Via creatores

.

Владеющий чарами песен душою владеет любой. Генрик Ибсен.

И без того крайне насыщенная жизнь Мишель понеслась ещё быстрее. Порой казалось, что, ещё немного, и ей придётся расщепиться на атомы, чтобы всё успеть. Первая подработка, совмещаемая с делами по учёбе, репетиция, вторая подработка в ненавистной забегаловке, несколько часов беспокойного сна – и по новой. И всё же, несмотря на страшную усталость, что с каждым днём одолевала всё сильнее, в какой-то степени ей стало легче. Ведь теперь, помимо тяжёлого и неблагодарного труда, отвратительных людей вокруг и давящего одиночества, в её существовании возникло что-то светлое, вечно-радостное, порой надоедливое, но всё же такое очаровательное. На репетициях вечно подавленное настроение Мишель невольно возрастало до небес. Дурные музыканты так полыхали своим извечным позитивом, что не вспыхнуть вслед за ними было невозможно. Как бы она ни пыталась поначалу противиться неожиданной привязанности, одна лишь мысль о предстоящей встрече с ребятами уже неделю спустя начала вызывать улыбку на лице. Наиболее доверительные отношения у неё всё так же складывались с Ромой. И не только потому, что они неизменно оставались самыми пунктуальными и подходили к театру раньше остальных. Мишель нравились его рассудительность, спокойствие, добродушие, забавляла напускная ворчливость, притягивала искренность. Они сошлись в своих тихих, несколько прагматических характерах, всегда находили тему для разговора и даже в музыке сливались легче, чем с другими. Именно через разговоры с ним Мишель потихоньку узнавала и неразлучную троицу. В один из мягких осенних вечеров, дней через десять после присоединения Мишель к группе, они снова дожидались опаздывающих друзей. Мишель разминала руки, так и сяк вертя палочку между пальцами, и паралельно изучала полюбившийся чердак. В один момент взгляд её пал на висящую на стене фотографию. Она и раньше замечала этот вставленный в дешёвую рамку снимок, с которого невыносимо солнечно улыбался весь бывший состав «Via Creatores», но до этого как-то не представлялось возможности рассмотреть его в деталях. Фото было сделано посреди Дворцовой площади, при полном параде, с аккуратно составленными позади инструментами, вероятно, после одного из ярких уличных концертов. Сдержанно улыбающиеся, невероятно располагающие Рома с Лёшей и, естественно, хохочущая троица в обнимку. Как гласила криво пририсованная дата в уголке бумажки, снимок был сделан аж три года назад, когда ребята только начали выступать на публике. И, если Рома уже тогда казался взрослым и серьёзным, а Лёша и подавно, то вот яркие изменения остальных были налицо. – Одно из первых наших выступлений, – пояснил Рома, перехватив взгляд Мишель. – Точнее сказать, первое удачное. Поначалу мы так лажали... – он сдавленно хмыкнул. – А в тот раз вдруг перестали бояться. – Скучаете по барабанщику? – поинтересовалась Мишель, всё ещё с лёгкой улыбкой рассматривая фотографию. – Да, есть такое, – отозвался Рома. – Но перемены необходимы. Кто знает, вдруг с тобой мы станем ещё круче. – Вот уж не знаю, – Мишель иронически хмыкнула. И осторожно спросила: – Не чувствуешь себя четвёртым лишним? – Почему это? – удивился Рома. – Ну... они такие друзья, а ты как будто отдельно... – несмело протянула Мишель. – Ой, даже не думай об этом... – Рома с улыбкой махнул рукой. – Что-что, а дружить без лишних они умеют. Ты права, ребята друг без друга никуда, и влиться в их компашку, наверное, уже невозможно. Но это не мешает им выстраивать всяко разные отношения с другими людьми. И, кстати. Они, на самом деле, гораздо глубже и искреннее, чем пытаются казаться. Просто перед тобой выпендриваются. – Охотно верю, – Мишель с усмешкой закатила глаза. – Расскажешь о них побольше? – Та-ак... – Рома тоже уставился на снимок, словно выбирая, с кого начать. Взгляд его почти сразу остановился на лучисто улыбающейся Шаманке. – Катя... – протянул он расстановкой. – Знаешь, в плане музыки она абсолютный виртуоз. Не только поёт, но ещё играет на скрипке и пианино... То есть, играла раньше, сейчас уже очень редко. С такой техникой можно выходить на эстраду. Но душа её создана не для концертных залов. Она принадлежит питерским улицам и творчеству без правил и