Во тьме закроются врата

Когда-то происходящее могло казаться сном. Недоверчивость расползалась, захватывала своими бесконечными волнами, где обязательно утопала вера. Услышав бы ранее, что мир, на самом деле, далеко не один, губы б расплылись в кривой усмешке, прыская и заливаясь смехом. Это был бы искренний, самый недоверчивый смех из всех. Он распространяется по всему помещению, растворяя собой тишину. Только теперь он стихает. Забывается, что когда-то существовал и перестаёт слышаться вовсе. Пустота возвращается вместе с тишиной, закрывая в себе каждого присутствующего. — Тут река, — заявляет юноша, — дальше прохода нет. Одежда сменилась. Больше не было потёртой ткани, место которой только в мусорном баке. Вместо неё — новый плащ, не ограничивающий действия. Тут же и не очень удачная алая рубашка, которая оказалась на несколько размеров больше нужного, неумело заправленная чем-то похожим на тёмный галстук. И пусть носитель знал, что вещь галстуком не являлась, подходящее название на ум не приходило. Пару рыжих прядей удалось зажать небольшой заколкой, которую ранее дала знакомая девочка. Сорока бегала, просила и слишком искренне обрадовалась, получив разрешение. Меча больше не было. Он не красовался в руке и явно не лежал в сумке — она, как ни странно, тоже отсутствовала. Как только оружие отобрало хозяина, стала доступной новая деталь — меч можно было спрятать одной простой фразой. Этому, на удивление юноши, обучил Фёдор. — Вытяни руку, ровно держа меч, — командует он, наблюдая, как второй выполняет его указания. Вокруг — церковь, не собирающаяся меняться. Удивительное пространство, заставляющее голос раздаться коротким эхом. — А дальше? — Не так быстро, — священник неспешно подходит ближе, — что ты чувствуешь? — Ничего, — признаётся Накахара, наблюдая за оружием. — Так не пойдёт, — машет головой собеседник, — попробуй бросить меч. — Бросить? — удивляется Чуя, — Прям на пол? — Прям на пол, — подтверждает Фёдор. Губы образуют слабую улыбку, — только так, что б он этого самого пола не коснулся. — Мне его в потолок кинуть? — нахмуривается юноша, — Как он может не коснуться? — Не зацикливайся на смысле, герой, — добавляет священник, — он гробит вероятности. Ты должен почувствовать, что этот меч — твоя часть. — Звучит не многообещающе, — тут же хмыкает второй. — Великое всегда просто, — спокойно отвечает Достоевский. Его глаза и с улыбкой выглядят уставшими, — если будешь верить, что это ложь, то она ею и будет. — Никогда не думал, что буду кидать мечи, — непонимающе кривит губы Чуя, тут же вздыхая и направляя оружие. Кончик на мгновение смотрит на окна, после чего поворачивается к полу и падает с рук, с грохотом расположившись прямо на нём. — Заново, — командует Фёдор. — Снова кидать? — цокает Накахара, но оружие назад в руки всё-таки поднимает. — Снова чувствовать меч, герой, — взгляд фиксируется на хватке второго, — вот попробуй направить его на меня. — Странная просьба, — на мгновение удивляется Чуя, тотчас же кивая. Рука неспешно поднимается вверх, останавливаясь прямо перед священником, — с ним что-то не так. По телу пробегает странная теплота, словно внутри загорелся камин. Длится оно недолго, тут же возвращая холодок. — С мечом всё в порядке, — спокойно улыбается Достоевский, — а вот твои чувства только что повлияли на оружие. А теперь направь их так, что б меч не коснулся пола. — Как я должен понять, что он не коснётся? — нахмуривается Накахара, отпуская вещь от собеседника. — Чувства, герой, чувства. Важнейшее в человеке, — на мгновение закрывает глаза второй, тут же открывая их назад. — Забавно выходит, — бубнит юноша, поднимая оружие. Меч слабо светится излишне приятным цветом для глаз. Он переливается, двигается и украшает место своими золотыми отливами. Хватка неспешно разжимается, отпуская оружие. Только пола оно, как не странно, не касается — останавливается прямо возле него, продолжая медленно двигаться в воздухе. — Отлично, — комментирует