Во тьме закроются врата

Утро выдалось поистине отвратным. Поспать хоть и удалось, даже, на удивление, немного выспаться, только громкие хлопки дверью и неудобная стена за спиной дали о себе знать. Глаза раздражённо открылись, замечая в какой позе пришлось заснуть. Колени поджались, позволяя уложить на них голову. В комнату пробивались ненавязчивые лучи, разрешая насладиться солнечным днём, радостно от которого не становилось. На матрасе, всё с такими же засохшими каплями крови, царил ранее потерянный плащ. Каким образом он вернулся стало неразгаданной тайной, лишь решать её хотелось меньше всего. Кровать стала занятой на всю ночь. И Накахара точно понимал, что никто другой, кроме Фёдора, забраться в дом не мог. — Какая чертовщина, — положил лицо в ладони Чуя, вновь вспоминая о вчерашней ночи. Гением быть, к счастью, не нужно, что б догадаться о банальной вещи — священник узнал о связях с драконом, а значит и следил за происходящим. И эта новость была худшей из тех, что доводилось слышать за последнее время, только неожиданное исчезновение Фёдора удивительно сошлось. С самого утра за дверью происходит чуть ли не целый погром, когда что-то посыпалось, другое разбилось, а третье с шумом упало на пол. Выходить в коридор, что б в очередной раз лицезреть кухню, юноша не решался. Понимание, что Достоевский вернулся, накрыло с головой. Это был далеко не страх, от которого затряслись бы руки, образовывая в горле странный комок и отгоняя все трезвые мысли. Мафиози бояться не принято — таковы были правила для всех, кто решился вступить на территорию небоскрёба, режущего облака своей верхушкой. И Накахара знал, что чувства, которые он испытывает сейчас, невозможно приравнять к страху. Это было незнание в будущем, забирающее возможность совершить свой первый шаг. Что произойдёт, решившись показаться Фёдору, остаётся тем, что никто не сможет предугадать. Внутри пировало такое же сильное нежелание видеть врезающиеся в память глаза, которые обязательно сменят цвет в нужной ситуации. Когда послышался треск, юноша нахмурился. После него стало тихо, словно всё услышанное было галлюцинацией. Тишина была слишком непривычной после продолжительного непрекращающегося грохота. Она душила, заставляя напрячься, оставшись наедине с мыслями. Слышать Фёдора — странно, не слышать — ещё хуже. Молчание разъедает, поглощает и никогда не возвращает назад. Взгляд в очередной раз падает на плащ. Он лежит, не двигаясь с места, пока его не берут в руки. Надеть его на себя юноша не решился. От вещи несло затхлым запахом, избавиться от которого уже не выйдет. В некоторых местах он порван, кажется, зацепившись об ветки. Там, где дыр не оказалось, красовались небольшие пятна. Вздохнув, а следом отложив плащ назад, Чуя мысленно смирился, что вернуть первоначальный вид не выйдет. В коридоре тихо. С кухни больше не раздаются звуки, заставляя поверить, что помещение пустое. Только разочарование накатывает с головой. — С добрым утром, герой, — спокойно улыбается Фёдор за столом. В его руках красуется чашка, — хорошо спалось? Накахара останавливается, оглядывая священника. Его вечно белое одеяние от солнца выглядит ослепительно ярким, словно в природе далеко не осень, а тёплый летний день. В такое время на улицах кишит жизнь, а город заполняется всевозможными шумами с голосами любопытных детей. Второе, что бросается в глаза — бинт на руке Фёдора. Кажется, появился он только недавно, заставляя Чую невольно нахмурить брови. Ситуация напоминала привычные бинты Дазая, с которыми он, казалось, родился — снимал Осаму их каждый вечер, только ходил без них раз в год. — Доброе, — неуверенно отвечает Чуя, садясь за стол напротив. — В моём распоряжении сегодня целая горсть разных ягод, — продолжает Достоевский, — если будет желание, то я приготовлю нам напиток. «Решил умолчать про дракона?» — раздаётся мысленный вопрос. — Ягодный чай? — переспрашивает Накахара, находя подобную спокойную обстановку неправильной. — Чай? — Горячая вода с травами, — объясняет юноша, — туда же и ягоды можно добавить. — Чай… — вновь повторяет Фёдор, когда слово удивительно хорошо ложится на языке, — отличное название. Как и ожидалось от героя. — Это не… — Не нужно скромничать, — перебивает второй с улыбкой на лице, — отныне назовём этот напиток таким образом. — Ха, — единственное, что вырывается с уст, прежде чем вздохнуть, — сегодня хорошее настроение? — Оно должно быть плохим? — задаёт встречный вопрос Достоевский. «Про плащ тоже ни слова?» — Да нет, — пожимает плечами Чуя, — просто обычно… впрочем, не суть. — Это правда, — соглашается Фёдор, кажется, поняв посыл собеседника, — обычно утро начинается иначе. Но сегодня день необычный. — Необычный? — Конечно, — кивает юноша, — день героя не может быть обычным. — Сегодня что-то планируется? — неуверенно спрашивает Накахара, слабо хмурясь. — Ещё как, — неспешно подтверждает священник, — сегодня исполняется пророчество. — А, — понимает второй, тут же сжимая челюсть.

