Город в ожидании тебя

Густой смог, висевший за дверями балкона, загораживал небо; в гостиной было тихо, только простая рисовая каша булькала на плите. Опираясь сзади о стойку раковины, Сюй Цинь стояла с опущенной головой, слеза катилась по ее щеке тихо и спокойно, и сама она была такой же тихой и неподвижной. Время отсчитывало минуту за минутой, а она все молчала. Кипящая рисовая каша снова приподняла крышку кастрюли, показывая ей, что время вышло. Она не шевелилась, застыв, будто глиняная скульптура. Казалось, тишина длилась столетие. Каша снова и снова приподнимала крышку, внезапно переваливалась через край кастрюли и капала на плиту. Наконец Сун Янь шагнул к плите и выключил газ. Кипящая белая каша мгновенно затихла, рисовые зерна, кувыркнувшись напоследок в воде, быстро опустились на дно. Влага затуманила глаза Сун Яня. Он ничего не сказал, повернулся и не прощаясь пошел к двери. Когда он прошел мимо нее, взгляд Сюй Цинь внезапно размыло набежавшими слезами, и она лишь неясно увидела промелькнувшие мимо штанины его брюк. Еще одна слеза покатилась по ее лицу, она застыла на месте, сжав обеими руками столешницу раковины, совершенно без движения. Она слышала, как он подошел к входной двери, переобулся, вышел и закрыл за собой дверь. Наступила тишина. В комнате было так тихо, что она слышала звук собственного дрожащего дыхания. Слезы хлынули потоком, остановить их было невозможно, они срывались вниз, словно жемчужины, сверкая в свете лампы. Она сжала губы и беззвучно зарыдала, подрагивая плечами. Силы ее были на исходе, она низко наклонилась, не в состоянии выпрямить спину, и только бесконтрольно раскачивалась верх и вниз. Прошло несколько минут, прежде чем она остановилась, еще крепче сжала столешницу раковины руками, сдерживая себя. Наконец, все прекратилось. Сюй Цинь успокоилась, осторожно подняла палец, чтобы вытереть влажный туман с ресниц, шагнула к плите, открыла крышку кастрюли, пар с нежным ароматом каши ударил ей в лицо. Она достала из шкафа чашку и ложку, ополоснула их, наполнила чашку кашей и, стоя прямо у плиты, зачерпнула ложку каши, подула на нее и отправила в рот. Ложка за ложкой, она ела горячую кашу, такую горячую, что снова выступили слезы. Сюй Цинь небрежно вытерла щеку и продолжала зачерпывать кашу, дуть на нее и есть. Это казалось действительно странным. В кашу ничего не добавляли, ни морепродуктов, ни овощей, ни сахара, ни соли, просто белый рис. Почему же пустая рисовая каша была сладкой? Как могла она обладать чистой и естественной сладостью, с которой не сравниться никакой другой каше? Она хмыкнула, снова вытерла катившиеся по лицу слезы, доела рис и опять наполнила чашку. Так, стоя у плиты, она съела всю кастрюлю каши. Потом вымыла посуду, протерла плиту, и все вернулось в исходное состояние, как ни в чем не бывало. С полудня у нее начиналась рабочая смена, а работа врача хороша тем, что она была слишком занята, и не имела времени заботиться о своем настроении. Хорошо это или плохо, неважно. Это идеально подходило для нее. Она собралась, спустилась вниз и столкнулась у входа с Мэн Яньчэнем, который приехал, чтобы позвать ее вместе пообедать. — Я уже поела, — сказала Сюй Цинь. На ней была маска, так что он не мог видеть выражения ее лица, а ее глаза были такими же ясными, как всегда, лишь слегка покрасневшими, что выдавало ее эмоции. Мэн Яньчэнь, вероятно, догадался, что произошло, и беспокоился, сможет ли она вести машину в таком состоянии, поэтому предложил: — Я отвезу тебя в больницу. Сюй Цинь не отказалась. Она заговорила, когда машина уже выехала на дорогу. — На самом деле, тебе не обязательно было отвозить меня вчера к родителям, даже без этого напоминания я бы не посмела. Мэн Яньчэнь смотрел на дорогу и никак не отозвался. — Чего ты боишься, Мэн Яньчэнь? Думаешь, если мои крылья окрепнут, я брошу все и улечу? — Сюй