ограничений. Он чуть-чуть помолчал, а Мишель снова принялась вертеть свою палочку, ощущая, как по спине рассыпаются приятные мурашки. – О Лизе с Денисом и не знаю, что сказать, – Рома добродушно усмехнулся. – Без таких людей просто было бы очень скучно. Они абсолютно повёрнуты на музыке, и этим невозможно не заразиться. – Есть такое, – кивнула Мишель, сдержанно улыбаясь. – Одним словом, эти трое – музыканты, каких поискать, балбесы почти с высшим историческим, каких поискать, и друзья, искать каких, наверное, бесполезно, – торжественно завершил Рома. И, на несколько мгновений стихнув, добавил немного рассеянно, словно самому себе: – А ещё, они столько прошли, прежде чем стать такими... После стремительного и бесконечного падения взлетели до небес. Возможно, Мишель из чистого дружеского интереса и осведомилась бы, что такого довелось пережить вечно счастливым друзьям, но тут внизу послышался знакомый звенящий смех. К такому роду разговоров они больше не возвращались, ведь Рома, кажется, находил ниже своего достоинства расхваливать дурных студентов у них за спинами. Мишель всё больше приглядывалась к ребятам сама. Лиза с Денисом до сих пор реагировали на неё, как мартовские коты, за что несколько раз получали ласковые пинки и пожелания отправиться куда подальше. А вот Катя с каждым днём открывалась всё больше, удивительнее и красивее. В этой мечтательной девушке поразительно гармонировали задумчивое спокойствие и взрывная экспрессия. Она словно являлась мостиком между двумя существующими в группе мирами: тихостью и скептицизмом Ромы и Мишель и неугомонным, ни на секунду не стихающим оптимизмом Лизы и Дениса. В Кате сочеталось всё самое яркое, притягательное и беспечное, что цвело в остальных. Но было у неё и нечто исключительное, неотъемлемое. Шаманка получила своё прозвище явно неспроста: жило в ней что-то магическое, загадочное. Зачастую она уходила в себя настолько, что даже не слышала, что ей говорят. А когда девушка пела, не очароваться ей было невозможно. Постепенно у них с Мишель сложились очень тёплые приятельские отношения. Они обнимались при встрече, болтали о том о сем и, конечно же, подтрунивали над несчастными Лизой и Денисом, которые подобные интрижки воспринимали не иначе как личный провал. За эти удивительно быстро промелькнувшие дни Мишель узнала, что Рому традиционно не называют по имени, потому что, цитируя Дениса: «Ну, он же однофамилец с великим русским пианистом, и, когда мы его так зовём, у него во лбу загорается звезда, а загоревшаяся звезда – это повод поиздеваться», а сам Рома зовёт по фамилии Катю просто потому, что ему нравится её злить. Узнала, что ребята после окончания университета мечтают открыть совместный историко-литературный курс, чтобы «прививать молодёжи любовь к трагическому бытию своей страны». Узнала, что Рома «пять лет учился на политолога, чтобы теперь бомжевать на Дворцовой площади». Да и вообще, ещё много чего узнала, ведь рты у всех четверых закрывались крайне редко. Мишель никогда не была замкнутой и робкой; в беззаботные школьные годы, напротив, первой рвалась дружить со всеми вокруг. Но её безрадостная рутина последних нескольких месяцев напрочь отбила желание контактировать с людьми в том или ином виде. Особенно с людьми, проявляющими к ней симпатию. На работе Мишель ежедневно слышала столько извращённых подкатов, столько двусмысленных предложений, ловила на себе столько многозначительных, изучающих взглядов, что поначалу сложно было адекватно воспринимать дурачество новоиспечённых коллег. Но со временем она как-то незаметно для себя привыкла к их идиотским знакам внимания, перестала вздрагивать при якобы случайных соприкосновениях, даже начала беззлобно отшучиваться: однако делала это так язвительно-метко, что потом надолго освобождала себя от необходимости отказывать в пикантных предложениях «прогуляться после репетиции». Мишель было трудно свыкнуться с мыслью, что у неё, похоже, вырисовываются друзья. И то, когда подобные размышления закрадывались в сознание, девушка быстренько их отметала, напоминая себе, что в группу она пришла вовсе не дружить. Очередная репетиция пролетела легко и беспрепятственно. Все заготовленные песни были сыграны практически безукоризненно. За прошедшие две недели Мишель