Андерсеном. Сердце стучало как бешеное, дыхание перехватывало. Сторберг почувствовал, что всё ещё в форме — по крайней мере, марш-бросок скорее взбодрил его, нежели разбил. Хотя не это сейчас занимало его мысли… На воспоминания просто не было времени: голова гудела и горела от беспокойства за мальчика и его семью.       Обежав дом, Сторберг быстро оценил обстановку. Сбылось самое страшное — у пробитой ограды посреди грядки стоял молодой медведь, рычащий и устрашающий. Перед ним носился и лаял рыжий охотничий пёс, который защищал маленькую девочку. Её к себе прижимала женщина, вооружённая вилами. Она пыталась успокоить дочь и защититься от зверя.       — Мама, Сили, Оскар я спасу вас! — выкрикнул Паулюс.       Он вскинув ружьё, неумело прицелился и выстрелил. На медведя это произвело ровным счётом никакого впечатления. Получив обычной дробью по толстой шкуре, он только больше разозлился и начал наступать уже в сторону мальчика. Ханс быстро прикрыл собой Паулюса и, выпрямившись, поднял руки, сжимающие кувалду, кверху. Зверь остановился, оценивающе посмотрев на нового противника. Насторожился. Сторберг, набрав побольше воздуха в грудь, заорал первое что пришло на ум, единственный клич вызубренный наизусть и до автоматизма, как коробка пулемёта.       — За короля!       Медведь зарычал, вскинулся, встал на задние лапы и приготовился к схватке. Он был не сильно выше Сторберга. «Молодой, бешеный!» — только и успел подумать Ханс, глядя на зверя. В это мгновение на спину медведю запрыгнул пёс и попытался ухватить за загривок, но тот смахнул его, как надоедливое насекомое.       — Оскар! — только успел выкрикнуть Паулюс.       Пёс, отлетев достаточно далеко, ударился о землю и, заскулив, пополз к хозяйке. Медлить было нельзя. Воспользовавшись минутным замешательством врага, Ханс крикнул Паулюсу:       — Бросай ружье, спасай мать и сестру!       Сказав это, Сторберг нанёс зверю мощный удар по шее. Медведь, заревев, яростно бросился на Ханса. Тот, отскочив, подхватил оставленное Паулюсом ружьё и охотничью сумку. «Хороший мальчик, послушный!» — про себя подумал Сторберг и, задорно закричав, метнул кувалду зверю в голову. Медведь жалостливо зарычал и на мгновение отступил, пытаясь прийти в себя. Удар оглушил его. В эту минуту Паулюс уже уводил маму с сестрой и псом в дом. «Спасены!» — выдохнул Сторберг и, быстро зарядив ружьё хорошим патроном, выстрелил зверю прямо в глаз. В голове всплыл страшный эпизод рукопашной: окровавленный штык и ревущий одноглазый пулемётчик врага, хватающийся руками за лицо, пытающийся вернуть на место вытекающий глаз…       — За короля!       Ханс сам не знал, откуда у него силы, откуда этот задор, откуда былой страшный азарт. Смерть была где-то рядом. Сторберг чувствовал её затылком, но почему-то не мог сдаться или сбежать. Почему-то рычал, стрелял, снова и снова, в нового врага, такого же страшного и здорового, как имперский гренадёр. Кровь кипела в жилах, сердце бешено стучало, в голове крутилась одна мысль: «Спасти! Спасти!» Это значило одно — нужно убить зверя, и чем скорее, тем лучше.       Медведь, оставшись без глаза, взбесился окончательно и уже просто наугад стал бросаться туда, откуда слышал ответный рёв Сторберга. Тот уворачивался, отбегал и делал всё новые выстрелы. Они не пробивали череп, но шкуру портили знатно; кровь заливала зверю глаза. Ярко-красная кровь, прямо как шарф Русалки, сочилась из ран, растекаясь по коричневой шкуре. Ханса ударило в озноб. Мир вновь приобрёл яркие краски, туман как будто рассеялся. Ханс понял одно — ему очень хочется жить, а значит, он должен победить, убить зверя. Патроны кончились, оставался один выход — забить ослеплённого зверя прикладом.       — Герре, я к вам на помощь! — прокричал Паулюс, подбегая к Сторбергу и передавая ему топор.       Ханс, сжав новое оружие, срывая голос, бросился в самоубийственную атаку. Зверь, вскинув лапы для удара, вдруг жалобно вскрикнул и застыл. Сторберг, почувствовав, что сорвал связки, нанёс последний смертельный удар по горлу зверю. Кровавый фонтан вырвался из раны, оросив лицо и шинель Сторберга. Медведь зашатался и повалился на бок с жутким предсмертным рыком, смешанным со скулежом. За его спиной с окровавленными вилами стояла женщина. Это она нанесла удар в спину, остановивший нападение зверя. «Симпатичная вдова!» — мысль мелькнула и быстро исчезла.       — Добрый день, я Ханс Сторберг, очень приятно… — нервно смеясь, прохрипел мужчина и, выронив топор, повалился на колени.       Всё тело, минуту назад напряжённое как пружина, теперь ослабло. Руки и плечи ныли, напоминания неприятным покалыванием о силе удара. В ушах звенело, а перед глазами стояла страшная картина: покосившийся, наколотый на штык высоченный гренадёр с большой бородой и мёртвыми глазами. На пряжке ремня сверкала надпись, гласившая: «Гот Мит Унс»… Ну конечно, Бог всегда с покойниками — Ханс знал эту истину на зубок. Руки сжались в кулаки. Он выжил. «Ну что, костлявая, съела?» — подумал Ханс, вытирая со лба капли пота, смешавшиеся с медвежьей кровью.       — Ура! Ура! Герре Ханс спас нас! — радостно закричал Андерсен и бросился к дому, где из-за угла выглядывала его сестрёнка.       Сторберг, вздохнув, поднял голову. К нему склонилась женщина с суровыми пронзительными зелёными глазами. Взяв из его рук топор, она обошла медведя и точным ударом опытного мясника добила мучившегося зверя. Сторберг помотал головой и полез было в карман за трубкой, но быстро передумал. Все руки были в яркой, красной звериной крови. Дыхание никак не приходило в норму, сердце стучало как бешеное. Ханс с ужасом понял, что не испугался, что даже не подумал. Нет, прошлое никуда не делось, не осталось на том берегу полуострова — вот оно, прямо в нём, в его безрассудности. «И как бы ты вернул зажигалку ей, если бы сейчас подох, придурок?» — спрашивал у себя сам Сторберг и сам же отвечал: — «Как бы я смотрел ей в глаза если бы не спас этих людей?» Ханс попытался рассмеяться. Получилось хрипло, тихо и жутко. Дыхание успокоилось, сердце, вроде, тоже. Теперь Сторберг смог посмотреть на произошедшее здраво. Огород, расположившийся в тени леса, был всего парой грядок, которые теперь своей тушей занимал зверь. Ограда, через которую тот пролез, была довольно высокой и крепкой — если бы не пролом, заваленный досками, медведь вряд ли осмелился бы на вылазку. Сам дом сзади выглядел мрачновато: деревянный, с острой высокой крышей, которую венчал флюгер с кованным охотником с ружьём наготове. Он походил скорее на сказочную мрачную иллюстрацию, чем на настоящее жилище. «Оборотни, ну конечно, оборотни!» — про себя смеялся Ханс. К нему подбежал пёс и, посмотрев умными глазами, начал лизать ему руки. Вспомнился окопный щенок, которого полк приютил после взятия первого бастиона Бергерштерна. Он, грязно-рыжий, тоже вот так, после боя, облизывал окровавленные руки своих хозяев: вот только кровь та была не медвежья, а человеческая. Сторберг, вздрогнув, помотал головой.       — Спасибо… Меня зовут Астрид, Астрид Андерсен.       