Фёдор, кивая, — можем считать это прогрессом. Теперь переходим дальше. — Опять кидать? — Отнюдь, — качает головой священник, — я научу тебя прятать меч и вызывать его по фразе. И Чуя тотчас же догадался, что займёт обучение всё время положенного отдыха, забирая любую возможность беззаботной жизни. Неспешно ноги касаются травы, проходя вперёд и не отводя взгляд от ближайшего потока. — Не маленькая, — делает вывод юноша, — мы же не собираемся как-то её переплывать? — Реки нам не враги, — объясняет второй, спрятав карту в карман, — пройдём вперёд и будет мост. — И долго идти? — Около часа, — отвечает собеседник, неспешно разворачиваясь. Всё такое же белое одеяние обязательно отделяло бы от толпы. Оно бросалось в глаза, заставляя образ врезаться в памяти. Где-то в деревне всё ещё сидят люди. Они ждут, верят и знают, что всё закончится, даже если гарантий не давалось. — Долго, — отрезает Чуя, следуя за священником, — такими темпами придём мы к дракону через год. — Дальше будет проще, — даёт молчаливое обещание Фёдор, — не забывай, что потом по нашему пути пойдут и жители. — Всё равно не понимаю почему мы не могли взять их сразу. — Потому что они справятся и без нас, — размыто объясняет Достоевский. Накахаре ответ, конечно, не нравился. Он знал, что лучше и не получит, но ожидание полноценного объяснения никогда не покидало. Началась дорога с момента, как в церкви потухли все свечи. Тогда закончилось и обучение, оставляя всё остальное на втором плане. Путь был один — в логово существа, ставшего излишне знаменитым в округе. Создав две карты, Фёдор оставил одну людям. Было поставлено условие: как только ничем не примечательная бумага покажет на себе дорогу, народ направится по следу. Священник, ставший проводником, работу выполнял удивительно хорошо. То и дело доставал свою самодельную карту, фиксируя на ней всё внимание, а следом убирая до следующей остановки. На улице ещё светит солнце, а значит, что и до заката время есть. Спешить было особо некуда, что юношу не могло не радовать. Время от времени, перебрасываясь короткими фразами, Фёдор останавливался, сверяясь с картой и продолжая идти дальше. Ближе к цели идти становилось сложнее. Каждый шаг делался с усилиями трёх, лишь время, кажется, останавливалось. — Вот это масштабы, — удивился Накахара, замечая впереди скалу. — Под стать дракону, — пожимает плечами Достоевский. Кажется, на него странные ощущения от башни не действуют. — Как нам наверх подняться? — интересуется Чуя, слабо нахмуриваясь, — Я сомневаюсь, что пешком вообще возможно. — Ты прав, — соглашается Фёдор, — тут должна быть пещера. — Как её тут найти то? Скала огромная, — кривит губы второй. — Вперёд, — зовёт священник, не сбавляя шаг, — отсюда недолго идти. После этого юноша в короткие дороги не верил. Доверие разбилось, разрушилось и разлетелось в неизвестные глазу места. Поиски пещеры заняли невозможно долгих два часа. Чем ближе к скале приходилось подходить — тем более странные ощущения возникали внутри. Они расползались, захватывая всё тело и заставляя в горле образовать мешающий комок. Только пещера оказалась даже меньше, чем представило воображение. Невысокий вход, что б пройти который пришлось наклониться, остался позади. — Осторожно, — перебивает мысли Фёдор, доставая карту. В темноте она, на удивление, слабо светится, — проверь пока все стены. — Мы хоть знаем что ищем? — хмыкает Чуя, но указание всё-таки выполняет. Подняв руку, ладонь опустилась на выпирающие камни — самые обычные, какие ни раз уже приходилось видеть. В них не было ничего неожиданного или странного, заставляя ступить шаг дальше. Рука медленно передвигалась, изредка натыкаясь на острые углы и царапая кожу. Юноша цокал, хмурил брови, но исследование продолжал. Длилось оно недолго — через пару минут ладонь почувствовала углубление в стене, по форме напоминающее самую привычную руку. — Это… — Проход, — спокойно улыбнулся Фёдор, не двигаясь с места. Ведь в момент, когда пальцы легли на углубление, стена