сумела-таки зазвучать в унисон с этим невероятным коллективом; перестала сбиваться, даже если надоедливые гитаристы начинали придуриваться. – Это было почти великолепно, друзья, – подытожил Рома, выслушав одну из немногих композиций, которой солировала Катя. – Лиза, хватит строить зрителям глазки, Хорошенко – побольше харизмы, сегодня меня не снесло на другой конец комнаты. – Не снесло? – Катя выразительно замахнулась на него микрофоном. – Сейчас исправим. – Думаю, мы готовы выйти, – игнорируя её праведный гнев, заявил Рома. – Уверен? – удивилась Лиза. – Более чем. С Мишель вы сыгрались, остальное – за импровизацией. Все обернулись на оробевшую вдруг барабанщицу. Девушка неопределённо пожала плечами. – Мы же сможем вырвать тебя? – обратился к ней Рома. – Выходим по вечерам, часов с пяти и до восьми-девяти. Пока не стемнеет, одним словом. – Конечно, – кивнула Мишель, нервно улыбнувшись. – Давайте тогда послезавтра? – предложил Рома. – Можем и завтра. У нас последней парой математика, – протянула Лиза, бросая мечтательный взгляд в сторону. – Так, чтобы ни-ни, – пригрозил Рома. – Завтра ген-прогон, а потом выходим. – Берём твой репертуар? – со скепсисом осведомилась Катя. –Ага. Так что доставай из своей косметички самую очаровательную улыбку, будешь ходить выпрашивать. – Опять прикидываться доброй, – Катя страдальчески закатила глаза. – И желательно правдоподобно, – не без усмешки заметил Рома. – Сворачиваемся. Впереди нас ждут великие дела. В день, когда Мишель предстояло впервые сыграть на улице в составе «Via Creatores», она даже проснулась в холодном поту. И со временем волнение лишь нарастало. Была ли это банальная боязнь публичного выступления или причина крылась в чём-то более сложном и глубоком – сама бы себе не ответила. В любом случае, возле театра она возникла бледная, запыхавшаяся и с мелко дрожащими руками. Все остальные, однако, были в своём обыкновенном беззаботном состоянии. Пихаясь и хихикая, проворно раскладывали инструменты и аппаратуру по чехлам, обговаривали программу на сегодняшний вечер, предвкушали небывалую отдачу слушателей. Мишель же рассеянно возилась с барабанной установкой. У неё дома покоился старенький, буквально перешедший по наследству инструмент, совсем не походивший на чудо техники, которым обладала группа. Поэтому пришлось ещё разбираться, как правильно это чудо упаковать. А когда ребята, обвешанные тяжёлыми сумками, вышли на улицу и зашагали по направлению к Дворцовой площади, она и вовсе поникла. – Переживаешь? – раздался вдруг голос Кати прямо над головой. Ушедшая в себя девушка и не заметила, как её окружили. – Н-нет... – откликнулась Мишель, растерянно глядя вперёд. – Ну, немного... В общем, да. – Мишель, два слова: за-бей, – Рома беззаботно пожал плечами. – Сначала все лажают. – Я во время первого выступления забыла слова и начала придумывать их на ходу, – поведала Катя, смущённо хихикая. – Это было ужасно, – прокомментировала Лиза. – Так над нами никогда не ржали. – А я, когда услышал, что она несёт, от ужаса выронил медиатор и ещё целую минуту играл рукой. Пальцы долго заживали, – сокрушëнно добавил Денис. – Так что, даже если собьёшься, не воспринимай это как конец своей жизни, – посоветовала Катя. – К тому же, – влез Денис, – мы гуманитарии. У нас в крови умение выкручиваться. Прикроем. – Хорошо. Спасибо, – пробормотала Мишель с умилительным смущением. Ей стало чуть-чуть легче. Последний раз Мишель играла на улице почти два года назад. За время своей удалённой карьеры она успела забыть, какой это масштаб. Как только состав «Via Creatores» появился на площади, постоянные зрители, дожидающиеся своих любимцев, тут же загудели, собрались полукругом, заулыбались. Кажется, эта группа завоевала среди неравнодушных петербуржцев несколько большее признание, чем Мишель предполагала. Приготовились к выступлению они так стремительно, что девушка и глазом моргнуть не успела, как ей в руки сунули барабанные палочки, в очередной раз повторили порядок песен и разбежались по своим позициям. Мишель абсолютно растерянно опустилась на свой стульчик и уткнулась взглядом в лазурную стену Эрмитажа. С горькой досадой она отметила, что успела уже забыть красоту города своей мечты: на прогулки не оставалось ни времени, ни сил. Из безрадостных размышлений вырвал беззаботный голос Ромы. Мишель даже вздрогнула от громкости, которую создавал используемый только на улицах микрофон: в студии звук аппаратуры всегда был приглушён, чтобы не мешать работникам театра. Здесь же всё загремело на максимуме. Возможно, если бы не полюбившийся, привычно умиротворëнный тембр её приятеля, она либо потеряла бы сознание от ужаса, либо, наплевав на принципы, трусливо бы сбежала. – ...