«Сегодня день, когда Дазай умрёт.»

— Через час в церкви будет проходить собрание для всех жителей, а на закате мы отправимся в путь, — рассказывает Фёдор, — уверен, что справишься, герой? — Да, — неспешно кивает Чуя, зная, что он совершенно не готов, — справлюсь. Найти выход из ситуации казалось единственным, что могло помочь, даже если выхода никогда не существовало. За этот день предстоит придумать собственный план — далеко не из-за того, что напарник умрёт, а потому что рука, которая это сделает, дала клятву. Ведь когда дуэт только появился на свет, справляться друг с другом было невыносимой задачей. — Ты не дорос ещё, мальчик-с-пальчик! — выкрикивает Дазай. — Это ты переросток, гоблин! — огрызается Чуя. Огай Мори, руководитель нового дуэта, спокойно сидит за столом, перебирая старые бумаги. Его терпению позавидовал бы каждый мафиози. — Я хотя бы не карлик! — А я не мутант! — Для вас появилось новое задание, — перебивает Огай, поправляя нелепо надетые очки, — нужно… — Я не буду с ним работать! — в унисон отзываются оба подростка. — Взамен я разрешу тебе, Дазай, взять флакон с моей лаборатории, а тебе, Чуя, выделю тренировочное место для твоей способности на день, — цитирует Мори. — За любой флакон? — переспрашивает Осаму, в глазах которого проявляется любопытный блеск, — Любой-любой? — Целая территория?! — удивляется Накахара, — Я согласен! — Да, любой флакон, — кивает босс с слабой улыбкой, — чудно, что мы смогли договориться. Ваше задание состоит в нахождении пропавшего оружия. Детали находятся в файле. Рука тянется, что б забрать документ себе, а следом кивнуть и приступить к делу. Мори уже не слушает, но явно видит как на выходе происходит небольшая стычка. Впрочем, устраивать сцены в кабинете босса было не в новинку. Ведь на следующий день, когда кофе достаточно остыл, а ноги зашагали внутрь помещения, глаза моментально округлились, останавливаясь. — Ещё одно слово и я выстрелю, — обещает Чуя. Дазай, из-под бинтов которого течёт кровь, уселся на полу. Он смотрит своими холодными глазами прямо на дуло пистолета в руке напарника. — Смелости не хватит, — ухмыляется Осаму. — Что тут происходит? — вмешивается Огай, замечая, что пропавшее оружие они всё-таки нашли, — Чужой пистолет вам не игрушки, что вы… Раздаётся выстрел. В эту секунду Мори мысленно успел перечислить все ругательства, которые только слышал на своём веку. Лишь ожидаемого результата не видно. Нет ни мёртвого подростка, ни серьёзных взглядов, которые только что пилили друг друга. — Пф! — прыскает Дазай, хватаясь за живот и заливаясь смехом, когда пуля останавливается прямо перед его лбом. — Отлично сыграно! — подхватывает Чуя с таким же искренним смешком. Вокруг него светится красное поле от использованной гравитации. — Вы… — бурчит босс, нервно криво улыбнувшись, — подростки пугают меня до мурашек. После этого флакон с лаборатории и территория были конфискованы вместе с найденным оружием. В тот день Мори узнал две вещи: первая — состоялась странная клятва. Дазай, ставший инициатором идеи и Чуя, без особого энтузиазма согласившийся, пообещали, что умрут они не от рук друг друга. Даже если ситуация достигнет грани, а желание убить второго станет невыносимым, клятву разрушать нельзя. Непонятно как они к этому пришли, когда ещё вчера слышались ссоры за дверью, только Огай влезать в дела молодёжи не стал. Для него обещание стало возможность спокойно вздохнуть, уменьшая проблемы. Ведь второе, о чём он узнал, было меньшее, чего мужчина мог ожидать. На голове появился первый седой волос, предупреждающий носителя о приближающихся весёлых днях в присутствии лично избранного дуэта.

