Янсен Биргер
5 октября 2023 г., 07:00
— С добрым утром!
Открыв глаза, Ханс чуть не свалился с кровати, услышав этот знакомый хриплый голос. Рядом сидел старик Ларс и при свете свечи с интересом перебирал содержимое ранца Сторберга. Ханс, часто заморгав, осмотрелся. Он был дома и последним, что он помнил, была корчма, рюмка актавита и компания паромщика. На этот раз кошмары не пришли к нему, он спал крепко. Вспомнив вчерашний день, помотав головой, Ханс тоскливо усмехнулся и закрыл лицо руками. Голова раскалывалась, и почему-то было очень стыдно.
— Да не боись, ты вчера ничего такого не рассказал. Просто опять про поезда и детство ведал, я сразу понял, что ты не только философ, но ещё и человек с инженерным образованием. Уж больно ладно ограду фру Стильху и фру Андерсен починил! — усмехнулся старик.
Положив руку на плечо Хансу, он спросил:
— Что же, и в гавань шторм проник?
— Любите вы на острове загадками говорить, — огрызнулся Сторберг.
Вдруг заметив стоящую на тумбочке зажигалку, он тревожно посмотрел на Ларса.
— Любим, предупреждал же — философы и поэты! — Феер протянул Сторбергу набитую трубку и, отследив его взгляд, добавил: — Ида, дурёха, уж вся обыскалась, грешила на карликовых эльфов, а оно вот что! На водокачке посеяла…
Ханс неловко улыбнулся. Взяв трубку, он живо заметил:
— Я вчера ещё вернуть хотел, честно…
— Да что ты? Верю! — расхохотался Ларс и хитро сощурился. — Ты кури, мил человек, не стесняйся. А насчёт Иды не беспокойся, пойдёшь до водокачки — вернёшь.
Сторберг прикурил от зажигалки, вытащил ноги из-под одеяла и, почувствовав, как окоченели пальцы, начал одеваться. Ларс, продолжая щуриться, тоже закурил и спокойно продолжил:
— Ты вообще не переживай. Керлесену актавита на такого героя не жаль, да и я считаю, что заслужил! Не каждый от вдовы живым да здоровым возвращался.
— Откуда вы знаете про вдову? — встрепенулся Ханс.
Слова про героя ударили по сердцу. «Ну какой герой?» — про себя удивлялся Сторберг, пытаясь закрыть двери души для воспоминаний о том, что он вытворял там, на войне.
— Это все знают, об этом весь остров судачит, — осклабился Ларс и мягко начал объяснять. — Ты как вчера пришёл, так всё чин-чинарём было: поблагодарил, выпили, а потом ты налегать стал, ну и понеслось! Ты ухарь, конечно, знатный, сам ничего не рассказал — тоже мне скромняга! Но вот медвежатина в ящике для инструментов тебя раскрыла, а тут и фру Стильху пришла, говорит: предчувствие мол нехорошее, что-то с герре Сторбергом случилось. Я ей говорю, ничего не случилось, вот, мол, ты. А она как посмотрела, что ты уже всё, как говорится, в кондиции, в плачь бросилась. Ну и рассказала, что ты к Андерсенам в гости ходил, мол, околдовали тебя. Ну тут уж Керлесен испугался и послал сынишку к пастеру Янсену. Тот пришёл, осмотрел тебя, сказал — да нет, не околдовали — говорит. Фру Стильху успокоилась, и мы тебя домой принесли. А мальчишки уже по всему Улеккен-ую байку разнесли, вроде того, что ты в одиночку медведя заборол. Ну я не выдержал и до вдовы прогулялся. Байка подтвердилась…
Пока Ларс рассказывал, Ханс медленно покрывался холодным потом и гусиной кожей. «Час от часу не легче!» — со стыдом думал Сторберг, представляя, какое неудобство доставил вдове. К их семье и так, судя по всему, отношение было не очень, а что же станет теперь? «Не обвинят ли местные Астрид в том, что она на меня медведя натравила?» — с ужасом подумал Сторберг, пытаясь успокоиться. Парадиз не помогал от слова совсем; голова теперь мучилась не только похмельем, но и недобитой под Бергерштерном совестью.
— Да ты не бойся, ничего Андерсенам не будет, ты даже пользу им принёс. Потому что не только спас — но и доказал, что они не заодно с лесным зверьём! — щурясь, успокаивающе проговорил Ларс и вновь положил руку на плечо Ханса. — Да и в остальном не бойся. Ты, считай, прошёл проверку. Теперь все на острове знают, что ты свойский парень! Не только пить умеешь, но ещё и стрелять, чинить и строить. Это дорогого стоит…
— Вы мысли читать умеете? — тихо спросил Сторберг, всё-таки успокаиваясь.