поэтому предлагаю для начала поприветствовать новое звено нашего коллектива! – донёсся до неё отрывок торжественного высказывания. Рома обернулся и поманил Мишель рукой. В этот момент ей ещё больше захотелось провалиться сквозь землю. Но, пересилив всё же свою неуверенность, девушка поднялась с места и мелкими шажочками приблизилась к солисту. Рома же бесцеремонно ухватил её за локоть, притягивая к себе ближе, и так крепко обнял за плечи, что у Мишель захрустели кости. – Представляем вам нашу восхитительную барабанщицу, – объявил Рома и взъерошил подруге волосы, вызывая этим многозначительное хихиканье в толпе и недовольное фырканье позади. – Это Мишель, быть может, известная кому-то из вас благодаря своей творческой деятельности на просторах интернета, ребёнок нашей группы, девочка с красивыми ногами и своеобразным чувством юмора, так что не говорите с ней, если не хотите почувствовать себя морально уничтоженными. Зрители взорвались одобрительным смехом, а Лиза с Денисом с выразительными усмешками переглянулись, обмениваясь согласным предположением, что по окончании сегодняшнего выступления Мишель сделает всё возможное, чтобы остроумному солисту впредь было нечем разговаривать. Когда развеселившиеся слушатели перестали хлопать и хохотать, слегка оторопевшая от подобной наглости Мишель выдавила самую приветливую улыбку, какую только позволяло её униженное самолюбие, и робко помахала ладошкой. – Наш ангел пока привыкает к репертуару, так что сегодня на спокойном, – продолжил лопотать Рома. – Исполняем Сироткина, Кино и расходимся. Я достаточно красноречиво выразился? – он с доброй усмешкой глянул на Мишель. – Прокофьев, я тебя убью, – не переставая лучисто улыбаться, тихонько проскрежетала Мишель, мягко вынырнула из-под его руки и с гордо поднятой головой прошествовала назад. А, когда она проходила мимо Лизы, в её ладонь вдруг проскользнула чужая. Мишель вздрогнула и недоумëнно обернулась. – Не переживай. Ты справишься, – высказалась Лиза, очаровательно улыбаясь. – Отвали от меня, – Мишель добродушно улыбнулась в ответ, стараясь скрыть неожиданный прилив смущения, вырвала руку и уже намного увереннее дошла до установки и опустилась на стул. Последующие пару часов из памяти стёрлись напрочь. Мишель смутно помнила, как Катя натянула на лицо свою очаровательную улыбку и, захватив мешочек для сбора денежной благодарности, нырнула в гудящую толпу; как ребята в радостном предвкушении обернулись на барабанщицу, кивая головами. И в глазах их была такая вера, такая доброта, что девушка тут же воспрянула духом, смело подняла в воздух палочки и, словно в замедленной съёмке, несколько раз ударила ими друг о друга, задавая ритм. Всё, что происходит дальше, остаётся прикрытым лёгкой дымкой воспоминанием, тёплым трепетом на душе, едва уловимой дрожью в руках. Мишель старается сконцентрироваться только на игре. Прикрыв глаза, вслушивается в счастливые гитарные переливы, в вышедший на волю Ромин голос, беззвучно считает себе под нос, а скованные страхом руки двигаются всё увереннее, нога всё сильнее жмёт на педаль, палочки всё быстрее бьют по мембране. Размеренная дробь то переходит на экспрессивный перебор, то вновь стихает и робко шепчет что-то на фоне, то обращается ярким звоном тарелок, то растекается глубокими, задумчивыми ударами. Когда звучит беспечная «Выше домов», в зрителях просыпается светлая ностальгия по минувшим летним дням, они улыбаются до ушей, мечтательно глазеют на музыкантов, тихонько подпевают. Когда песня сменяется нежной «Навсегда», каждый из очарованных слушателей, кажется, готов в любви признаться. А Рома между строк то и дело бросает взгляды на мелькающую в толпе белокурую макушку, что, разумеется не ускользает от внимания дурных гитаристов; после окончания композиции они ещё долго не могут