Лалли

       Лучина погасла. Комнату освещает тусклое свечение тлеющих углей. Кертту сидит на табурете у очага и покачивается, словно под тяжестью великой печали. Из-за полога видна голова Синикки. Снаружи доносится шум бури. КЕРТТУ (напевает): О Всевышний, всемилостивый Иисус Христос, приди к нуждающимся в тебе, приди к зовущим тебя… СИНИККА: Матушка! КЕРТТУ: Спи, дитя мое, спи. СИНИККА: Матушка! Мне так страшно. КЕРТТУ: Отчего же страшно? СИНИККА: Разве ты не слышишь, как скрипит и воет что-то? КЕРТТУ: Да. В эту пору все души колдунов носятся в воздухе. СИНИККА (боязливо): Как будто… кто-то трясет наружную дверь. КЕРТТУ: Очень может быть. Спи, дитя мое, спи. СИНИККА: А могут они — души колдунов — пробраться в дом? КЕРТТУ: Иногда и в дом заходят. Синикка в испуге прячется с головой за полог. КЕРТТУ (напевает): О владычица Мария, щедрая пестунья стада… СИНИККА (снова высовывает голову наружу): Матушка! КЕРТТУ: Да, дитя мое? СИНИККА: Отчего души колдунов всегда носятся в бурю? КЕРТТУ: Так они эту бурю и порождают. (Замолкает. Потом бормочет себе под нос.) У ведуна есть три узла. Как развяжет старик один узел, вылетает из него могучий ветер. Развяжет другой узел — сыплется из туч снег, погребает под собой дороги и дома. А как распутает могучий муж третий узел, так разразится буря, как в конце света, деревья зашумят, звери в чаще задрожат. Это приходят в движение духи лапландцев. СИНИККА: Там же отец в лесу! КЕРТТУ (усмехается): Лапландские духи не причинят вреда Лалли. Твой отец ведь знакомый ведуна. Всемогущий его непременно защитит. (Молчание.) СИНИККА (с опаской): А послушай. Что если… он отправился вслед за путниками? КЕРТТУ: На медведя он пошел, ты же сама слышала. (Молчание.) СИНИККА: Матушка! КЕРТТУ: Спи, дитя мое, спи. СИНИККА: Мне так страшно. КЕРТТУ: Отчего же страшно? СИНИККА: Как бы отец не причинил вреда Инко. КЕРТТУ: Отец-то? (С улыбкой.) Если он их догонит, несладко придется тем, у кого лишь две руки под рукой. СИНИККА (встревоженно): Матушка! КЕРТТУ: Да шучу я, доченька, милая, шучу. Ничего дурного отец им делать не собирается. На лыжах пробежаться хочет, только и всего. СИНИККА: Зачем же тогда он взял топор? КЕРТТУ: Ну не с голыми же руками ему на косолапого идти. СИНИККА (упорно продолжает): А почему тогда ты крикнула ему вслед, что он их уже не догонит? КЕРТТУ: Чтоб он понапрасну за путешественниками не гонялся. Да он и не собирался. А вот на медведя твой отец целую неделю сходить хотел. Вот и прихватил топор. (Молчание.) СИНИККА: Матушка! КЕРТТУ: Да, дитя мое? СИНИККА: Мне страшно — а ну как он их убьет! КЕРТТУ (спокойно): Нет, отец твой на убийство не способен. СИНИККА: Уж очень он был не в духе, когда уходил. Я никогда раньше не видела его таким. КЕРТТУ: Твой отец — человек мирный, никому не желает зла. Только люди его все никак не оставят в покое. Вот он иногда и зол на них. СИНИККА: Не натворил бы он чего со злости. КЕРТТУ: Никогда еще он ничего такого не совершал. Погуляет в лесу, вернется повеселевшим. Потом поминки по медведю справит, тушу домой притащит. СИНИККА: Разве отец когда-либо устраивал поминки медведю? КЕРТТУ: Так устроит еще. Все мужчины в деревне участвуют, струны натягивают, весь день состязаются. Тогда же и помолвки заключаются… СИНИККА: Матушка! Мне никто не нужен, кроме Инко. КЕРТТУ (напевает, как