Остров невезения

      Страшнее простого кошмарного сна может быть только сон безумный, сон явный. Именно такой и пришёл к Хансу на четвёртую ночь. Он был безумен в своей реалистичности, в нём не было ни грамма фальши. Вот только одно было страшнее настоящего: Сторберг смотрел на происходящее со стороны, словно зритель синематографа.       Одно — чувствовать, когда за твоей спиной смерть, другое — когда ты словно уже душа, просто смотришь на своё никудышное, едва живое тело, над которым склонилась костлявая с косой. Камера трещит, а плёнка всё не подходит к концу…       — Сколько вас в полку?       Во сне не получалось зажмуриться, чтобы не смотреть на страшного офицера империи. Он был похож на стервятника. Серый узкий мундир украшали серебряные плетеные погоны, воротник сверкал белизной галунов и звёздами, а в глазах был не морской холод нордита, а горячая ненависть жителя материка. Она была и в каркающем железном голосе с акцентом альмита. Удар по своей голове Сторберг перенёс с трудом: ведь он не чувствовал боли телесной, нет, просто со стороны смотрел как его, жалкого пленника, колошматит тощий офицеришка в белых перчатках. Унизительно… Как бы Ханс хотел запихать ему эти перчатки поглубже в глотку. Но он не мог. «Я просто дух, бесплотная тварь!» — с ужасом осознал Сторберг и попытался молиться. Ничего не получилось; ни одна молитва не вспоминалась, сон не кончался, а страшный офицер продолжал допрос.       — Сколько офицеров? — звонкий унизительный хлопок по щеке белой перчаткой. — Сколько орудий?       Ещё один хлопок, только уже кулаком. На щеке появилась своевременная ссадина.       — Сколько телеграфов? Сколько телефонов? — альмит не успокаивался ни на минуту; в нём чувствовалась та страшная эмоциональная жестокость и нетерпение проклятого тела материка Адам.       Ханс с тоской и болью смотрел на себя. Жалкий, раздетый, связанный, избитый и какого-то чёрта гордый. «Придурок! От того, что ты ничего не скажешь, тебя даже не поблагодарят, так же плюнут в лицо», — хотелось закричать, но Сторберг не мог. Немой, он продолжал следить за планомерным избиением себя. К офицеру присоединились пара крепких солдат. Смотреть на это было невыносимо. Омерзение подкатывало к горлу; три здоровенных рыцаря папы, воины света, будущее империи и всего материка с тамплиерскими крестами на рукавах избивали беспомощного тощего еретика в одних кальсонах.       — Не хотите по-хорошему, герр реформатор, будем по-плохому! — офицер осклабился и, выхватив окурок из рук одного из подчинённых, вдавил его в ключицу.       Ханс не почувствовал боли, но всё равно захотелось зарычать, так же, как зарычало его безвольное, слабое, мокрое тело.       — Шрамы украшают мужчину, ожоги — воина! — офицер оскалился и вытащил из печи раскалённую кочергу, конец которой венчал канонический четырёхконечный крест.       Сторберг попытался зажмуриться; не получилось. Смотреть как его будут, словно скотину, клеймить, не хотелось. Тогда это было не так страшно и унизительно, ведь он не видел себя со стороны, да и метку обнаружил гораздо позже, только когда высвободился…       Раскалённый металл с шипение прикоснулся к коже…       Ханс с криком открыл глаза, и, часто задышав, повернулся на бок и стал пытаться нащупать на спине между лопаток тот самый ожог. Не столько страшное напоминание, сколько урок на всю жизнь. Ожог оказался на месте, не саднил и даже не чувствовался обычным тягомотным зудом. Вчерашнее купание пошло на пользу. Наверное… «Много шума из ничего». Сторберг, выдохнув, сел и закурил. Мундштук показался холодным, колючим. Это ощущение прогнал тёплый мягкий табачный дым. «Кому ты куришь фимиам, безумец?» За годы «первая» утренняя трубка уже превратилось в ритуал, обряд, то, без чего ни один день просто не мог состояться. Вот только Ханс мечтал, чтобы однажды утром его рука не тянулась к трубке. Хотелось быть спокойным без такого искривлённого костыля. Словно колдовство… Завязанный на спичках, мешочке с табаком и трубке… Пока снилась война, это было несбыточной мечтой. Всё-таки источник оказался лишь временным спасением.       «Купаться было опрометчиво. Мало ли, кто ещё увидел». Мысль была дурацкой, Ханс прогнал её в шею сразу. Пинок получился знатным. Криста даже не поняла, что это такое, да и никто другой городской не понял бы этого символичного, жестокого юмора войны. Вчера это казалось смешным. Сегодня… Он засыпал свободным солдатом, а проснулся пленником своих воспоминаний.       Да, он бы не хотел, чтобы островитяне знакомились с этой стороной страшной войны, но и оставлять их в полном неведении было невозможно. Нельзя выйти из ада и не принести в родной дом запах пороха и крови — это Сторберг уяснил. Порог отчего дома вспомнился болезненно тянущим ощущением под сердцем. Пороховой дым и отстреленная гильза. Два холодных голубых глаза, бритый подбородок и одна фраза: «Ненавижу тебя!»       Нет, страшно не было, и в этом крылся настоящий, холодный северный ужас. Страшно не было…       «И всё-таки вступление в клуб моржей с Русалкой пока отложу!» — рассудительно решил Ханс и, опомнившись, нащупал гладкую зажигалку в кармане. Вот она, вечная надежда. Источник всё-таки не утратил целебного воздействия, он принёс нужную мысль. Сторберг, чувствуя наступающую волну покоя, поднялся и вышел из комнаты. «Всё будет хорошо, не вешать нос! Так она сказала!».       Фру Стильху, явно проснувшаяся от крика, уже суетливо готовила завтрак. Как настоящая мать, ничего не спросила, не стала травить раны, а лишь сочувствующе, с любовью посмотрела на него. Было в этом что-то спасительно-правильное, но вот что? Ему нравилось это кружевное молчание, эта тишина. После кошмара сердце просило этого и ничего более. Вспоминалась спасительным миражом заводь, тишина и, как ни странно, беззаботная улыбка вчерашней енотихи-рыбачки в серой шубке-безрукавке. Куда более приятный образ, нежели вражеский стервятник-офицер.       — Я привезу ещё воды, чтобы помыться, — коротко обронил Ханс и, взяв тележку, вновь гремя баком, направился в сторону водокачки.       В этот раз он проснулся рано, а значит, встреча с Русалкой могла вновь произойти. Нет, должна была произойти. Сердце просто требовало этого чуда после вынувшего душу кошмара. Быть пленником красивой иллюзии было куда приятней, чем пленником имперских войск. Воины света… Нет, они не могли пробраться через туман. А даже если бы пробрались, что бы они ему сделали? Он чувствовал, что ради неё готов свернуть шею любому стервятнику, будь у того звёзды капитана или целого генерала. Тем более с медведем — царём зверей — он уже расправился, так что ему эти солдатики?       Эти воспоминания… Они как будто возвращали к жизни. Её голубые глаза, искрившиеся радостью и жизнью, а эти прелестные, не исчезнувшие осенью веснушки на белоснежных щеках! Тонкие брови и золотые локоны, выбивавшиеся из-под шапки. И красный шарф. Не кровь, нет. Радость и счастье мирного времени: того которое он знал с детства, но, к несчастью, позабыл за годы на фронте. Настало время вспомнить…       Теперь уже раскатанная извилистая дорожка пролетела в мгновение и оборвалась горьким разочарованием. Его, взмывшего на крыльях надежды ввысь, на подлёте сбило стрелой жестокой жизни. Под навесом был бак на колёсах, но вместо прекрасной Русалки у рычага меланхолично скривился паромщик со странной, не то грустной, не то смиренной улыбкой. Он был похож на плакучую иву, осёдланную филином с печальными, невыспавшимися глазами. Увидев Сторберга, Феер с сожалением всплеснул руками, будто не выполнил обещанного, и хрипло обронил:       — Извини, мил человек, но Ида и нынче в горы рванула. Фольклористка, одним словом…       Нет… Не может быть! Не дослушав, Ханс задрожал, отпустив бак. Не сделав и шага вперёд, он просто