успокоиться и остановить беспрерывный поток смеха. Когда звучит бессмертная «Кукушка», слушатели встают плотным полукругом, обнимают друг друга за плечи, раскачиваются из стороны в сторону и поют практически со слезами на глазах. А когда коллектив как-то очень спонтанно переключается на «Группу крови», толпа просто взрывается: люди перекрикивают солиста, уже не стесняясь никого и ничего, танцуют под легендарную песню, и их город – город разводных мостов, разливов северных рек, восхитительной русской культуры и вечного голоса Цоя – поёт вместе с ними, живёт вместе с ними. А Мишель разом пробуждается от разрядов энергии, что от публики искрами перетекают в музыкантов. Её руки крепнут, уже почти машинально ударяют по инструменту, переливы нот и положенных на них слов рассыпаются по телу колючими мурашками. Играя на камеру в пустой комнате, она и подумать не могла, какое это счастье – дарить живое искусство живым людям. Наконец звонкий гитарный перебор стихает, она финальный раз бьёт по тарелкам и, не удержавшись, ловко прокручивает палочки между пальцами, ставя эффектную точку в отыгранной песне. Зрители хлопают, свистят, подбегают к заветной коробке и опускают в прорезанную щель благодарственные купюры. От шквала их эмоций хочется визжать. От создаваемого парой лёгких движений волшебства тело охватывает трепетная дрожь. – Спасибо, Питер! – выкрикивает Рома, улыбаясь, против своего же обыкновения, ярко и несдержанно. – Мы уходим на небольшую паузу, а потом вернёмся к вам с финальной композицией! Зрители одобрительно гудят, и не думая разбредаться. Явно довольная сегодняшним уловом Катя возвращается к друзьям и опускается на бордюр, Рома отходит глотнуть воды, а взбалмошные гитаристы оборачиваются на не менее счастливую барабанщицу. – Мишель, почему ты такая прекрасная? – с видом несчастного романтика поинтересовался Денис, а Лиза ладонями сложила кривое сердечко и с восхищённым блеском в глазах вытянула руки вперёд. – Дорогая моя, как ты это терпишь? – с недоумением воскликнула Катя. – Побей их уже. – Ты пойдёшь со мной на свидание или нет? – оборвала её Лиза, возмущённо разводя руками. – Как вы меня достали, – Мишель наигранно закатила глаза и обернулась на Рому. – Что напоследок берём? – Давайте «Сансару», ребят, – лишь на секунду задумавшись, выдвинул предложение Рома. – Мы же её всего пару раз репетировали, – удивлённо возразила Лиза. – Боишься, что не справишься? – с усмешкой уточнил солист. – Мишель, ты как? – с душещипательной заботой спросила Лиза, игнорируя привычный дружеский подкол и снова окидывая девушку взглядом. – «Сансару» я сыграю, даже если меня разбудят посреди ночи, не переживайте, – с улыбкой откликнулась Мишель, смущённо опуская глаза и показательно прокручивая барабанную палочку между пальцами. – Ладно, давайте, – пожала плечами Лиза и начала тихонько перебирать струны, проверяя звучание гитары. А Рома, обведя группу оценивающим взглядом, неожиданно обратил внимание на сидящую на бордюре Шаманку, сосредоточенно пересчитывающую сегодняшний заработок. – Хорошенко, иди сюда, – вдруг позвал он. Катя вздрогнула и подняла на друга удивлённый взгляд. – Дуэтом выть будем, – с усмешкой добавил Рома и отвернулся. Лиза с Денисом озадаченно переглянулись, а Катя неуверенно поднялась на ноги. Спрятав мешок с деньгами в один из чехлов для аппаратуры, оттуда же она выудила запасной микрофон и, упорно глядя в землю, подступила к партнёру, нажимая на нужные кнопки на ручке. – Мы играем неотрепетированную композицию, а эти двое впервые за год собрались горланить вместе, – растерянно пробормотала Лиза. – Это конец, – согласился Денис. – Хватит гундеть, – фыркнул Рома и окинул друзей выразительным взглядом. – Давайте. Последний раз переглянувшись с Мишель и между собой, проверив звучание инструментов и поймав трепетное предвкушение публики, музыканты наконец вступают со своей партией. Со струн гитары Лизы срываются первые аккорды: осторожные, наивные, любопытные, до невозможности светлые и нежные; настолько непохожие на привычную всем уверенную игру девушки, что зрители замирают, с восхищёнными улыбками наблюдая за своими любимцами. Лиза неспешно отыгрывает вступительный квадрат, а следом к ней присоединяется Денис, мягко вплетая в льющуюся