детскую песенку): Нужен, милая, будет нужен. Как приедут сваты из Турку, а за ними гости из Кокемяки… (Сильный порыв ветра. Входная дверь как будто стукнула). СИНИККА (вскрикивает): Это они! КЕРТТУ: Кто? СИНИККА: Души колдунов! Комната качается, конек на крыше гудит… КЕРТТУ: Кажется, ведун распустил и третий узел. (Зажигает лучину, и та бурно вспыхивает. В сенях громкий грохот, двери распахиваются, лучина гаснет, по комнате пролетает холодный сквозняк.) Пресвятой отец небесный… СИНИККА: Матушка! (Убегает к загону.) КЕРТТУ (снова зажигает лучину): Иди запри дверь в сени! СИНИККА: Матушка! Я не могу! КЕРТТУ: Ты же слышала — ветер открыл дверь. (Лучина наконец-то разгорается, одновременно сквозняк стихает.) Вот видишь! Мне зола в глаза попала! (Протирает глаза.) Закрой дверь! СИНИККА (кое-как одевается): Ну так тут спешка ни к чему, подумать надо. (Идет в сени и закрывает наружную дверь, спотыкается, присматривается и возвращается назад в панике, дрожа как осиновый лист.) Матушка! Мама! КЕРТТУ (закончила возиться с лучиной): Ну чего там? Ась? Волк, что ли? Если пробился головой сквозь стену… СИНИККА (дрожит): Тут… КЕРТТУ: Да в чем дело? Кто там был? СИНИККА: Тут… в сенях… мужчина… мертвый. КЕРТТУ: Чего? Спишь ты, что ли, на ходу? Где? СИНИККА: Он тут. (В страхе следует за матерью к порогу.) Матушка! Это же Инко! КЕРТТУ (освещает человека лучиной): Да не умер он. Живой пока. Не видишь, что ли? Рукой дергает. СИНИККА: Инко! Инко! (Подбегает к нему.) Но почему он не встает? КЕРТТУ (пихая Инко носком обуви): Ну-ка поднимайся! Эй! Если сможешь, конечно. СИНИККА: Ты живой? ИНКО (с подвыванием): Л-люди, люди добрые! КЕРТТУ: Вот ведь разнылся! И где теперь твоя поперешность? Так ты пройдешь в избу или во дворе останешься? Не хватало еще из-за тебя тепло на улицу к сорокам выпускать. СИНИККА: Матушка, разве ты не видишь, он болен. КЕРТТУ: В каком месте? Здоров, как козел. А квашней прикидывается. Ты будешь вставать, или как? Или слова до тебя не доходят? ИНКО: Л-люди, люди добрые… (Вместе с Синиккой проходит в дом. Кертту со злостью закрывает дверь за ними. Инко устало опускается на скамью у порога. Молчание.) СИНИККА (отогревает его пальцы): Любимый, ты живой? Матушка, у него же руки совсем заледенели. КЕРТТУ: Это б было опасно, если б он остался на снегу. И не смей тут тошнить! Да, а где лошадь? А? ИНКО (скулит): Ой-ой-ой… КЕРТТУ: В полынью угодил, что ли? Тогда тебе лучше побыстрее убираться отсюда. СИНИККА: Куда ты проводил священника? ИНКО (стуча зубами): Смерть я вез, в Маналу провожал путника… КЕРТТУ: Скорее, туда, где нализался вдрызг. Вон, рот пустую чушь несет, глаза почем зря вращаются. СИНИККА: Разве ты не видишь, матушка, что он при смерти? КЕРТТУ: Он-то?! Выбьешь из него дух, как же. (Рявкает.) Где лошадь бросил, висельник?! СИНИККА: Инко, милый мой Инко, ты можешь говорить? ИНКО: Л-люди, люди добрые, знали бы вы… КЕРТТУ (вздрагивает): Аль случилось что? СИНИККА: Вам мой отец по пути не встречался? КЕРТТУ: Рот тебе заклеили, что ли? Говори давай! ИНКО: Ужасное случилось. Сам Туони нам повстречался, на лыжах несся, топор в его руке сверкал… СИНИККА: Это был отец. КЕРТТУ: Это мог быть кто угодно. ИНКО: Не похож он был на человека. Головой в облака упирался, позади него буря летела. КЕРТТУ: Наверно, лапландский колдун вышел