с грохотом обвалилась, заставляя Чую мгновенно закашлять. Камни обрушились, на что Накахара среагировал сразу — поднял согнутые руки к лицу в защитном жесте, помогая себе избежать ударов. Лишь священник продолжил стоять прямо. Его происходящее, кажется, не беспокоило — единственный небольшой камень упал перед ногами. Когда невыносимый грохот стих, открывая перед собой больше далеко не стену, Фёдор довольно кивнул, даже если Чуя этого не увидел. Поднявшаяся пыль слепила глаза, забивалась в носу и не давала дышать ртом. — Так держать, герой, — произносит священник, на которого пыль и вовсе не повлияла. — Что за… — пытается договорить фразу Накахара, но снова начинает кашлять. — Это подъём к логову, — объясняет Фёдор. Неспешно приоткрыв глаза, взгляду бросились упавшие камни и лестница, расположившаяся по всему периметру вместо стены. — Какой придурок вообще это придумал? — выругался Чуя, цокая, а следом отряхивая с себя пыль. Достоевский на это лишь пожал плечами. Сложил карту в руке, создавая подобие слабого фонарика, и начал идти, поднимаясь вверх. Накахара, недолго думая, пошёл следом, мысленная проклиная каждую ступеньку. Лестница была кривой — камни то и дело меняли форму, создавая из прилежных ступеней сплошной кавардак. Подниматься по ним было той ещё морокой, на что юноша в очередной раз мысленно выругался. — Дальше план помнишь? — спрашивает священник, не оборачиваясь. — Пока склерозом не страдаю, — отрезал Чуя с особо раздражённой ноткой. — Твой голос кишит злорадством, — замечает Фёдор, — что-то тревожит? — Ты просто больно спокойный в такой ситуации, доходяга, — хмыкает второй. — Паникующий лидер приведёт к разрушению, герой, — даёт ответ собеседник, больше не проронив ни слова. Ближе к верху, когда дыхание перехватывало, а ноги успели устать, пробивался свет, освещая выход излишне яркими белыми красками. Мысленно пошутив про свет в конце туннеля, Чуя вздохнул, делая свой последний шаг и оказываясь на вершине. Прерывисто дыша, зрение заметило стоящее в траве оружие сбоку, освещённое тёмно алым цветом. — Ещё один меч? — удивился юноша, — А не много ли? — Испорчен, — отзывается Фёдор, осматривая вещь взглядом, — чувствую от него иную силу. — Значит… — У него уже есть хозяин, — пожимает плечами Достоевский. — Я даже догадываюсь кто это сделал, — хмыкает Чуя, доставая меч, — руки бы ему отрубить. — Довольно жесткие методы. — Какой хозяин, такие и методы, — отрезает Накахара, проходя вперёд. Ноги бредут по траве, проходя мимо каждого встречного дерева. Как ни странно, местность не была мёртвой. Голова придумала образ странного, всеми забытого пространства с засохшими деревьями и никому не нужными травами. Только представление разбилось, стоило войти внутрь чего-то, уж слишком напоминающего небольшой лес. Тут, на удивление юноши, живёт всё — растения, кажется, чувствуют себя более, чем отлично. Возле ног пробежала маленькая змея, заставляя Чую остановиться. — Ого, жизнь, — комментирует он, садясь на корточки и беря животное в руку, — ты как тут не умерла от голода ещё? — Нам стоит идти, — торопит Фёдор, хоть Накахара слушается и не сразу. Покрутив змею со всех сторон, что б убедиться, что это уж точно не механизм и не ползающий труп, рука опустила небольшого жильца на место, поднимаясь на ноги. Солнце медленно начинало садиться, что не могло не радовать — прибыть к цели удалось вовремя. Башня, как не странно, была недалеко. Дойти до неё проблем не составило — путь был прямым. Останавливаясь в пару метрах от тропинки, ведущей внутрь, Фёдор заговорил. — Дальше я пройти не смогу, — объясняет священник, спрятав руки за спиной. Тёмные волосы слабо колышутся от ветра, — начинается твоя часть, герой. — Тогда я пошёл, — кивает второй, разворачиваясь, — закончи начатое и мы покончим с этим раз и навсегда. — Надеюсь встретить тебя в сохранности по окончанию, — последнее, что говорит Достоевский, прежде чем увидеть, как Чуя начинает идти, — просто останься в живых.