музыку мелодию горячо любимой слушателями песни. Узнав трогательную композицию, публика одобрительно гудит, а кто-то и вовсе застывает и блестящими глазами смотрит на музыкантов, готовясь вживую услышать слова, неизменно обостряющие чувства в живых, ранимых сердцах. Аккуратное вступление не затягивается надолго. Гитаристы проигрывают трепетные аккорды и передают слово своим напарникам: Мишель вступает с глубокой и задумчивой дробью, а Рома наконец подаёт голос. – Делай вопреки, делай от руки, Мир переверни, небо опрокинь... – негромко пропевает он, а на последнем слове оборачивается и выразительно смотрит на Катю. Та понимающе улыбается и тут же отводит взгляд, перехватывая инициативу: – В каждом наброске, в каждом черновике Учитель продолжается в своем ученике... Завершив строку, всё же поднимает голову и робко смотрит на Рому в ответ, едва уловимо кивает, предлагая продолжить. Зрители с придыханием наблюдают, как солисты переговариваются одними взглядами, как кричат о своих чувствах словами творящей волшебство песни, как молчаливо понимают друг друга и не теряются ни на мгновение, несмотря на отсутствие репетиций. А ведущие мелодию друзья невольно думают, что эти двое только через музыку и умеют говорить о самом важном. И в следующую же секунду тому следует неопровержимое доказательство. – Всю мою жизнь я иду ко дну, Всю мою жизнь я искал любовь, Чтобы любить одну... – пропевает Рома, улыбается уголками губ и глаз с Кати всё так же не сводит. А Шаманка вдруг молниеносно взгляд опускает, безуспешно пытается сдержать улыбку и краснеет так сильно, что всё сразу становится понятно. Слушатели немедленно начинают шушукаться, хихикать и тыкать пальцами, Лиза с Денисом переглядываются, кажется, едва сдерживаясь от смеха, а Катя с трудом отрывает глаза от асфальта, со смущённой улыбкой оглядывает зрителей и дрожащим, то ли от волнения, то ли от скрываемой радости, голосом продолжает: – Они сказали — нас поздно спасать и поздно лечить, Плевать, ведь наши дети будут лучше, чем мы, Лучше, чем мы... – и с неожиданной смелостью вновь взгляд на партнёра переводит. – Лучше, чем мы... – завершают они с Ромой вместе, и два наполненных ребяческой неловкостью голоса сливаются в один. Самая чувственная часть прекрасной песни заставляет покрыться мурашками абсолютно каждого: и начинающих тихонько подпевать зрителей, и впервые заговоривших о своих чувствах певцов, и, как и всегда, беспечно-счастливых музыкантов. Гитарные струны звучат всё громче и вольнее, плавная дробь Мишель уже не смолкает, и, как соединились два голоса спереди, так соединяются три голоса сзади. – Когда меня не станет — я буду петь голосами Моих детей и голосами их детей, Нас просто меняют местами, Таков закон сансары, круговорот людей, О-о-ой, мама... Слова, что в каждой израненной душе беспорядочным вихрем закручивают эмоции, льются в унисон, а зрительный контакт не прерывается ни на секунду. Будь на их месте кто-то другой, слушатели вполне справедливо могли бы рассудить, что мечтательные солисты, так давно не решавшиеся спеть дуэтом, теперь поют лишь друг для друга. Но песни этой группы никогда не звучат для них самих. О чем бы они ни пели – о счастье или о боли – они всегда пели о каждом человеке, способном ощущать, пробирались в каждое живое сердце, разделяли бушующие в чужих душах чувства. – Когда меня не станет — я буду петь голосами Моих детей и голосами их детей, Нас просто меняют местами, Таков закон сансары, круговорот людей, О-о-ой, мама... Во второй раз припев звучит ещё смелее, искреннее, голоса крепнут, но румянец на щеках всё так же неловко полыхает. Зрители уже вовсю вторят знакомым строкам, обнимают родных и первых встречных, у кого-то на глазах выступают слезы. Воздух искрит обострившимися чувствами, к тесному полукругу поттягиваются всё новые и новые наблюдатели, Дворцовая площадь трепетно замирает и дышит в такт душевным строкам. Песня уличных творцов по своему обычаю завладевает не только сердцами публики, но и сердцем их чувственного города. – Нас не стереть, мы живём назло, Пусть не везёт, но мы своё возьмём, – снова вступает Рома, отрывая наконец взгляд от смущённой Шаманки и обращаясь к толпе. – Это небо вместо сцены, здесь всё вверх ногами, И эти звёзды в темноте — тобой зажжённый фонарик... – перехватывает Катя, сияющими глазами глядя на публику. Зрители одними губами проговаривают за душу берущие слова, льнут друг к другу, дрожащие голоса сливаются в стройный, робкий гул, вены пульсируют в унисон. – Тысяча меня до меня, и после меня будет, Тысяча меня и в тысячах не меня, тысяча меня... – продолжает Рома, уже даже не сговариваясь с партнёршей. Эти импульсивные переходы со слов на взгляды, со взглядов на немое, но абсолютное понимание завораживают слушателей ещё больше. Они уже не знают, на кого смотреть: на лучисто улыбающихся, едва сдерживающихся от смеха музыкантов или на прекрасный, так неожиданно сложившийся дуэт. Две части этой невероятной группы, как и всегда, безупречно друг друга дополняют, с равным пылом отдаются музыке, чувствуют, любят и притягивают взор. – И мы снова вдребезги и нас не починить Плевать, ведь наши дети будут лучше, чем мы, – вступает Катя вдруг так громко и уверенно, что на мгновение даже заглушает робкий гитарный фон. А потом улыбается смущённо, краснеет ещё больше и несмело вытягивает левую руку в сторону второго солиста. – Лучше, чем мы... Рома несколько мгновений изумлённо хлопает глазами. А потом разом отвисает и вытягивает руку в ответ, переплетая чужие пальцы со своими. – Лучше, чем мы... – завершают они в один голос, не решаясь поднять глаза друг на друга и продолжая сверлить искрящимися взглядами ликующую толпу. – Когда меня не станет — я буду петь голосами Моих детей и голосами их детей, Нас просто меняют местами, Таков закон сансары, круговорот людей, О-о-ой, мама... От последнего жеста окончательно оробевших певцов прорывает абсолютно каждого, находящегося на залитой вечерними сумерками площади. Троица сзади решает оставить своё вполне обоснованное веселье на потом и наконец тонет в музыке. В проворный перебор струн вплетаются смелые аккорды, глубокий голос Ромы нога в ногу ступает с нежным голосом Кати, а Мишель уже будто машинально отбивает размеренную дробь и впервые настолько ясно ощущает себя неотъемлемой частью этого волшебного коллектива: она ведёт, задаёт ритм, буквально управляет чувственным механизмом, без неё невозможно существование того, что они делают, тех эмоций, что они вызывают, тех слез, что блестят на глазах зрителей, тех любви и боли, что переполняют их души. Глаза её вдруг наполняются влагой. Девушка улыбается так, что болят щеки, вслушивается в льющуюся песнь, сама для себя её слова проговаривает и играет, как никогда: не сухо стучит палочками по плотной мембране, а позволяет музыке выйти из самых укромных уголков её очерствевшего сердца. – Когда меня не станет — я буду петь голосами Моих детей и голосами их детей, Нас просто меняют местами, Таков закон сансары, круговорот людей, О-о-ой, мама... На последней строке солисты всё же робко оборачиваются друг на друга, обмениваются вопросительными взглядами и тут же едва уловимо кивают. А следом плавно отводят микрофоны от лиц и поворачивают их к публике. И, как только недолгий проигрыш гаснет в лёгком воздухе, толпа буквально взрывается. Десятки человек, знакомых и случайных прохожих, счастливых уроженцев Санкт-Петербурга и ещё более счастливых туристов, детей и взрослых, начинают пропевать знакомые строки. Никто не сбивается с ритма, никто не путается в тексте, никто не стесняется и не прячет своих чувств. Каждый поёт о своём: о непомерном, захватившем душу счастье или разрывающей её боли, о неожиданно ворвавшейся в их жизнь любви и о её болезненном исчезновении. – Когда меня не станет — я буду петь голосами Моих детей и голосами их детей, Нас просто меняют местами, Таков закон сансары, круговорот людей, О-о-ой, мама... Музыканты едва не задыхаются в сковавшем их трепете. Кажется, что вместе с ними поют не только их зрители, поёт абсолютно каждый человек, способный чувствовать, поёт их родной город, поёт весь мир. Они улыбаются до ушей, переглядываются, одними взглядами шепча о самом важном, руки действуют сами собой, а музыка заполняет сознание, сердце, пространство и время. В этот момент не остаётся ничего, помимо глубокого дрожания струн, беспечной, задающей ритм дроби и десятков голосов их преданных слушателей. На самом последнем, обещающим стать самым ярким припеве, Катя и Рома вновь