припал, сполз вниз по одному из столбов навеса. Раскуренная горячая трубка выпала изо рта; пепел рассыпался по каменистому полу водокачки. Промеж лопаток вдруг разожгло, пробило до озноба, смешанного с жаром. Горло перехватило. Сторберг, согнувшись от боли, не чувствовал землю; её как будто выбили из-под его ног, выбили подлым, надраенным офицерским сапогом. Шею будто вновь сдавил стальной трос. И точно вновь перед лицом оказалась белая перчатка и отвратительная рожа инфернального воина света с тамплиерским крестом на рукаве. «Господи, за что? Чем я согрешил?» — впервые на острове искренне обратился к создателю Ханс. Ответа не последовало, как и тогда. Следовало догадываться самому. Сквозь боль и отчаянные бурые круги перед глазами. Хотя зачем? Он и так знал…       Первое, что Ханс увидел, когда очнулся, был уродливый кривой красный нос, под которым кустились редкие усы и густая аккуратная борода. Тонкие губы обладателя «красоты» сжались в неудовольствии. Подняв взгляд, Сторберг испуганно зажмурился. Яркие маслянистые огни серых глаз мертвеца так близко к лицу на секунду ослепили его. Их хозяин, пахнувший бренди, улыбнулся и, отчего-то знакомым голосом, заметил:       — Он жив, старик Феер, по крайней мере сейчас. Какие у него планы на потом, я не знаю…       Сказав это, он несколько раз щёлкнул пальцами прямо у глаз Ханса и громко чётко спросил:       — Слышите меня, Сторберг? Видите меня?       — Да… — сощурившись, хрипнул Ханс и вновь испуганно зажмурился.       Убравшаяся от его лица голова незнакомца освободила простор для яркого света керосиновой лампы, висевшей под потолком. Цветастые круги было вновь появились перед глазами, но их загородил обеспокоенный бледный Ларс.       — Ну, мил человек, напугал ты меня! Разве можно так…       — Виноват… — гуляя взглядом по потолку, прошептал сухими губами Сторберг.       Он попытался сесть. Получилось плохо. Разноцветные круги вновь захватили взгляд; тело, словно пригвождённое, распятое на плоскости, не слушалось совсем. Дышать всё ещё было затруднительно. Страх не совсем оставил его. Единственное, что он успел к своему успокоению понять — что он дома. Его положили на стол в самой близкой к сеням комнате — той, где раньше жили сыновья фру Стильху. Прибираясь в ней, Ханс дивился на крепкий стол, и вот, теперь он лежал на нём. Под голову подложили подушку. Ноги приподняли вверх. Обладатель незнакомого лица, но знакомого голоса, судя по всему, был врачом. По крайней мере, его рука очень умело сомкнулась на запястье Сторберга в поисках пульса. Тонкие пальцы были тёплыми и цепкими.       — А я и не успела ухватить его, он и сбежал, не позавтракав! С утра бледный как смерть был, опять кричал во сне громко… — взволнованный голос старушки отчего-то успокаивал; хотя было стыдно, даже стыднее тех раз, когда он возвращался пьяным.       «И вновь обузой ты становишься, дружище!» Ханс резко сам себя одёрнул. Такие мысли были неуважением к фру Стильху и её безмерной доброте.       — Надо ловить! Надо кормить! Я же вам его передал на попечение не для того, чтобы вы мне нового жителя угробили! На острове и так демографическая катастрофа… — строго выговаривал красноносый бородач.       Тут в голове Ханса прояснилось. «Боргмистр!». Он поспешил подтвердить свою догадку.       — Герре, мы не с вами уговорили старину Брендона?       Сторберг даже засмеялся про себя. Ну конечно, единственное, что он запомнил из встреч с главой острова, на котором жил, была чёртова этикетка на бутылке с изображением рыжего монаха в зарослях зелёного вереска.       — Конечно! Вы ещё про поезда рассказывали, герре Ханс! — усмехнулся, наклоняясь, доктор и, вглядываясь в глаза Сторбергу, виновато спросил: — Имя помните?       — Кну… Кнудсон, — хрипло рассмеялся Ханс и, протянув руку боргмистру, ответил полностью, — Амлет Кнудсон!       