✧⁠☆⁠｡⁠*ﾟ⁠+✧⁠

Сидя на потрёпанной скамейке, взгляд то и дело останавливался на проходящих мимо жителях. Обсуждая разные бытовые вещи, люди шли, некоторые даже взявшись за ручки, прямо в сторону церкви, которая сейчас работала не хуже популярных магазинов. Погода была отличная — осень в этот день исчезла вместе с ветром, позволяя каждому окунуться солнечными лучами. — Господин герой, — зовёт мимо проходящая женщина, ранее готовившая пирог. Рядом с ней стоит и её муж, — вы тоже будете присутствовать на церемонии? — Я ещё думаю, — отрезает Чуя. У него отдельная неприязнь к старику напротив, — вы уже идёте? — Ага, — кивает собеседница, — мы решили подойти пораньше. — Моя сладкая очень боялась опоздать, — спокойно улыбается дедушка. Только Накахару улыбка напрягла. Вопросов к паре было больше, чем должно, хоть встревать в личную жизнь себе дороже. — Фёдор должен быть на месте, вы уже можете заходить, — одаривает такой же слабой улыбкой Чуя. — Конечно, — соглашается женщина, — да благословят нас силы свыше. — Пусть, — кивает юноша, хоть в силы не верит. Смотря вслед уходящей парочке, с губ вырывается вздох. Облокотившись об спинку, глаза на мгновение закрылись. — Ты чего, спать тут удумал? — тут же раздаётся детский голос сбоку, отвлекающий от отдыха, — Неудобно же! — Вы все сговорились подойти ко мне в одно время? — драматически спрашивает Накахара, слабо ухмыльнувшись от иронии. Девочка на это лишь хмыкнула, а после залезла наверх, усаживаясь рядом. Её ирреальные светлые волосы переливались на солнце как самое яркое отражение. На ней красовалось белое платье с голубой накидкой сверху, напоминающее Чуе образ принцесс с картинок, которые показывала ему Элис. Однажды малышка даже заставила выучить имена каждой из них, только Накахара задание провалил уже на третьей. — Всё равно не пойму зачем тебе блестящие вещи, если ты сама блестишь, — вдруг говорит юноша, заставляя ребёнка пожать плечами. — Глупые вы, взрослые! — скрещивает руки Сорока, — Я не у себя люблю, а у других! — Не вижу разницы, — признаётся Чуя. — Зато вижу я, — вздыхает девочка, — а теперь скажи! Только честно! Ты хочешь идти в церковь со всеми? — А у меня есть выбор? — ухмыляется Накахара, — Глупый вопрос, естественно не хочу. — Тогда у меня найдётся для тебя работа, — радостно сообщает Сорока, беря юношу за руку и спрыгивая со скамейки, — идём! — Куда снова? — нахмуривается собеседник, но с места всё-таки поднимается. — Отпрашиваться, конечно, — объясняет девчонка, делая короткие шаги, — и не будь таким унылым, ты для местных — единственная надежда. «Они хватаются за меня, как за якорь, который остановит их проблемы, даже не зная, что в корабле дырка», — думает Чуя, хоть вслух не озвучивает. — А ты… — Я не ищу в тебе спасение, — отрезает вторая, — дядя Джо говорит, что полагаться на других — глупо. — Он не такой уж и дурак, — соглашается Чуя, — правду говорит. — Вот и ты туда же, — вздыхает ребёнок, кладя свою ладонь на дверь и отталкивая от себя, — мир, где верить можно только себе, звучит печально. Перед глазами открывается такая же церковь, какую юноша видел ранее. Куча стёкол, не до конца пропускающие свет, тут же колонны и лавочки. Кое-где местами уже сидят люди, дожидаясь начала, остальные продолжают вести беседы, словно находятся в переговорной. По всем сторонам — горящие свечи, которые, как ни странно, потухать не планировали. Они стоят, как солдаты в строю, идентичные друг с другом. От каждой из них исходит странный запах, напоминающий пыльные местности и сгоревший костёр. Всё это смешивалось воедино, сопровождаясь не пойми откуда взявшимися шорохами. Только ноги теперь ведут куда-то вбок, далеко не туда, где садятся остальные. Когда маленькие руки постучали в дверь, свеча возле неё потухла. С долгим скрипом дверь открылась, так же быстро закрываясь, когда нога ступила за пределы порога. — Господин Фёдор! — зовёт девочка ещё до того, как юноша успел осмотреться. Вокруг — пространство, напоминающее обычную комнату. По обе стороны висят полки с документами, книгами, порванными надписями и незнакомыми бумагами. Спереди, прямо под окном, расположился длинный стол. Он растянулся по периметру всей стены, не оставляя свободного места. На нём, как в кабинете сумасшедшего учёного, лежит нечто похожее на карту, которую уже скоро должны доделать. — Да, Сорока? — спокойно спрашивает Фёдор. Он не разворачивается от стола, даже не двигает головой, продолжая чертить на бумаге, — С тобой сегодня почётный гость. — Я пришла просить разрешения, — продолжает девочка, замечая, как священник неспешно поворачивается. — Хочешь снова побыть с героем? — спрашивает он без какого-либо укора в голосе. — Ага! — кивает Сорока, — Мы не будем далеко идти. — Как скажете, — соглашается Достоевский. Накахара готов поспорить, что слышал усталые нотки в голосе, — только вернитесь в церковь при окончании собрания. — От меня что-то требуется? — вмешивается Чуя. Фёдор поднимает взгляд на юношу, заставляя почувствовать неловкость, а после сразу его опуская. — Ничуть, — слабо машет головой собеседник, на мгновение закрыв глаза, — просто у меня есть к тебе личный разговор. «Про Дазая?» — пытается мысленно построить догадку Накахара. — Хорошо, — кивает он, на что священник лишь устало улыбнулся, — я приду. — Буду с нетерпением ждать этого момента, — голова поворачивается назад к карте, больше не проронив ни слова. В удушающей тишине долго стоять не пришлось — схватив за руку, Сорока зашагала к выходу. — Идём, не будем мешать священнику. — А мы… — Вопросы будут когда выйдем, — перебивает девчонка, ухмыльнувшись, — кстати, знаешь как удобряют поля? Сначала… Лишь дверь закрылась, ограждая от остального мира. Комната стала единственным местом, где чувствуешь себя поистине чужим.