пробежаться на лыжах. СИНИККА: Наверняка это гулял Всемогущий из чащобы. ИНКО: То была сама смерть. Неслась со свистом, словно ветер. (Почти переходит на визг.) И тут сверкнул топор… СИНИККА: Матушка! Мама! КЕРТТУ: Рассказывай! ИНКО: Заорал я что есть мочи. Но расслышал я, как он повернул к перешейку. Соскочил я с саней, а он пал мертвым на лед озера Кёюлиё. КЕРТТУ: Конь? Иисус и Мария! Ох, Лалли, не понравится ему эта песня. ИНКО: Лишь тогда я осмелился оглянуться… КЕРТТУ: Ну? СИНИККА: Как же хорошо, что ты выбрался живым. ИНКО (дрожит): Тогда и увидел я в санях мертвеца. КЕРТТУ: Как это? ИНКО: Святой муж сидел позади в санях, закутан в плащ, как когда мы отправлялись. (Снова приходит в ужас.) Только головы у него не было! КЕРТТУ: Чего? СИНИККА: Как головы не было? ИНКО: Голову его забрала смерть. (Закрывает лицо руками.) Мертвец уже совсем застыл… (Молчание.) КЕРТТУ: Нелепица какая-то. Может, это все тебе приснилось? ИНКО: Собственными глазами видел. Там он до сих пор лежит, на пустынном берегу, посреди ночи. СИНИККА: Удивительно, как ты сам спасся! ИНКО: Я сбился с дороги, мчался, как будто за мной гнались воющие волки, падал, вставал, снова падал, и опять оказывался у своих следов. Наконец я увидел темное пятно дома, там было открыто… И я повалился внутрь! (Молчание.) СИНИККА: Матушка! КЕРТТУ: Что? СИНИККА: Это отец его убил! ИНКО: Сама смерть его забрала. (Помолчав.) А Лалли дома нет? КЕРТТУ: Нет. ИНКО: В лес отправился? Ох, несчастный человек! КЕРТТУ: Сам ты несчастный. ИНКО: Несчастный, говорю, тот, кто в такое ненастье не сидит дома. В небе словно ведьмовские стрелы свистят… Как мне набраться смелости пойти домой? СИНИККА: Оставайся у нас. ИНКО: Позволят ли мне найти приют в этом доме? КЕРТТУ (открывает ставни): Да уже незачем! Буря улеглась, ветер стих. Утренние звезды бледнеют. Скоро и солнце засияет. (Внезапно переходит на шепот.) Тс-с! Тихо! СИНИККА: Что такое, матушка? КЕРТТУ: Защити нас Создатель! (Спотыкаясь, падает на скамью.) СИНИККА: Матушка! Тебе плохо? КЕРТТУ: Тс-с. Тут он сидит. СИНИККА: Кто? КЕРТТУ: Да отец твой. Лалли. (Снова смотрит в окно.) Посреди двора, в морозных сумерках. Неподвижно, как снеговик. С топором в руках. ИНКО: Почему он не проходит в избу? СИНИККА (боязливо): Может… я выйду? Позову его в дом? КЕРТТУ (шепотом): Нет. Сам войдет. (С дрожью.) Он как будто стал выше, и голова длиннее на локоть… Вот он пошевелился, отрывает себе голову, раздирает ее на клочки… Смотрит в нашу сторону. (Вдруг резко закрывает ставни.) Это не Лалли! (Закрывается руками.) СИНИККА: Не он? Кто же тогда? КЕРТТУ: Не человек это. То лицо смерти. Холодное и искаженное. ИНКО: Это и есть смерть. (Плачет.) Она пришла за мной. (Отодвигается к дальней стене. Дверь избы открывается, на пороге виден Лалли, на голове его епископская митра, в руке топор. Молчание.) КЕРТТУ (медленно): Отчего ты… внутрь не заходишь? Лалли молча переступает через порог. КЕРТТУ: Батюшки! ЛАЛЛИ: Мир этому дому. ИНКО: Тот самый убийца! ЛАЛЛИ (роняет топор): Я никого. Не убивал. (Говорит безжизненно, медленно, лицо ничего не выражает. Голос его глух и тих, взгляд блуждает, будто он не узнает ни дома, ни людей.) КЕРТТУ: Лалли! Чем ты занимался? Лалли медленно мотает головой. КЕРТТУ: Медведя зарубил? ЛАЛЛИ: Убил дитя божье. СИНИККА (боязливо приближается к нему): Отец! ЛАЛЛИ (трясет головой): Синикка! (Внезапно осекается.) Нет, нет, я должен уходить! Пока он сюда не добрался. КЕРТТУ: Кто? ЛАЛЛИ: Он. Разве ты не слышишь? ИНКО (осмелев при виде чужого несчастья): Ты — за тобой тоже… кто-то гнался? ЛАЛЛИ (прислушивается): Нет. Он меня пока не нашел. Он не заметил моих следов. Он прошел мимо. (Переводит дух. Напряжение отпускает его; голос звучит жалобно) Где я? Даст мне кто-нибудь напиться или нет? Кертту подносит ему кружку. Лалли жадно пьет. КЕРТТУ: Откуда возвращаешься? Где ты был? ЛАЛЛИ (отдает ей кружку): Не знаю. Меня забрал лес. КЕРТТУ: Лес? ЛАЛЛИ: Скала повелевала, лапландский лес ревел за спиной. КЕРТТУ: И ты пошел вперед? Куда? ЛАЛЛИ: Тысячи звезд срывались вниз у меня на глазах. Как будто конец света настал… а я сидел один на длинном облаке… и в ночи раздался голос вокруг меня, с высоты, из глубины: «Всемогущий! Всемогущий!» КЕРТТУ: Кто крикнул? ЛАЛЛИ: Я. Это был мой собственный голос. Я был один. (Дрожит.) Все боги умерли, и людей больше не осталось. И я кричал, я звал, насколько хватило сил: «Всемогущий! Всемогущий!» КЕРТТУ: Лапландцы околдовали тебя. ЛАЛЛИ (дрожа): Небеса хохотали, моря бились о пустоши. Тогда почудилось мне, будто жизнь покидает меня, а вместо нее явилось нечто странное, я тогда еще не знал, что это. (Хватается за голову.) Оно здесь. Огромное, как ночь, высокое, как скала Котавуори. Почему же здесь не мерцает ни одна звезда? (Воздевает руки к небу. Тишина. Кертту закрывает лицо ладонями.) СИНИККА: Отец! Откуда у тебя эта шапка? ЛАЛЛИ (вздрогнув): Какая шапка? СИНИККА: Зачем ты ее надел? Давай я сниму ее. ЛАЛЛИ: Нет, не надо. СИНИККА: Но она такая некрасивая. Почему ты не даешь убрать ее? ЛАЛЛИ: Она не снимается. Приросла к голове. СИНИККА: Как приросла? ЛАЛЛИ: Я уже пытался. (В ужасе.) Она отходит вместе с волосами и кожей головы. СИНИККА: Это просто кровь примерзла. Сейчас оттает. (Греет ему виски ладонями и снимает митру.) Вот так, теперь ты снова мой прежний отец. Лалли тяжело опускается на скамью. (Молчание.) ИНКО: Это ты убил священника? ЛАЛЛИ (вяло): Не помню. В ушах словно шум бурных потоков. (Хватается за голову, замечает на руках капли крови.) Потоки крови! Кровавые потоки! КЕРТТУ (сквозь слезы): Ну что бы им не оставить его в покое? Вот и вынудили его стать убийцей! ЛАЛЛИ: Лапландский лес это сделал, Всемогущий взмахнул топором. Вот сидит святой человек в санях один в морозных утренних сумерках. (В ужасе.) Он ищет свою голову. Разве вы не слышите? Стучат! Он идет сюда. (Синикка плачет, уткнувшись Инко в плечо.) КЕРТТУ: Боже мой! Боже мой! ЛАЛЛИ (прислушивается): Он остановился. Вот он уже во дворе. Вот он срывает дверь в сени. (В ужасе.) Он входит в дом! Он хочет забрать мою голову! (Отмахивается, как будто защищаясь. Дверь в дом бесшумно открывается.) ЛАЛЛИ (оглядывается на дверь): Я иду. СИНИККА: Отец! Там никого нет. ЛАЛЛИ: Мыши, кыш! (Показывает на половицы.) Как много мышей. Одна, две, три, и все как настоящие. (Пятится.) Вот уже меня за носки кусают! СИНИККА: Отец! Отец! КЕРТТУ: Господь помутил свет его разума. ЛАЛЛИ: Они приближаются. Они карабкаются по моим ребрам. (Отступает.) Брысь! Смотрите! Их тысячи. Вон белая, вон рыжая, вон серая… Кис-кис… Куда скрыться от них? ИНКО (сам себе): Вот бедолага. ЛАЛЛИ: На холм Котавуори! Туда! (Выбегает.) Занавес.