Серые глаза бородача засверкали, губы сложились в улыбку. Крепко сжав руку Сторберга, он протянул тому невесть откуда взявшуюся бутылку с тем самым монахом на этикетке. Ханс, не раздумывая, принял её, и без сомнений и колебаний, сделал большой глоток. По горлу и пищеводу словно спустили горящий факел. К лицу прилила краска; Сторберг почувствовал обманчивый, но своевременный покой и бодрость духа. Дыхание пришло в норму. Фру Стильху, стоявшая над его головой, выдохнула. Стало легче на душе. Он почувствовал себя вновь живым.       — За очередное знакомство! — пошутил боргмистр и помог Хансу сесть.       Только тут Ханс обнаружил, что на нём нет ни кителя, ни свитера. Лёгкая, липкая от пота рубаха вряд ли могла скрыть ту «красоту» которая пересекала его спину. «Ну что же, всё само получилось!» Его сердце сжалось, он чувствовал на себе эти взгляды. В них был страх и сочувствие — первое было больше, куда больше. Невероятный ужас от эха войны. Фру Стильху, наверное, от испуга закрыла лицо передником, Феер лишь присвистнул, и только глаза боргмистра были всё-такими же — пьяными и маслянистыми, как у дохлой рыбы.       — Это я снял одежду. Уж не серчайте, герре, — виновато улыбнувшись, заметив смущение Ханса, проговорил Амлет.       Потерев свой красный нос, он вдруг сорвался на до боли знакомые строки:       — О славный, древний Бергерштерн!       Откуда ореол златой портовый?       Ты древних Альмов град торговый       Имперской славы ты подъём с колен!       Десятка три в тебе мостов,       Через каналы и портейства!       Столица древнего ганзейства —       Под тенью на спине крестов!       Сторберг, опешив, вздрогнул и ещё крепче сжал руку Кнудсона. Сжал до боли. На краях глаз боргмистра появились слезинки, тут же скатившиеся по щекам. Эти строки!.. Они отозвались страшным штормом в голове Ханса. Перед глазами вновь встала бухта, объятый пламенем город и бесконечные цепи пехоты, беспорядочно рассыпавшиеся звеньями по склону вала, увенчанного тем самым знаменем. Но не этот образ заставил защипать края глаз; вспомнился автор этих строк, рыжий как кловрландец, бесконечно серьёзный и родной. Взгляд Амлета, о, так вот почему он казался знакомым. Перед ним стоял не вечно пьяный боргмистр заброшенного острова-катастрофы. Нет, перед ним стоял бывший солдат, такой же, осаждавший жемчужину северного моря, ветеран. Его родич по горю, по той маленькой трагедии, случившейся в далёком шестьдесят седьмом.       — Третий егерский… — кратко обронил Сторберг, прижимая к себе, словно родного, Кнудсона.       Его узкая спина задрожала. Хрипло хихикнув, он зычно отчеканил:       — Пятый артиллерийский!       Больно? Ханс чувствовал как нарастающий внутри холодок набирает силу. Остров Невезения не был отрезан от мира, он был не одинок на нём. Чёрная деревяшка, заменявшая Кнудсону ногу, говорила куда красноречивей любых шрамов и военных меток. Но отчего-то это дарило надежду и необыкновенное тепло, которое гнало холод прочь из души и тела. Да, боргмистр выглядел не лучшим образом, но он был жив и он был счастлив. Слёзы текли по его впалым, смешным щекам. Он был рад встретить на своём острове родственную душу. А уж Ханс-то как был рад! Прошлое догнало и уже хотело убить, но, как имперский гренадёр — пощадило. Для плена или для свободы? «Я не один! А его приняли. Мне нечего бояться. Всё хорошо!» — Сторберг сам не заметил, как одинокая слеза скатилась по щеке. Холод отступил; объятья причастных к одному ужасу оказались теплее. Гораздо теплее.       Яичница с колбасой — что может быть вкуснее? Ханс не знал. Как будто заново родивший в источнике и кошмаре сна он безжалостно набросился на еду, желая в её ярком, пряном, чесночно-жирном вкусе утопить всю боль и страхи. Теперь он уже не стеснялся браться за бутылку. Север был холоден, но его боевые традиции ничем не отличались от южных. И тут Ларс с фру Стильху могли быть только восхищёнными наблюдателями. Сколько Сторберг мог рассказать Кнудсону? А тот ему? Больно делиться горем, но не с боевым товарищем. На войне вся боль делится промеж солдат поровну, не втягивая гражданских. Ханс чувствовал, как ему становится всё легче от историй, которые они вспоминали. Про первый штурм Бергерштерна, про заколдованный вал, про баржу с провизией для окруженцев, про капеллу святого Йорика, про всё-всё-всё, связанное с жемчужиной северного моря. О рыжем старшине, о нём…       — Его расстреляли, — после очередной рюмки тихо произнёс Сторберг и наконец утёр след от слезы на небритой щеке.       Кнудсон, замолкнув, посмотрел ему в глаза. «Не врёшь?..» «Не вру…» Диалог взглядов окончился трагично. Неспроста Амлет вспомнил его строки. Лейф Лаймдот, такой же как они окруженец, только более славный; благородный военкор, прославивший эту осаду на весь материк своими стихами. Краем глаза Ханс заметил, что прикидывающийся спящим Ларс встрепенулся.       — Когда? — наконец спросил Кнудсон, благодарно кивая фру Стильху, подлившей ему ещё актавиту.       Она слушала со страхом и вниманием, переживая всё, что пережил Ханс. Он чувствовал это, поэтому коротко ответил:       — Когда он сбежал из шталага, я знал его…       — Не чокаясь…       Кнудсон поднял рюмку; нос его отчего-то побелел, взгляд стал грустным. Выпив, они молча закусили рыбой. Сторберг дождался, когда фру Стильху отойдёт на кухню и тихо добавил:       — За измену королю! Он не смог пройти проверку в фильтрационном лагере…       — На войне гибнут лучшие…       Эти слова Амлета отозвались в голове страшным звоном. Отчего-то вновь блеснули в памяти голубые глаза, порог, гильза. «Ненавижу тебя!» Ну да. Был бы лучшим, тоже погиб бы. А так, кто он? Дерьмо…       — А возвращаются живыми только самые везучие! — вдруг припечатал боргмистр и, обняв Сторберга за шею, поцеловал в щёку. — Я тебя разгадал, не сразу — да, виноват! Но теперь вижу — и шталаг, и фильтрационный лагерь ты прошёл, и суд, и расстрел, и эту чёртову войну. И ведь вернулся! Ты чертовски везучий…       Эти слова по силе оказались как хороший обух, опустившийся на голову. Сторберг никогда не думал, что ему повезло. Даже наоборот. Судьба была жестока к нему; да, справедлива, но всё же… А тут такие новости. «Всё будет хорошо!» — эти слова Русалки вдруг всплыли в сознании и прибавили силы заявлению боргмистра. Он был пьяницей, но пьяницей прозорливым. Ханс и словом не обмолвился, что сам проходил через фильтр, через суд, через расстрел. Кто знает, может, и про возвращение красноносый калека уже всё понял? Краем глаза Сторберг заметил, что старик Ларс улыбается сквозь свой притворный сон. Это так насмешило его, что он, не выдержав, закашлялся. Кнудсон похлопал его по спине и совсем тихо, чтобы не слышал старик — а это, по сути, было бессмысленно, — добавил:       — И к нам ты не зря. Я для них обуза, военный позор, ты же — герой! Нам нужен герой.       Эти слова окончательно сбили Ханса с толка, но при этом придали ситуации абсолютной ясности. Боргмистр был инвалидом. Его прерывистый говор намекал на контузию, возможно, не единственную. Вечно пьяный из-за вышеперечисленного, он вряд ли пользовался среди местных таким авторитетом, каким владел тот же пастор. Его красный нос, его куцые усы и мёртвый взгляд говорили об одном — он был лишь облезлым флагштоком королевской власти на острове. И именно с ним Ханс сроднился за один разговор… «Всё к лучшему!» — подумал Ханс и крепко-крепко обнял Амлета. Да, отношение к ним местных никогда не будет похожим. «Его комиссовали во время войны, инвалидом, а я вернулся здоровым после «победы». Подлые лавры, чертовски подлые лавры!» — думал Сторберг, и ожог вновь начинал стонать и выть, впиваясь своей глубиной в позвоночник через мышцы. Это было нечестно, но, чувствуя тепло тела боргмистра, Ханс понимал, что никуда не уедет отсюда.       