Чужим не в мире,

который тебе не знаком.

— Ещё немного… — бубнит Фёдор, кладя голову на ладонь и поднимая рукой карандаш.

Чужим в мире,

который прозвал тебя родным.

✧⁠☆⁠｡⁠*✧⁠

— Осторожней! — Да я справлюсь, впервые что-ли? — успокаивает Накахара, залезая на дерево. В родном мире гравитация стала частью жизни. Она существует с хозяином до позднего вздоха, душит в понимании, что от неё не избавиться вплоть до самой старости. От того, что юноша прозвал Порчей, становилось только хуже. Это плата за умения, которая никогда не покорится человеческой воле. Ведь у того, кто живёт с Богом внутри, воли не бывает. И Чуя это понял ещё до того, как стал полноценным членом Мафии. Только в этом мире Порчи не было. Не существовало и Бога внутри, с вечным желанием выйти наружу, которое приходилось притуплять всевозможными способами. Вместе с ним пропала и гравитация. Юноша считал ироничным, что теперь похожим даром завладел Дазай, привыкший обнулять способность второго. Это не раздражало — даже казалось забавным, что роль дракона досталась именно тому, кто злодеев не терпел так же, как себя. — Ветка тонкая! — замечает Сорока. — Да нормальная ветка, — тут же отрезает Чуя, прокрутив в руке небольшую деревяшку с верёвками. Качель тут не существовало — вот только воспоминания о вечерних вечерах с Осаму не давали покоя. Когда улицы Йокогамы окунались в тьму, просыпались три категории людей: совы, наркоманы и редкостные придурки, к которым Накахара отнёс и Дазая. Тогда в кабинет врывалось нечто, всем своим видом напоминающее привидение, а после ещё долго не разрешающее сомкнуть глаз. Говоря, что ночь ему дороже, он тянул за собой и того, кто в такое время привык лежать на кровати. И пока у второго единственное, что вырывалось — это непрекращающаяся брань, первый на это лишь спокойно улыбался. Было в его улыбке что-то неясное — она, хоть и предельно искренняя, всегда таила за собой вечную усталость. Оно тянулось следом, как худший компаньон, избавиться от которого выходило только недолгим приглушением. Именно это юноша нашёл в Чуе — что-то, приглушающее собственный поток мыслей, от которых устать можно было больше, чем на самой тяжёлой работе. — Зацепил?! — Ага! — ухмыляется Накахара, завязывая верёвку на узел. Доска падает вниз, создавая подобие качели. — И на этом теперь можно кататься? — не держит в себе любопытство Сорока. — Сейчас, я спущусь и проверим, — даёт обещание юноша, опускаясь по дереву вниз. — Оно не упадёт? — Не должно, — спрыгивает на траву второй, протерев с себя пыль, — попробуешь? — Ещё спрашиваешь, — улыбается девчонка, трогая руками доску. Глаза блестят от изумления, — прям так и садиться? — А как ещё? — риторически спрашивает Чуя, тут же хватая ребёнка на руки и усаживая на качели, — Вот так и сиди. Теперь давай, поднимай ноги вверх, а потом вниз. — Плохо качается, — вздыхает Сорока. — Это ты плохо раскачиваешь, — хмыкает Накахара, беря в руки часть верёвки, медленно передвигая из стороны в сторону. — О-о! Круто! — хихикает ребёнок, — Всё, что делает герой, становится крутым даже без светящихся и ярких частей! — Это придумал не… Только попытка объясниться провалилась во второй раз. Перебил рассказ резкий грохот со стороны церкви, когда дверь открылась. Начали выходить все зашедшие, что означало лишь одно — собрание закончилось. — Похоже, мне пора к Фёдору, — понимает Чуя, не особо радостно вздыхая. — Я побуду тут, буду учиться кататься! — обещает Сорока, перебирая