Только ответа уже не последовало.

✧⁠☆⁠｡⁠*✧⁠

Дни тянутся как месяца. Каждый прожитый час по ощущениям протекает как вечность, заставляя на стене выцарапать очередную отметку. — Раз, два, — считает юноша, глубоко вздыхая, — три… Останавливается. Снизу слышен странный гул, за ним — щелчок и снова тишина. Сегодня дракон не появился, лишь Ацуши не знал радоваться или проклинать происходящее. — Четыре, — возвращается назад к счёту и вновь замолкает. Кто-то шёл. Отчётливо был слышен шаг, тотчас же превратившийся. Брови хмурятся, не зная чего ожидать. Рука медленно нащупывает порванный кусок карты, сжимая в хватке. Бумага шелестит, мнётся, но разжимать её не планируют. Ни звука. Слух обмануть легко, Накаджима знал наверняка, только скупая надежда воцарилась где-то внутри. Она не была большой — ведь разбивать веру, всё-таки, больнее физических увечий. Лишь маленький огонёк зажёгся в давно потухшем костре. — Либо я схожу с ума, — тут же машет головой Ацуши, но резко останавливается, когда дверь с шумом открылась. Глаза мгновенно расширились, поднимая взгляд на незнакомца. Мысленно поблагодарив, что это был не дракон, губы слегка разжались. — Вы… Фигура, словно сошедшая с самых ярких картинок, разжигающая внутри не огонёк, а пламя. Он и сам им был. — Можем обойтись без лишних переговоров, времени нет, — перебивает Чуя, — снизу ждёт Фёдор. — Я знал, — глаза блестят, а с губ вырывается короткий смешок, кладя руку на стену, что б встать, — я знал, что вы придёте! — Разделишь свою радость со священником, — торопит Накахара, разворачиваясь дальше, — сейчас беги по лестнице вниз, там проход. — Господин герой, — вдруг зовёт Ацуши, останавливаясь на проходе. В одной его руке — порванные бумаги, вторая держится за стену, — как вы хотите, что б мы вас отблагодарили? — Никак, — отрезает юноша, не обернувшись. — Вы идёте прямо к дракону, защищая всех нас, мы не можем просто оставить это, — машет головой Накаджима, находя реакцию героя неправильной, — когда вы вернётесь… — Я не вернусь, — не даёт договорить Чуя, проходя вперёд. — А? — удивляется собеседник, — Погодите! Господин герой, вы не можете…! Он прикусывает губу, что б быстрее придумать решение — иногда боль помогала в ситуациях. Только снизу раздаётся очередной щелчок. Ацуши точно понял, что больше от спасителя не услышит — фигура скрылась в просторах башни, словно самый реалистичный мираж. Накахара ждать не собирался. Он не терпит две вещи: Дазая и нехватку времени. Теперь же время, что б добраться до напарника, поджимало. С особыми усилиями, не выпуская из руки меч, последняя ступенька осталась позади, открывая вид на огромную комнату. Помещение было чем-то похожим на склад. По обе боковые стороны — одинаковые старые шкафы и полки, книги с которых лежали на полу. Некоторые порванные, некоторые, возможно, упавшие случайно. Лишь одна лежала ровно, как положено, расположившись сверху. Взгляд не зациклился ни на одной из них — разбросанные вещи интересовали меньше всего, когда спереди, отвернувшись, стоял напарник. Спина фигуры, увидеть лицо которой не удаётся, была закрыта пальто и крыльями. Она, как не странно, не была напряжённой. — Даза… — Долго же тебя носило, герой, — слышится слабый смешок, прорезающий тишину не хуже лезвий. Прямо впереди, куда смотрит напарник — решётки, создающие подобие окон. Открывая вид на местность, они пропускали внутрь солнечные отливы. Разнообразные оттенки поглощали каждого, кто находился внутри. В них можно было утонуть, забыться, пропасть и больше никогда не появляться. — Не называй меня так, — отрезает второй, не двигаясь с места. — Ну почему же? — раздаётся риторический вопрос, опуская голову и начиная неспешно разворачиваться, — Считаешь, что тебе не идёт это звание, Чуя? Глаза на мгновение округлились, замечая вид напарника. Этот Дазай не похож на того, кого запомнило сердце — он не чужой, юноша знал наверняка, только в горле неприятно запершило. Всё такие же растрёпанные волосы, над которыми никогда не заморачивались, такая же противная улыбка, которую всегда хотелось вырвать, убрать и больше не видеть. Этот Дазай заставлял живот неприятно скрутиться, а кончик губ дёрнуться, что б скривить лицо, тут же успевая воздержаться. У родного незнакомца напротив есть рога. Они выделяются даже сильнее, чем прежде, закручиваясь на