Пока грелась вода для ванны, они курили на веранде. Ларс кратко поведал боргмистру о беседе с пастером со своей паромщицкой мачты. Как оказалось, герре Янсен не терял времени зря и уже представил Амлету свою версию, в которую тот, разумеется, как и всякий прозорливый пьяница, не поверил. Тем более, он и так уже давно знал, на что способен Ханс и его печень с поджелудочной.       — Зря ты с ним так. Он же по незнанию! Если бы не моя нога, он бы и из меня героя-легенду слепил! — хрипло засмеялся Кнудсон, вытирая красный нос.       — Обличать церковь — последнее дело! — мудро щурясь, вставил Феер, всё поглядывая исподтишка в сторону Сторберга.       Паромщик будто пытаясь что-то сказать ему, или наоборот, спросить, вот только что? Ханс не захотел думать об этом. Выговорившийся, успокоившийся, немного пьяный и преисполненный надежды, он не стал спорить. Наоборот: поведал о своём благородном намерении.       — Извиняться? Это по-нашему. Плоды покаяния! — рассмеялся Кнудсон и похлопал Сторберга по плечу. — Слава Богу, наша вера без перегибов, а то бы как капеллан Бергерштернский — наложил бы на тебя епитимью и был таков! Только не перестарайся, а то сразу в святые запишут. Блаженны кроцие, ибо они наследят землю!       Амлет закончил и принялся собираться.       Объятья и братские поцелуи оставили тепло на шерсти свитера, а он — хромающий пьяница, опирающийся на настоящий посох, как у монаха на этикетке бутылки, — скрылся в тумане. Прощаясь, обещал поддержать в воскресенье. Сторберг радовался их знакомству и долго смотрел потеплевшими глазами ему вслед.       — Он хороший человек. Поломанный, но хороший… — задумчиво прошептал Ханс и только тут заметил многозначительный взгляд старика.       Трубка задрожала в руке. Задрожала от радости.       — Не успел передать, ты сразу в туманы, а при боргмистре неудобно было… — виновато буркнул старик, вкладывая в руку Сторберга листочек бумаги.       У Ханса вновь перехватило дыхание. Как и зажигалка, этот предмет хранил её тепло. В листочек была завёрнута плоская морская ракушка, а на желтизне бумаги проступали красивые, ровные, похожие на древние руны красные прописные буквы: «Ушла в горы за фольклором. Прости, отложим обливания до возвращения. Кто не начинает жизнь с понедельника?»       И вправду, чёрт подери! Ханс не знал, как ответить на этот вопрос, но время и место их свидания для него теперь было очевидно. А значит, он увидит её. Пожар надежды разгорелся внутри и, подпитанный плескавшимся в животе актавитом с бренди, вылился в щёки. Судя по взгляду паромщика, покраснел он почище, чем королевское знамя.       — Негодница, из почётного паромщика Уллекен-Уя почтальона сделала! — напоследок по-доброму проворчал Ларс и, тоже опираясь на трость, скрылся в тумане.       Было в его походке что-то довольное и радостное. «А говорил, невест нет!» Всё тело Сторберга сгорало от радости и предвкушения. Утренний кошмар смыло волной счастья от всего. От встречи, от разговора, от завтрака, перетёкшего в обед, от предстоящей ванны. Не выдержав, Ханс согнулся, прижав лоб к коленям, а потом резко выкинувшись всем телом вперёд, громко выкрикнул:       — Спасибо!       Он знал, за что ему всё это, но благодарность никогда не вредила делу. «А в воскресенье мы с тобой ещё поговорим!» — улыбнулся Сторберг и аккуратно хлопнул дверью на веранду — скрылся в доме. Там его ждало третье за день омовение. Первый раз он умылся кошмарным потом с утра, второй — при встрече с боргмистром, слезами; теперь предстояло впервые за многие годы полностью вымыться, чтобы в воскресенье предстать перед создателем во всём чистом.       «С пастером замирюсь, а там и понедельник подкрадётся!» — думал Ханс, с головой погружаясь в деревянную ванну. Ожог больше не болел, и страшно не было. Хотелось просто жить. Просто любить и просто надеяться на лучшее. «Всё будет хорошо!» — так говорила Русалка, и он теперь беспрекословно верил.