Via creatores

.

В доме, полном людей, легче всего почувствовать себя одиноким. Майкл Джексон.

– Мишель, давай поговорим ещё раз... С этими словами Лиза обратилась к своему крайне растерянному отражению в зеркале. Несколько мгновений помолчала, поморщилась, придирчиво себя рассматривая. Обречённо вздохнула и натянула слащавую улыбку. – Извини, я наговорила лишнего... – выдала она, продолжая гипнотизировать свою отзеркаленную копию. – Нет, не так... Мы обе были не правы, давай всё обсудим... Да чем я занимаюсь?.. – осведомилась девушка, с недоумением разводя руки. – Почему вообще я должна распинаться, если это она ведёт себя по-идиотски?.. Так и не найдя ответа на свой вопрос, девушка обессиленно стукнулась головой об стену да так и застыла в этой ужасно неудобной позе. Мысли путались в голове, как проводки старых наушников, смешивались и с силой врезались в затылок, распуская по черепу болезненные вибрации. Секунду спустя дверь в комнату тихонько отворилась. – С кем ты разговариваешь? – озадаченно поинтересовалась пришедшая из душа Катя и на всякий случай огляделась, выискивая по углам комнаты незваных гостей. – С домовым, – мрачно откликнулась Лиза. – Попросила его убраться, пока нас не будет. – Ты меня беспокоишь, – Катя, вприпрыжку пролетая мимо подруги, ласково похлопала её по щеке. – Уже сутки не видела твоей глупой улыбки. – Дай умереть в тишине... – Лиза ещё раз ударила ни в чëм не повинную стену своим лбом. Несколько мгновений постояла без движения, обдумывая дальнейшие свои действия. Но сознание заместо потока чего-либо рассудительного предоставило ей одиноко шелестящее перекати-поле. Коротко вздохнув и решив не затягивать свои бессмысленные страдания, дабы не спровоцировать Шаманку на подбадривающие объятия, она отступила от стены, накинула кофту и бесстрашно отправилась на выход. Лиза всегда знала, что её другу судьбой уготовлено однажды стать ведущим программы «Давай поженимся». Сегодня все пятеро собрались у театра практически одновременно: когда троица завернула за угол, в дверях как раз исчезла привычно серьёзная и даже немного мрачная Мишель, а несколько рассеянный и смущённый Рома как раз собирался исчезнуть вслед за ней. – Прокофьев! – вдруг гаркнул Денис так, что Рома от неожиданности чуть не свалился с лестницы. – Иди сюда. – Что тебе надо? – потерянно осведомился Рома, оборачиваясь на друзей и изо всех сил стараясь не смотреть на Шаманку. – Расстрел, – объявил Денис, хватая оторопевшую Катю за шкирку и требовательно таща за собой. – Надо кое-что обсудить конкретно с вами... – При этом он как бы невзначай обернулся на Лизу и выразительно указал глазами на дверь. – Спасибо... – прошептала Лиза одними губами и, собрав в кулак жалкие остатки своей смелости, рванула вперёд. – Да не буду я с вами обсуждать, что вы делали вчера, не надо на меня так смотреть!.. – донеслось до слуха мгновение спустя. Сдавленно хмыкнув и мысленно ещё раз поблагодарив небеса за появление этого человека в её жизни, Лиза в ускоренном темпе зашагала к ведущей на чердак стремянке. Мишель она застала сидящей за установкой и уныло настукивающей подозрительно знакомый мотив. Услышав шаги, девушка тотчас подняла голову и озадаченно уставилась на вошедшую. – Зная способности Дениса тянуть время, у нас есть минут пять, чтобы поговорить, – с ходу выпалила Лиза, с трудом удерживая нужную мысль за хвост. – Знаешь, по-моему, мы уже наговорились, – холодно отозвалась Мишель, опуская глаза. – Работа в команде невозможна, если между кем-то возникает вражда, – принялась читать проповедь Лиза. – Если мы не хотим запороть всё, что успели построить за прошедшие две недели, нам придётся прийти к компромиссу. Лаяться друг с другом мы можем сколько угодно. Остальных подставлять некрасиво. – Трезво, – согласилась Мишель, поджимая губы. – Я предприняла попытку вчера. Теперь, полагаю, твоя очередь. – Да, точно... – Лиза рассеянно кивнула и почесала затылок, отчаянно пытаясь сформировать из разбегающихся во все стороны мыслей членораздельное предложение. – Вчера ты пыталась что-то объяснить, а я... я повела себя... неделикатно... – Неделикатно? – Мишель в ответ иронически хмыкнула. – Ты непрямым текстом назвала меня проституткой. – Чего? – опешила Лиза. – Не было такого! – Правда? – Мишель с наигранным удивлением приподняла брови. Лиза почувствовала, как её снова спутывают сети искусных и, надо признать, крайне притягательных манипуляций. – Господи, я просто сказала, что ты красивая! – воскликнула она. – Разные вещи! – Я польщена, – отозвалась Мишель со