концах в непонятный крюк. Теперь крылья, если расправить, будут далеко не маленькими — они выросли быстрее, чем можно было предположить, навсегда убирая образ хилого неумёхи. Синяки особенно выделялись под золотыми глазами — они приковывали взгляд, заставляя брови невольно нахмуриться. Он стоял как и всегда — ровно, пожирая каждого своим взглядом, а после так же спокойно одаряя улыбкой, искренней которая зачастую не была. — Умереть от твоих рук было бы иронично, — вырывается с его губ, — давай, выполняй своё, герой. — Не называй меня так, — медленнее повторяет Накахара. — Да, ты прав, — вдруг соглашается Осаму, кивнув, — эта кличка тебе совершенно не идёт. — Тогда почему… — Я ждал этого дня год, Чуя, — перебивает Дазай, — каждый чёртов день думая о том, что от меня избавится загадочный герой. Год ради того, что б сейчас получить это. — Теперь разочарован, что им оказался я? — хватка на оружии сжимается, чувствуя, как в помещении становится меньше воздуха. — Я разочарован, что ты не сказал про это сразу, — заявляет напарник с явным укором в голосе, — а сейчас я узнаю это незадолго до смерти. — Моя оплошность лишь в том, что я встретил тебя в этом мире, — нахмуривается Накахара. — О-о, так вот даже? Да, определённо, вся проблема во мне, — пожимает плечами юноша, — не будем тогда тянуть. Давай, покончи с этим. Убей своего злейшего врага. — Готовь так легко принять смерть? — на мгновение удивляется Чуя. Где-то снизу слышится противный треск. — Я просто не собираюсь бороться за жизнь. Это разные вещи, — глаза опускаются, фиксируясь на чём-то ином, когда губы расплываются в колкой ухмылке, — а меч всё такой же. Оружие в руке светилось, неспешно перебирая свои узоры. Бордовое, не меняющее свой цвет и не принимающее героя. — Кое-кто, не буду говорить кто, коснулся меча своими лапами, я же прав, Дазай? — голос кишит сарказмом, только для напарника это лучшее, что улавливал слух. — О, Чуя, это чудесная история! — издаёт короткий смешок Осаму, — Надеюсь, что ты сможешь её когда-то услы… — продолжает юноша и тут же останавливается. Снизу башни раздался неприятный щелчок, режущий слух сильнее ножа. Он пробивает стены, доходя до самого верха с противным эхом. — Это… — Твоя смерть, Дазай, — спокойно перебивает Накахара, наблюдая, как хмурятся брови второго, — через две минуты от этой башни останутся только руины. — Ого, — единственное, что вырывается наружу, тотчас же замолкая. На пару мгновение — давящая тишина. Чуя видит как слегка опускается голова собеседника, как тот слабо кривит губы и как резко они расползаются в улыбке, заливаясь смехом. — Ты… — Ради всего святого, это был такой чудесный ход, напарник! — проговаривает Осаму сквозь смешок, — Для такого и умереть не жалко! — А ты не меняешься, — вздохнул Чуя, когда кончики губ образовали подобие улыбки, — только эти ужасные крылья тебе не подходят. Так бы и вырвал их. — Тебе быть героем тоже не идёт, — спокойно отвечает Дазай, спрятав руки за спину, — мы квиты. — Да, — соглашается юноша, когда слабая улыбка медленно спадает с лица, — мы квиты. Рука неспешно поднялась, заставляя кончик меча остановиться напротив шеи. Только ни одна мышца напарника на это не отреагировала, фиксируя на лице усталую улыбку. — Исполни предначертанное, — понимает намерения второго Осаму, делая короткий шаг вперёд, — я не буду сопротивляться. — Не хочешь ничего сказать на прощание? — спрашивает Накахара, но, кажется, ничего не ожидает. — Просто надеюсь, что я не воскресну в руинах, — опускает голову юноша, закрывая глаза, — всё остальное станет пустяком. — От моей руки уже не воскреснуть, — последнее, что говорит Чуя, прежде чем поднять оружие. Дазай этого уже не видит. Только резкий грохот заставляет его приоткрыть веки, а следом и удивиться. Меч, не касаясь тела, лежал на полу, явно выпавший с рук. Лишь Накахара спокойно стоял рядом, словно так быть и должно. — Что ты… — Помнишь нашу клятву в Мафии? — вдруг слышится вопрос, заставляющий губы невольно поджаться, — Клятва, что умрём мы не от рук друг друга, — напоминает юноша, отходя на шаг, — нарушим обещание вместе? — Ты хочешь, что б… — Да, — перебивает Чуя, поднимая одну свою руку вверх. С губ вырывается короткая фраза, когда в хватке появляется золотистое оружие, тут же врезаясь лезвием в пол, — убьём друг друга одновременно.