То, что он не причинил Андерсенам вреда, угомонило совесть. Да и остальные слова старика подействовали положительно.
— Нет, я просто стар, и пусть вижу плохо, но книгу людских душ ещё пока умею читать, — улыбнулся Ларс и уважительно проговорил: — Всего третий день на Улеккен-уе, а уже успел столько сделать. Герой!
Ханс скромно потупил взор. Не улыбалось ему быть героем и не хотелось. Но сделанного не воротишь, приходилось мириться с обстоятельствами. Лёгкое похмелье, смешанное со стыдом, отступало, но осадок оставался, и душа всё ещё волновалась. Старик, судя по всему, это видел, но подбирать слова не торопился. Щурясь, говорил как думает, не лукавя.
— А который сейчас час? — вдруг спросил Ханс.
Опомнившись, он ощутив в руке гладкую зажигалку. Старик закатил блеклые глаза и, сморщив лицо, уверенно ответил:
— Седьмой час, завтракать пора!
— Ясно… — проговорил Ханс и с сожалением понял, что впервые проспал.
Скорее всего, Русалка уже спешила обратно домой, гремя катящимся за ней баком.
— Да ещё увидитесь! Она сегодня, наверное, в горы рванёт, фольклористка хренова, — сказав это, Ларс, хихикая, поднялся и, опираясь на трость, направился к выходу.
Ханс, выпучив глаза, чуть не выронил трубку изо рта. «Точно мысли читает!» — решил Сторберг, и про себя добавил: «Все поехавшие!»
Извинения перед фру Стильху были обязательной частью плана на утро, но плану было не суждено сбыться. Старушка встречала Ханса абсолютно счастливая и радостная. Только услышав хотя бы намёк на извинения, она начала ругаться, пожурила и добавила это простое и типичное: «А я говорила!» Сторберг не помнил, когда ему в последний раз было так тепло и спокойно. Теперь он мог честно сказать — она была похожа на маму. Да, больно до слёз, но это было так.
— Правду вы сказали, Ханс, заговорённый! Ничего вам Андерсены не сделали, даже более. Это вы их спасли, грешников! — тараторила старушка.
Казалось, она помолодела лет на десять, и от её восхищённого взгляда Хансу почему-то было не стыдно, даже наоборот, тепло.
— У нас на завтрак как раз медвежатина будет, с нами сам пастор разделит трапезу, — радостно добавила фру Стильху.
Ханс застыл в проходе в столовую. У камина в кресле, рядом с курившим паромщиком сидел седой мужчина в сером костюме с типичной для вентских священнослужителей белой колораткой. Увидев Сторберга, он поднялся и, улыбаясь, кивнул. Ханс вздрогнул. Прошлое продолжало издеваться, будто специально сделав всё на отдалённом северном острове таким похожим на то, что было на войне. Полковой пастер Фредриксон улыбался точно так же — только волосы у него были чёрные и глаза куда холоднее. «Ну что же, Господи, и здесь твои слуги есть. Замечательно!» — только и успел подумать Сторберг, у которого с фронта остались нерешённые вопросы как с родным, так и с небесным отцом.
— Да благословит вас Бог, — пастер пожал руку Сторберга и, обняв, продолжая добро улыбаться, представился. — Меня зовут Янсен Биргер; я жалкий пастер стада Уллекен-уя.
Заметив неловкость в глазах Ханса, священнослужитель добавил:
— Не волнуйтесь, вас я уже хорошо знаю. Мы с вами, можно сказать, тёзки. Ханс Сторберг, красивое имя и крепкая фамилия — то что нужно для нордита!
— Очень приятно познакомится! — попытался улыбнуться Ханс и стыдливо спрятал глаза.
От него воняло перегаром, морским воздухом, табаком и потом. Пастер же буквально благоухал хвоей и чистотой горного снега. Заметив это смущение, Янсен улыбнулся ещё шире и заметил:
— Вы не стесняйтесь, никто из нас не свят! Да и я, если уж честно, пережив то же, что и вы, точно бы приговорил бутылочку.