Голос вывел Ханса из ступора. Подняв глаза, он встретился взглядом со вдовой. Она, благодарно улыбнувшись, опустилась перед ним на колени и стала платком вытирать кровь с его лица. Сторберг готов был поклясться, что она никакой не оборотень. Нет, она была обычным человеком и, наверное, это было самым страшным. В её зелёных глазах можно было утонуть: грустные, глубокие, они вызывали жалость. Острые черты лица выдавали в прошлом обитательницу материка; выбивающиеся из-под вязаной шапки чёрные волосы подтверждали догадку. «Сильная вдовушка…» — про себя подумал Ханс, взглянув на вилы, которые были покрыты кровью от кончиков зубьев до ручки.       — Да не за что… — наконец прохрипел Сторберг.       Вырвав из земли клок травы, он начал оттирать с рук ещё тёплую, липкую медвежью кровь. В глазах вдовы сверкнула смеющаяся искорка.       — Как это не за что? Вы же всех спасли! — вмешался Паулюс.       Он подвёл к поверженному зверю сестру и успокаивающе заметил:       — Видишь, Сили, медведь не съест нас, как папу!       Эти слова почему-то впились в мысли Ханса, словно лезвие скальпеля полевого хирурга. Вдова строго посмотрела на сына и, поднявшись, заслонила от плачущей испуганной дочери страшную картину.       — Павол, уведи Силл, — на южный манер, жёстко попросила фру Андерсен.       Паулюс покорно подхватил сестру и понуро направился к дому. Ханс встал и наконец закурил трубку. Зажигалка легла в руку как влитая, и появившийся цветок огня напомнил о Русалке. «Всё будет хорошо. Хотя это не отрицает, что они все чокнутые!» — подумал Сторберг. Он до сих пор до конца не осознал, что случилось. Что он спас друга, что убил зверя, что чуть не погиб, что всё равно вышел сухим из воды.       Ханс смущённо посматривал на вдову, застирывавшую окровавленный ворот его шинели в старом тазу. Она была прекрасна в своей задумчивости. Сторберг, следя за её точными движениями, пытался прийти в себя. Не получалось. Всё время до обеда пролетело как санки с горки: при условии, что вокруг серый туман и не видно ничего, даже кончиков ботинок. Да, он починил ограду, да помогал разделывать тушу медведя, даже, наверное, шутил про попорченную шкуру, глядя как вдова привычно отделяет её от туши зверя. Да, он повесил отрубленную голову медведя на сосну, как пугало для зверей, да, он в конце-концов перевязал несчастного Оскара, которому медведь сломал лапу. Но всё это Сторберг сделал скорее по инерции, нежели по собственной воле. Он просто плыл по этой бурной реке, подчиняясь течению — не думая, не вникая в события. Казалось, если он сейчас обдумает всё произошедшее, то голова взорвётся как бомба, а сердце остановится, как вагонетка со снарядами для тяжёлого орудия. На ум приходили только военные ассоциации, и Ханс отгонял их, пытаясь найти спасение в красоте вдовы и в воспоминаниях о Русалке. «Отставить сходить с ума!» — шутливо требовал от себя Сторберг, всё ещё чувствуя в руках дрожь и покалывание.       — Герре, у вас трубка потухла! — заметил Паулюс, сидевший за столом рядом с Хансом и с аппетитом уплетавший свежепожаренную медвежатину.       У Сторберга же кусок в горло не лез. Даже помыв руки, он всё равно чувствовал запах и липкость крови зверя. В зале, который занимал весь первый этаж, теперь только мясом и пахло. Да и висевшие на стене головы волков и медведей навевали воспоминания о бое. Дом охотника был обставлен небогато, но в обстановке чувствовалась сильная, хозяйственная рука.       — Да? — рассеянно спросил Ханс и, набив трубку, прикурил от жёлтой сальной свечи, стоявшей посредине стола.       