ногами. — Только смотри мне, — ухмыляется юноша, развернувшись, — что б к моему приходу была чемпионом раскачивания. — Сомневаешься? — раздаётся смешок, когда девочка кивает, — Запросто. — Это мы ещё посмотрим, — последнее, что говорит Накахара, прежде чем начать идти. Лица проходящих мимо жителей, как не странно, не предвещали ничего хорошего. Каждый бросал взгляд на героя, тут же возвращая его к дороге. Это показалось странным — подобную реакцию Чуя видел впервые, на что брови непонимающе нахмурились. «Наверняка что-то связано с Дазаем.» Похоже, речь Фёдора произвела впечатление даже сильнее, чем можно было предположить — каждый житель, сметая с себя дурь, стал чуточку серьёзнее. Это было видно невооружённым взглядом, когда начало казаться, что мысленно они находятся далеко не здесь — где-то, где мысли занимают всё пространство. «Или в этом лежит нечто большее, чем только разговор о драконе?» Дорога до церкви занимала не больше пары минут ходьбы, что не могло не радовать. Прийти туда получилось раньше, чем планировалось. Оттолкнув дверь от себя, что б открыть вид на всё те же сиденья, глаза мгновенно округлились. — Воу, — вырвалось с губ, когда дверь сзади неспешно закрылась. Прямо спереди, на небольшой возвышенности, где ранее велось собрание, стоял Фёдор. Попадавшие на него лучи тотчас же перехватывали дыхание. Словно сошедший посланник откуда-то свыше, куда не ступала нога человека, а может и с самих картин — момент врезался в память как самый острый нож. Ведь в руке воцарился меч, который священник неумело поставил лезвием вниз, расположив руки прямо на рукояти. Низ оружия сиял — далеко не из-за солнца где-то снаружи и не из-за странного материала. Он был таким сам по себе. — Это… — Твоё, — спокойно улыбается Фёдор, неспешно опустив голову, — больше нет времени тянуть церемонию. — Этот меч должен пронзить дракона, не так ли? — догадывается юноша. — Как хорошо иметь дело с умными людьми, — делает шаг вперёд Фёдор, расположив оружие горизонтально в двух руках. Края его волос освещаются настолько, что создаётся странная иллюзия свечения. Она не пропадает даже в центре комнаты, когда ноги останавливаются. — Что ты… — Для меня честь иметь дело с тем, кто станет нашим спасением, — проговаривает священник, опускаясь на одно колено и склоняя голову вниз, — этот меч — доказательство нашей веры. — Я… — не может подобрать слов Чуя, наблюдая за завораживающем оружием в руках, — уверен, что я его могу принять? — Это наш общий дар, — спокойно объясняет Фёдор, — он первоначально принадлежал исключительно герою. — Тогда… — рука неспешно тянется вперёд, совершая свои самые неуверенные действия. Кажется, что даже дышать в этот момент — непростая задача, воздуха недостаточно, а в горле появляется небольшой комок. — От всех жителей деревни я произношу клятву верности, когда любое слово станет решающим, меч примет тело, — произносит Достоевский, делая которую паузу. Голос растворяется эхом в помещении, — и каждый из нас будет следовать за героем вплоть до последнего вздоха. Пальцы сжимают рукоять, поднимания оружие перед собой. Оно блестит, горит, а может и пытается разговаривать своими отливами. Меч засветился излишне ярким золотым цветом, когда рукоять удивительно удобно расположилась в юношеской руке. Взгляд не спешил отводиться с предмета, лишь внутри, казалось, разбилась навечно закрытая банка, выводя содержимое на свободу.

Ведь глаза расширились,

когда план в голове сложился воедино.