И закружилось время в танце,

Глаза удивлённо расширились, тотчас же убирая с лица удивление. Озаряясь ухмылкой, голова опустилась, поднимая меч с пола и коротко вздыхая. — А я думал, что ещё больше ты меня не удивишь. С окон пробиваются вечерние лучи, поглощая всевозможные цвета, заставляя кончики волос Осаму покрыться золотым ободком, а рыжие пряди засиять сильнее огня. Вдалеке, откуда поднимался герой, теперь по следу идёт народ. В руке каждого жителя воцарился факел. Лишь одинокая фигура священника продолжала стоять, пока прибежавший Ацуши что-то неугомонно рассказывал. — Забываешь, что думать ты зачастую не умеешь, — отрезает Чуя с глупой ухмылкой на лице, отводя взгляд от окна. Больше этот мир его не интересовал.

Погружая жизнь в цвета,

Руки поднимаются, направляя мечи друг на друга. Они останавливаются, готовы забрать жизнь, навсегда хороня в себе воспоминания. — Сожжём Книгу к чертям как только вернёмся? — спрашивает Осаму, хоть и знает ответ. — Первым делом, — кивает напарник, не сдвигая меч. Они оба не верят, что вернутся. — Мне жаль, что мы должны закончить всё так, — снизу доносится очередной щелчок, заставляющий Дазая сжать челюсть. — Мне жаль, что я не могу сдержать клятву, — говорит Накахара с самой невыносимой борьбой внутри. — Мне тоже, Чуя, — поднимает руку Дазай, исполняя своё последнее действие, — мне тоже. Они оба знают, что больше не откроют глаза. Больше не увидят вечно раздражающие лица друг друга, которые всегда грели сердце, не услышат смех и шутки, вырывающиеся с губ.

Ведь с обещанием на верность,

Лишь снизу туманно доносится последний щелчок, когда некогда могущественная башня потерпела свой первый и последний крах.

Во тьме закроются врата.