инициативу на себя перехватывают, Мишель сзади смело отбивает молниеносный проигрыш, а Лиза с Денисом лишь на мгновение стихают, заносят руки над струнами, готовясь в последний раз рассыпаться в пылкой партии. И в этот момент, кажется, весь мир задерживает дыхание. Слушатели замирают, набирая побольше воздуха в лёгкие, замирают величественный Эрмитаж, безбрежное небо, кружащие в вышине чайки, прохладное, золотое солнце и десятки дрожащих сердец. Мгновенное затишье обрывается резко, ярко, и песня с новой силой разрывает вечернюю прохладу. – Когда меня не станет — я буду петь голосами Моих детей и голосами их детей, Нас просто меняют местами, Таков закон сансары, круговорот людей, О-о-ой, мама... Два чистых голоса вновь разгораются, руки сжимают одну другую до побеления пальцев, струны звенят, как никогда, а барабаны словно рассыпают по площади бой колоколов. И в каждой ноте льются чувства. Под «Сансару» хочется вспомнить тяжёлое прошлое и с облегчением осознать, что былые разочарования наконец отпущены, плакать о болезненных потерях и лелеять надежды на беспечное будущее, отпустить тяготящую сердце невзаимную любовь и позволить себе полюбить по-настоящему. В этот момент музыка прорывается в каждую кричащую душу, растекается по венам бурной лавой, до краёв заполняя грудную клетку счастьем. Казалось бы, что могут сделать для других пятеро молодых музыкантов с ветром в голове? Как могут из набора нот и букв создавать это волшебство? Ведь дело здесь вовсе не в превосходной технике, не в подборе репертуара, не во внешней привлекательности. По качеству исполнения они мало отличаются от всех остальных питерских музыкантов, они всегда до нелепости просты и даже очаровательно-небрежны; и, очевидно, им нет до этого никакого дела. Но именно они заставляют людей смеяться и плакать, танцевать до дрожи в ногах и подпевать до хрипоты, так остро ощущать весь возможный спектр эмоций, так сильно любить весь мир, так доверчиво растворяться в моменте и так легко забывать о беспокойствах. Наверное, всё дело в любви: любви к своему делу, друг к другу и ко всем окружающим, к родному городу, поющему вместе с ними, к этому несовершенному миру, этой несовершенной жизни, так жестоко обошедшейся с ними в прошлом. Они способны понять каждого, кто срывает голос под их игру, с каждым способны разделить его боль и его счастье, каждому готовы отдать всю любовь, что таится в вольных душах. Лучше всего ритм задаёт небезразличие, искреннее рвение запустить в израненные сердца надежду. Быть может, музыке действительно под силу спасти жизнь. Как только последняя нота песни нежно растворяется в воздухе, Лиза с Денисом вдруг с поразительной синхронностью выныривают из-под ремней, поддерживающих гитары на их плечах, и откладывают инструменты в чехлы. А потом срываются с мест и налетают со спины на всё ещё держащихся за руки друзей. Резко разворачивают их к себе и обнимают их крепко-крепко. Замершая на своём стульчике Мишель несколько мгновений колеблется, не решаясь сделать то, чего сейчас хочется больше всего. А ребята, вдруг спохватившись, оборачиваются, улыбаются и выразительно кивают головами. И Мишель всё же шлёт свои страхи, оставляет палочки на сиденье и бросается к компании. Со смущённой улыбкой протискивается в объятия между счастливыми гитаристами и впервые обнимает в ответ. Лишь на секунду, прежде чем смущённо зажмурить глаза, она ловит на себе искрящийся Лизин взгляд. И думает, что пути назад уже нет. Она уже стала сердцем этого невероятного организма, ритмично стучащим в грудной клетке и задающим темп жизни. Зрители аплодируют, гомонят и свистят. И, наверное, впервые с такой искренностью радуются за других. Пятеро абсолютно счастливых музыкантов, переживших, кажется, один из самых ярких моментов своих жизней, не слышат гула голосов, не видят чужих улыбок. Они словно выпадают из реального мира. Где-то внутри до сих пор льются строки чувственной песни, переплетаясь с расплескавшимися чувствами. И в этот момент секрет их вечной беззаботности с поразительной простотой открывается всем и каждому. Какая разница, насколько сильно тебя истерзало прошлое, если тяжёлая дорога в итоге привела к заслуженному счастью? Если бесконечное падение наконец обратилось стремительным взлётом. .