Ему было очень неловко от всего, что получилось, и главное — от взглядов Андерсенов. Паулюс смотрел с восхищением и обожанием, явно намешанным с гордостью; его сестра Силия с чем-то похожим на искреннюю детскую благодарность. Да даже пёс Оскар, лежавший на коврике у камина, высунул язык и смотрел на спасителя с явным уважением и пиететом. Но не это страшило Сторберга. Да, он отвлекался красотой работающей вдовы, но в глаза ей заглядывать боялся. Он знал этот взгляд, взгляд хищницы. Она, защитив свой выводок и дом, теперь смотрела на Ханса с нескрываемой симпатией. Басни фру Стильху про оборотниху впивались в сознание: в них не хотелось верить, но каждый раз встречаясь взглядом с Астрид, Сторбрег чувствовал странное ощущение, будто его что-то пьянило, размягчало. Взгляд одинокой женщины! Страшная штука.       — Да! Герре может вам ещё пива налить? — хозяйственно поинтересовался Паулюс.       Ханс кивнул. Сейчас он не отказался бы и от актавита, хотя отлично понимал, что это вряд ли помогло бы делу. «Надо поскорее скрыться!» — думал Сторберг, прикидывая пути отхода. Ему было неловко: в первую очередь от того, что его безумие посчитали геройством. Опять. Во что это могло вылиться, одному богу было известно.       — Я всё отстирала, высохнет — будет как новенькое, — заметила вдова, повесив шинель на решётку у камина.       Сторберг, поблагодарив, уставился в кружку пива. Астрид неслышно подошла к столу и, сев напротив, взяла на руки дочь.       — Значит, вы и есть новый жилец фру Стильху? — как бы между делом спросила вдова, аккуратным движением вытирая рот дочери.       — Да, — ответил Ханс и усмехнулся.       Среди навалившейся горы дел у них и времени не было на разъяснения и подробное знакомство. Как это бывало на фронте, просто делали своё дело, перекидываясь короткими фразами, не более.       — Я и не думала, что у нас на острове наконец появится мужчина, способный справиться с этой напастью! — бархатным голосом проговорила Астрид, кивнув в сторону висевшей на стене медвежьей головы.       Ханс стеснительно потёр затылок, натянув простецкую улыбку.       — Да что вы… Неужто, кроме меня, некому?       Вопрос был, прямо сказать, идиотским, но Сторберг решил задать его, чтобы поддержать беседу и найти надежду.       — После Ульбрехта — некому, — строго заметила Астрид, явно по привычке потерев кольцо на безымянном пальце.       Сторберг виновато поник и молча продолжил пить пиво. В нём был привкус дубовой бочки. Хорошее было пиво.       Притихший Паулюс смотрел то на мать, то на него, будто чего-то ожидая. «Вот только не надо!» — про себя попросил Сторберг, подняв глаза к потолку. Улеккен-уй оказался таким себе убежищем. Прошлое настигло, опять взяло в полон. Перед глазами мелькали простые картины — разорённые деревушки, выжженные поля и благодарные вдовы. Оказалось, те, что в глуши, от тех, что на войне, отличались не сильно. Глаза Астрид горели страстным пламенем благодарности; от этого Ханс чувствовал, будто сидит не за столом с медвежатиной, а на пороховой бочке.       — Ульбрехта загрыз медведь четыре года назад. С тех пор так и живём, если бы не вы!       В голосе вдовы звучали нежные знакомые нотки. Она не была оборотнем, это точно, и опять же — это-то и было страшно. С нечистью всё было просто, с людьми же чертовски сложно. «Одинокая вдова, которую ты спас! Чего ты ждёшь идиот?» — возмущался внутри какой-то голос, но Ханс давил его к ногтю. Знал, помнил, что этот голос его никогда ни к чему хорошему не приводил. «Я не хочу обманывать ещё одну осиротевшую женщину!» — решил Сторберг.       — Соболезную. Я ничего такого не сделал, на самом деле… — произнёс Ханс, разглядывая чучело волчицы, стоявшее над камином.       Разговор откровенно не клеился. Сторберг отвечал односложно. Флиртовать с матерью на глазах у сына считал не лучшей идеей, а откровенным кощунством. Внутри будто боролись два человека: один требовал срочного эвакуации из зоны поражения, а второй наоборот, настаивал на том, что сложившаяся ситуация — идеальное поле для деятельности. Ханс больше слушал первого, потому что его звали «совесть». «Ну какой из меня герой? Тем более, какой герой-любовник? Помни о Русалке!» — решил Сторберг, когда вдова очередной раз недвусмысленно намекнула на то, что он мужчина, и вообще, мог бы помочь по хозяйству не только старушке, но и ей, одинокой несчастной матери.       «Хреново быть краснокнижным животным в доме охотников!» — решил Ханс. Ему не претила симпатия вдовы, даже более того, льстила в некотором роде, но пользоваться этим он считал выше своего достоинства. То, что счастье, которое падает с неба, нужно сперва получше рассмотреть, Сторберг выучил ещё на фронте — где с неба валились как ящики с провизией для окружённого полка, так и бомбы.       — Уже уходите? Может, останетесь на ужин? — спросила Астрид, когда Ханс уже начал собираться.       — Да я уже всё сделал, не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством… — неловко улыбнулся Сторберг.       Вдова было запротестовала, но, тоже улыбнувшись, проводила Сторберга до крыльца, вручив в качестве благодарности большой кусок медвежьего сала.       — Вы заходите ещё. У нас теперь мяса на всю зиму хватит, да и Сили будет рада… — проговорила она, глядя Хансу прямо в глаза.       Тот смущённо кивнул и направился к калитке. Ему не терпелось быть проглоченным туманом. Скорее скрыться со своего поля славы, хотя скорее — поля позора. «Безумец!»       — Я вас до города провожу! — улыбнулся Паулюс, узнав о планах Ханса.       Сторберг благодарно сбил охотничью шапку на нос мальчику. Тот, рассмеявшись, двинулся вперёд. Шли, к сожалению, не молча: Андерсен восхищённо расспрашивал, где Ханс научился так драться и стрелять. Ответ: «На войне», — его явно не устраивал.       — Знаете, мама, она хорошая… — вдруг заметил мальчик, когда они проходили мимо водокачки.       Сердце Ханса защемило. Он, сглотнув, лишь кивнул. Прошлое, о! Оно оказалось настолько подлым и мерзким, что проникло в новую жизнь самым гадким образом. «Магда тоже хорошая была!» — с отвращением к себе вспомнил Сторберг. Перед глазами стояла дородная женщина со смиренным, милым сердцу лицом. У неё не было сына, только дочь, но это не делало погоды: Ханс чувствовал, как старые раны начинают тянуть с новой силой. Чувство вины окутало сердце.       — Вы ей понравились. Приходите ещё, пожалуйста! — на прощание проговорил Паулюс, останавливаясь у черты, за которой уже начинался город.       Ханс с жалостью посмотрел на него и, криво улыбнувшись, сказал:       — Обязательно! Мы же друзья.       Глаза мальчика загорелись светлыми огоньками. Пожав мужчине руку, он нырнул в туман, и вместо того, чтобы исчезнуть, беззвучно затянул старую северянскую песню о море, охоте и любимой, что ждёт охотника-мужа. Она ещё долго звенела в ушах Ханса, пока тот брёл к кормче. «Ты ни в чём не виноват. Вас ведь оттуда выбили, из этого чёртового города, ты не мог там остаться! Это было пять лет назад», — пытался оправдать себя Сторберг. Не получалось.       — Простите, фру Стильху! — шёпотом проговорил Ханс и открыл дверь в корчму.