«Слава Богу, я тихий пьяница, а не певучий!» — решил Ханс, натягивая улыбку. Вспомнился пьяный пастер Фредриксон, несущийся по плацу, вооружённый кропилом и распятием, при этом поющий рождественские гимны, и всё это летом проклятого шестьдесят восьмого. На что же был способен Биргер после бутылки актавита, Сторберг пока боялся предположить. Но точно мог сказать одно — пастер ему почему-то категорически не нравился. Слишком широкая улыбка и слишком мягкий взгляд: было в этом нечто неестественное. Тот же Фредриксон был искренним подонком в сутане, и Сторберга в контексте войны это устраивало. Он был готов плюнуть полковому пастеру в лицо после очередной послебоевой проповеди о любви, Боге и о том как надо защищать родину от ортодоксальных мракобесов, желающих задушить огонь реформации. Что же делать с пастером островным, Ханс пока не понимал. «По ходу разберусь!» — решил он после молитвы, присаживаясь за стол и принимаясь за еду.
— Я думаю, это промысел Божий, то что вы решили поселиться у нас! Вот прибыли вы, и уже счастье в дому Стильху, и спасены Андерсены от зверя. Воистину чудесные деяния! — заливался соловьём Биргер, сложив руки в замок и с отчей нежностью следя, как Сторберг ест. — Это очень хорошо, что человек, воевавший за нашего Бога и короля против ортодоксальных мракобесов, продолжает свой бой и в мирной жизни. Вы, не раздумывая, как истинный христианин, бросились на помощь незнакомым. Вы настоящий воин Господа, Ханс, это я вам говорю как пастырь стада этого. Я с радостью приму вас в него и надеюсь, по окончании этой седмицы видеть вас в доме молитвы!
Кусок застрял в горле у Ханса. Закашлявшись, он поднял глаза от тарелки и долго посмотрел в глаза пастеру — так же, как когда-то смотрел в глаза паршивому ублюдку пастеру Фредриксону. Их речи совпадали полностью. Более того, полковой пастер во время проповедей тоже пытался принять вид смиренный и добрый. «Какая мерзость! Лицемеры!»
Биргер, замолкнув, удивлённо изогнул брови. Фру Стильху испуганно опустила кувшин на стол, старик Феер, сощурившись, покачал головой. Сторберг, откашлявшись, молча отпил из кружки, и уже не сдерживая себя, не обращая внимания на совесть, хрипло проговорил:
— Пастер, насчёт Бога я не спорю — вам виднее. Но вот то за что воевал, это уже моё личное дело…
— Конечно-конечно! — испуганно пролепетал Биргер, вдавившись всем телом в кресло.
Ханс не видел себя со стороны, а если бы видел, очень долго корил бы себя. Даже перед лицом смерти во время вчерашнего боя с медведем он не был так зол и страшен. Не замечая этой уступки, он жёстко продолжил:
— Даже если предположить, что я воевал за Бога и короля, против, как вы выразились «ортодоксальных мракобесов», это не значит ровным счётом ничего. Я не воин Господа, и не герой! Меня демобилизовали, и в мирное время я бы очень хотел поскорее отделаться от этого…
С каждым словом Хансу отчего-то становилось всё легче и легче. Он как будто исповедался, как эти самые ортодоксальные мракобесы: только вот между ним и пастером не было решётки исповедальни, они смотрели друг другу в глаза. Биргер испуганно попытался вернуть на лицо улыбку.
— Я прошу простить меня, я неправильно выразился… — попробовал было выскользнуть он.
«На мировую пошёл?» — усмехнулся Сторберг и, оскалившись, прохрипел:
— Нет, пастер добрый, пастер справедливый, вы выразились правильно! Я уже давно привык, что все знают, за что я воевал, куда лучше меня. И король, и министр просвещения и пропаганды, и генерал, и полковник, и командир! Вот только есть одно но, — Ханс остановился и, выпустив пару злых плотных колец из трубки, сурово припечатал,
— я точно не воевал за то, чтобы несчастная осиротевшая старушка сидела дома одна, забытая всеми. Точно не воевал за то, чтобы вдова с сиротами жили изгоями на родной земле. Точно не воевал за тех, кто просто смотрит, как рушится имущество их братьев. И точно не воевал за церковь, которая такое позволяет!
Пастер, сглотнув, бросился взглядом за помощью к паромщику, но тот активно притворялся спящим. Фру Стильху же, закрыв рот руками, со страхом и волнением смотрела то на Биргера, то на Сторберга. Она явно не могла определиться, кто прав: её жилец или пастырь. Понимая, что её мнение зависит от его ответа, Янсен, натянув улыбку, размеренно произнёс:
— Я прошу простить меня. Позволил себе сказать лишнего, испортил вам настроение. Ваше же обличение мне в радость, ибо любовь меж братьями не может быть без этого!