Цинь поглядела в боковое окно и тихо продолжила: — Знаешь, как дрессируют диких зверей? Пока зверь маленький и слабый, его сначала бьют, запирают, морят голодом; потом чередуют — причинить боль, погладить, накормить. Даже когда он вырастет и обретет силу, то, пока видит кнут и миску с едой, он не посмеет сопротивляться и не станет убегать. Кадык Мэн Яньчэня двинулся вверх и вниз, в его глазах отразилась сильная боль. Сюй Цинь будто говорила не о себе, а рассказывала чужую историю. — Вы все говорите, что он меня не достоин, но на самом деле это я его не заслуживаю. Когда я с ним, то чувствую, что в будущем только и буду причинять ему боль, потому что… Она говорила совершенно спокойным тоном: — Я презренный человек. Так было с самого начала. Если бы я не сменила фамилию, то не стала бы твоей сестрой, и ты мог продолжать мне нравиться. Однако, тогда я уже не была бы из семьи Мэн, мне пришлось бы потерять эту семьи и стать беспомощной. Если бы я настаивала на том, что ты мне нравишься, то потеряла бы родителей, защиту своей семьи, мою прекрасную комнату и вкусную еду, потеряла бы право жить беззаботной жизнью. Брат, лучше ты мне не будешь нравиться. Прости, я хочу всего, тогда я хотела иметь родителей, хотела тебя, а теперь хочу Сун Яня, но есть вещи, которые мне не суждено получить. И у меня нет ни мужества, ни уверенности, чтобы идти на столкновение, я могу только бежать. У меня нет ни способности любить, ни качеств, чтобы быть любимой. Я не достойна того, чтобы кто-то из вас любил меня. Это правда. И мне очень жаль. За столько лет она никогда не выражала ни малейших эмоций по поводу своей первой любви и разрыва с Сун Янем, надежно подавляя их в воем сердце. Прошло более десяти лет, прежде чем был вынесен этот приговор. Мэн Яньчэнь чувствовал тупую боль в сердце, у него щипало в глазах, и он едва сдерживался. Он быстро опустил стекло окна, впустил внутрь холодный ветер и глубоко вдохнул, с трудом подавляя бушующие внутри эмоции. Наряду с болью сердце его наполнял еще и страх. Он почувствовал, что что-то в Сюй Цинь как будто умерло. Казалось, ее будущее будет более молчаливым и мрачным, чем ее прошлое, наполненным беспросветной тьмой. Он хотел что-то сказать, но у них больше не было возможности общаться. Дорога к больнице была короткой, и они уже подъезжали ко входу. Когда Сюй Цинь открыла дверь машины, чтобы выйти, Мэн Яньчэнь внезапно предложил: — Поехали за границу. Сюй Цинь остановилась. — Цинь-цинь, позволь мне отвезти тебя за границу и никогда сюда не возвращаться, хорошо? Сюй Цинь задумалась, как будто серьезно размышляя, но потом покачала головой и вышла из машины. За полчаса до начала смены Сюй Цинь пошла в отделение психиатрии, чтобы встретиться с доктором Пань Цинцин, с которой они вместе учились за границей. Сюй Цинь хотела, чтобы она прописала ей какое-нибудь лекарство, которое поможет регулировать настроение и лучше засыпать. Пань Цинцин сначала отказалась и попросила ее прилечь в кресло пациента, чтобы провести сеанс психотерапии. Но часы на стене отсчитывали минуты, прошло полчаса, а Сюй Цинь так и не произнесла ни слова. Как бы ни пыталась Пань Цинцин разговорить ее, она молчала, как немая. Пань Цинцин ничего не оставалось, как в конце концов выдать ей пару таблеток, но она не осмелилась дать больше и просила приходить за ними каждые несколько дней. Сюй Цинь забрала таблетки и молча ушла. … Чжай Мяо была на занятиях, когда ей позвонила мама и сказала, что дома что-то произошло. Она быстро вернулась домой на такси. Поспешно открыв дверь в комнату Сун Яня, она не обнаружила ничего странного. Если, конечно, не считать, что посреди дня шторы были задернуты, и в комнате царил мрак. Сун Янь спал на диване, набросив на себя сверху пальто. Когда она открыла дверь, солнечный луч прорвался сквозь дверь и осветил ему лицо, он проснулся от яркого света и сморщился. Облегченно вздохнув, Чжай Мяо подошла к нему: — Мама сказала, чтобы я пришла… — Она внезапно замолчала, почувствовав сильный запах алкоголя. С момента вступления в армию, теперь уже более десяти лет, Сун Янь не прикасался к алкоголю. Особенно это стало актуальным после того, как он стал пожарным: во время выходных он не пил даже пиво, потому что его могли в любой момент срочно вызвать на работу. Чжай Мяо знала, что ему очень больно. Она растерялась, увидела пустые бутылки из-под крепкого алкоголя, валяющиеся возле дивана, и потрясенно спросила: — Ты все это выпил один? Пронзительный свет резал ему глаза. Сун Янь нахмурился и с болезненным выражением на лице хрипло произнес: — Закрой дверь. Увидев, что он все еще в сознании, Чжай Мяо почувствовала некоторое облегчение, вернулась к двери и закрыла ее. В комнате снова было темно, резкий запах алкоголя казался еще более четким. Видеть этого большого и сильного мужчину в отчаянии скорчившимся на диване было очень неловко. Чжай Мяо села на пол рядом с диваном и жестоко ткнула в свежую рану: — Ну что? Я же говорила, что она просто болтает по пьяни, но ты не послушал и настоял на том, чтобы бежать к ней. Посмотри, что случилось, тебя бросили, так? Она думала, что Сун Янь рассвирепеет и обрушится на нее с руганью, чтобы, по крайней мере, выплеснуть свои эмоции. Но он только подтвердил хриплым низким голосом: — Мгм. Она выбрала не меня. Чжай Мяо чуть не задохнулась от боли, прозвучавшей в его словах. С братом, которым так дорожила вся семья, и которым она так восхищалась, обращались как с грязью. Она выкрикнула со злобой: — Да эта… она просто слепая! Сун Янь ничего не ответил, только покачал головой. Да и что можно было сказать? Он слишком устал, поэтому накрыл глаза рукой и продолжил спать. В темноте комнаты Чжай Мяо разглядела, что его губы пересохли от чрезмерного употребления алкоголя и от обезвоживания. Он тяжело дышал, время от времени начинал задыхаться во сне и просыпался. Он был в самом деле сильно пьян и чувствовал себя некомфортно. Чжай Мяо было так больно наблюдать за ним, что она не стерпела: — На этот раз тебе следует сдаться, верно? Братик, если тебе плохо, выскажи мне все, а? Делай, что хочешь, но, умоляю тебя, не связывайся с ней больше, ладно? Я никогда не видела никого более странного, чем она. Холодная и равнодушная, как дохлая рыба. Что с ней не так? — Заткнись, чёрт тебя дери, — пробормотал Сун Янь. Его голос был слабым, как у предельно уставшего человека, которому мешают спать. Он нахмурился, перевернулся на узком диване и размеренно задышал. Чжай Мяо больше не смела его беспокоить, просто осталась сидеть рядом. Когда она уже думала, что он действительно спит, он сухо произнес: — Она не такой человек. Снова повисло долгое молчание. Чжай Мяо тихо сидела в темноте, ничего не говоря и не комментируя, ожидая, пока он продолжит. Через некоторое время он прошептал: — Она самый неуверенный в себе и робкий человек, которого я когда-либо встречал. Очевидно, что она хочет быть сумасшедшей, дикой и свободной, хочет никому не подчиняться и делать плохие вещи, но она не смеет. Она притворяется сильной и жесткой, жестокой по отношению к другим, но на самом деле, внутри она очень хрупкая. Ее характер… — Он сделал долгую паузу, потом коротко засмеялся: — Если она выйдет за кого-то из своего круга, ее запугают до смерти. Сквозь улыбку в его глазах сверкнули слезы. — Да, они запугают ее до смерти. Против желания на глаза Чжай Мяо навернулись слезы, она посмотрела вверх, удерживая их, стиснула зубы и сказала: — Но кого следует винить, если она выбрала этот путь сама? Сун Янь снова не ответил. Это была его вина, что не смог дать ей смелости выбрать его. За прошедшие годы он ни разу не пожалел ни об одном сделанном им выборе, но… Если бы тогда он мог встать на колени и умолять того человека…