— О какой любви вы мне рассказываете? У вас на острове пацан десяти лет отроду боится в город зайти. У вас вдову почитают за колдунью, а несчастную осиротевшую старушку вспоминает только паромщик!
Хансу почему-то стало очень легко. Слова сами слетали с языка и он не боялся последствий. Он был самим собой, таким, каким прошёл всю войну и каким вернулся с неё. «Там не потерпел этого лицемерия и здесь терпеть не буду! Я лживая мразь, но правду люблю!» — про себя разгорался Сторберг. «А если начнут, как это в городках модно — гнобить, так просто поселюсь у вдовы, и ничего они мне не сделают!»
Ханс чувствовал как кровь кипит в его венах, как стучит сердце. Если вчерашний бой с медведем он почитал за безумие, то этот спор с пастером за самое разумное. «Говорить правду легко и приятно!»
— И всё-таки, я надеюсь, вы не пренебрежёте посещениям нашего дома молитвы, — заметил пастер, просто не найдясь, что ответить.
Он пытался сыскать поддержку у хозяйки дома; смотрел на неё умоляюще, но та не сказала ни слова. Ханс, откинувшись на спинку стула, с любовью глянул на неё. «Точно как мама! Она примет меня любым!» — эта мысль ударила больно, но сделала Сторбергу ещё легче. Фру Стильху не попрекала его этим спором, не причитала про колдовство ведьмы. Нет, она услышала то, что Ханс сказал, и поняла.
— Конечно не пренебрегу! Мне же надо как-то общаться с Богом. Он-то точно знает, за что я воевал.
Сторберг не жалел о том, что наговорил. Ему, собственно, было даже плевать. Просто в сердце стучалась справедливость, которой он не увидел, вернувшись с фронта, вернувшись в одном эшелоне с пьяным вдрызг полковым пастером Фредриксоном. «Капитан Андерсен погиб, а эта мразь жива. И я жив, такая же мразь!» — думал Ханс тогда и сейчас думал так же. Правда, полкового пастера встретила счастливая семья, а его...
— Очень рад это слышать. Ещё раз простите! — пастер смиренно поклонился.
Последовавший завтрак прошёл в тишине. Удаляясь, Янсен ещё раз извинился и скрылся в утреннем тумане, как скрывались все жители острова. Правда перед тем, как уйти, он успел шепнуть в прихожей фру Стильху простую фразу. Ханс из гостиной отлично расслышал её. «Ну конечно, как кого-то спас, так герой, а как стал противиться титулам и примазывающимся, так алкаш!» — про себя усмехнулся Ханс и начал одно за другим выпускать весёлые, лёгкие колечки.
— Давно наш пастер не получал таких обличительных слов! — Ларс, прекратив притворятся спящим, тоже начал пускать кольца.
Ханс благодарно посмотрел на него. Старик не осуждал его, даже более того: в его блеклых глазах был азарт, веселье и самое важное — понимание.
— И с каких пор? — тихо спросил Сторберг, помогая молчавшей фру Стильху убрать со стола.
Она, хоть и не обронила и слова, но выглядела очень довольной.
— С тех пор, как Ульбрехт погиб. Он был знатный обличитель несправедливости! — усмехнулся Ларс, подмигивая Хансу.
Тот грустно вздохнул. Вдову было жалко, и теперь не надо было даже выяснять, откуда пошли слухи про её колдовство.
— Астрид после его смерти старалась прижиться в общине, но её не приняли. Она же инородная, с материка, так ещё и грюнитка. С мужем её кое-как терпели, а как Ульберхт сгинул, так всё… — будто снова прочитав его мысль, заметил старик.
Оглянувшись на вход, наклонившись, он шёпотом добавил:
— Ты фру Стильху теперь как сын родной, ты первый кто за неё заступился! Даже у меня на такое духу не хватило…
— А она-то чем провинилась? — удивился Сторберг, непонимающе глядя на грустно щурившегося паромщика. Тот рассмеялся и сурово ответил:
— Счастливая была. Муж, четверо сыновей, богатая — благословение, можно сказать. Зависть всех брала, а как сгинул муж, потом оба сына на войне, оставшиеся уехали — ну все и решили, что по грехам её. У нас народ хладный и суеверный, вот и обделили сироту вниманием. Только я да пастер остались с ней.
— Дела… — горько усмехнулся Ханс.
Он вдруг подумал: «Нет, не сумасшедшие. Самые обычные, и это-то и страшно!».