своей обыкновенной невозмутимостью. Однако скрыть очаровательный румянец на щеках ей не удалось. Лиза самодовольно усмехнулась. – Ладно, это мы обсудим потом, – резюмировала она и чуть-чуть наклонила корпус. – Мишель. Если ты хочешь, чтобы я тебе верила, ты должна рассказать мне правду. Сгоряча я наговорила глупостей. Ты не эгоистка и не лицемерка. Но мы не сможем помочь тебе, если не будем честны друг с другом. – Да что ж вы так рвётесь мне помогать? Кто вас просит? – Мишель с искренним недоумением развела руками. – Потому что нам не плевать на тебя, – Лиза серьёзно посмотрела ей прямо в глаза, будто пытаясь загипнотизировать, и со всей возможной убедительностью произнесла: – Ладно, быть может, мы – действительно не твоя команда. Но ты – наша. А мы своих в беде не оставляем, какими бы козлами они ни были. – Знаешь, ты обладаешь редкостным умением и похвалить, и в душу плюнуть, – заметила Мишель. – Знаю, – согласилась Лиза. И добавила с надеждой: – Так мы... попробуем ещё раз? Мишель какое-то время молчала, сверля угрюмым взглядом гладкую барабанную мембрану. В голове её явно шла ожесточённая борьба: переступить через свою гордость и открыть самые уязвимые стороны или так и остаться неприступной крепостью, за стенами которой кроются её скелеты в шкафу. – Ладно, – наконец сдалась она, не поднимая глаз и, кажется, немедленно начиная жалеть о поспешно принятом решении. – Поболтаем после репетиции? – наивно предложила Лиза. – Этот не тот разговор, который уместно провести за сигаретой на заднем дворе, – вдруг высказалась Мишель, переводя на собеседницу необыкновенно ясный, блестящий взгляд. – Лучше... лучше поедем ко мне. Напарник попросил сегодня не выходить, чтобы полную смену отработать, так что у меня всё равно выходной... – К тебе?.. – тут уж Лиза подумала, что сейчас она точно упадёт в обморок от неожиданности. – Это намёк? – Для вас с Денисом что ни вякнешь, всё намёк, – съязвила Мишель, в своей манере закатывая глаза. – Заткнись, пока я не передумала. – Что, прямо к тебе? – продолжила тормозить Лиза. – Нет, я просто вывезу тебя в лес, привяжу к дереву и уйду, – откликнулась Мишель. – Ладно... – Лиза покорно кивнула и в окончательном смятении отправилась распаковывать гитару, всё ещё не совсем понимая, что именно Мишель ей предложила и что вообще произошло. В этот момент внизу послышался дружный топот трёх пар ног. – Денис, перестань меня хватать! – донеслось требование явно чрезмерно негодующей Шаманки. – Да, перестань её хватать! – не столь экспрессивно поддержал Рома. – Друг, я на твоём месте лучше бы ревновал её к Лизе, – со сдавленным смехом откликнулся Денис, очевидно, до сих пор пытающийся тянуть время. – Они живут в одной комнате и иногда спят в одной кровати. – Ты тоже иногда с ней спишь! – воскликнула Катя. – Это же Лиза, она спит со всем, что движется! – Кто бы говорил, – проворчала Лиза, бережно расстëгивая молнию на чехле. Поймав на себе насмешливый взгляд, она на всякий случай пояснила: – Это не то, о чëм ты подумала. – Да я уже и не знаю, что о вас троих думать, – отозвалась Мишель, не сдерживая улыбки. Перепалка тем временем продолжалась. Денис, видимо, героически перекрывал доступ к стремянке, всё ещё пытаясь завлечь в разговор явно не желающих что-либо обсуждать солистов. – Где эти двое? – перешла в нападение Катя. – Наверху, – беззаботно изложил Денис. – Лиза и Мишель в одной комнате без нашего присмотра? – ужаснулся Рома и с наигранной решимостью затопал куда-то в сторону. – Пойду скажу актёрам, чтобы срочно эвакуировались из здания. Тут уж Лиза не выдержала и сдавленно прыснула, бросая на Мишель мимолётный взгляд. И расцветшая вдруг на её лице улыбка – сдержанная и смущённая – вселила надежду на хороший исход предстоящего разговора. пубертатная язва это че вообще значит ты где она где вы где Череда сообщений, прорвавшаяся сквозь со скоростью улитки соображающий интернет, заставила несдержанно улыбнуться. Впервые за последние полчаса. Недолгий промежуток, за который Мишель успела оперативно выдернуть Лизу с чердака, коротким путём протащить через все существующие питерские подворотни до унылой автобусной остановки, запихнуть в пришедшую двадцать минут спустя маршрутку и окончательно запутать свою спутницу, внезапно надувшись и демонстративно уткнув взгляд в окно, отложился в памяти неуверенными фальшивыми аккордами, которые в перспективе должны были развиться в долгую, печальную мелодию, что наконец расставит все точки над i. Задумавшись лишь на мгновение, Лиза с беззвучной усмешкой напечатала ответ:

Вы

она предложила у неё поговорить выходная сегодня

пубертатная язва могла бы предупредить эти стервятники мне плешь проели "где лиза, где лиза" я что, про каждую твою санта-барбару знать должен?

Вы

да я сама не понимаю уже, что она хочет(( если меня убьют, завещаю тебе всех своих бывших

пубертатная язва зачем я им у них же вкуса нет

Вы

очень смешно отстань я пошла

Свернув диалог, Лиза убрала почти до нуля разряженный телефон в карман и несмело обернулась на Мишель. Та всё ещё уныло смотрела в окно, пересчитывая бесконечные фонарные столбы. – Если ты будешь выглядеть такой грустной, мне придётся тебя обнять, – проворчала Лиза. – Нам долго ехать? – Нет, – рассеянно отозвалась Мишель, не оборачиваясь. – Минут тридцать. – Ладно... – Лиза с покорностью вздохнула и, поняв, что их серьёзный разговор явно не начнётся в ближайшее время, устремила взгляд в спинку кресла перед собой. Оставшаяся часть дороги прошла в тяжёлом молчании. Салон был практически пуст: помимо них лишь пара-тройка бабушек сплетничали на задних сиденьях. Редкие остановки пустовали. Маршрутка недолго тряслась по ухоженным петербургским улочкам; вскоре выехала на богом забытую окраину. Разбитые дороги с пыльной травой по обочинам, спутанные телеграфные провода, одинокие киоски для местных и заброшенные стройки. Всё это слишком напоминало о детстве. На душе стало как-то тревожно. Лиза не смогла не провести ассоциативный ряд между тусклым пригородным запустением и событиями последних дней. Внутри сейчас тоже было тускло, неспокойно. Мишель с каждой минутой всё больше хмурилась и кусала уже в кровь изодранные губы. А Лиза вдруг подумала, что она определённо поспешила с выводами и что сегодняшний день, наверное, изменит абсолютно всё. Её таинственная спутница подала признаки жизни, лишь когда маршрутка затормозила у покосившегося указателя с потëртым, едва различимым названием станции. Словно очнувшись от сна, Мишель подскочила с места, ухватила задремавшую Лизу за рукав кофты и отнюдь не ласково выпихнула её на улицу. – Идём, – тихо сказала она, как только маршрутка со скрежетом тронулась и исчезла за поворотом. Блестящий взгляд всё ещё был упрямо направлен вперёд. На бесконечные ряды стареньких пятиэтажек. Лиза лишь пару раз задумывалась, где может жить их загадочная барабанщица. Какое-то время она была уверена, что Мишель, как и они с ребятами, кантуется в студенческом общежитии. Потом, додумавшись наконец, что в общаге на барабанах особо не постучишь, – велика вероятность вследствие такой активной творческой деятельности не дожить до рассвета, – решила, что девушка снимает квартирку в какой-нибудь симпатичной новостройке. Ей, всегда такой эффектной и уверенной в себе, казались под стать уходящие в небо, блестящие на солнце многоэтажки. Одним словом, она ожидала чего угодно, но только не печальную, потрескавшуюся хрущёвку, глазеющую на жителей неприветливыми, чёрными окнами. Дом терялся в лабиринте пустынных, холодных дворов. Старые детские площадки со скрипящими качелями, усыпанные бесконечными окурками тротуары, нецензурные надписи на стенах и крайне тоскливый контингент местных: либо приезжие рабочие, либо одинокие старички, выживающие лишь на свою пенсию, либо те самые «неблагополучные семьи». Беспризорные дети с грязными палками наперевес пролетали сквозь принадлежащие им одним дворы, залезали на крыши гаражей, со звоном колотили своими орудиями по прутьям заборов, что-то гоготали и пугающе-враждебно оглядывали идущих вдоль дома девушек, сошедших будто из другого мира. – Миш, что за притон? – уже с лёгким волнением поинтересовалась Лиза. – Место, достойное девушки, которая дорого выглядит, – съязвила Мишель, всё ещё на свою спутницу не глядя и размеренно подступая к тяжёлой подъездной двери. – И не надо меня так называть. С этими словами она уверенно ввела на домофоне код, и панелька с тихим писком впустила пришедших внутрь. Квартирка Мишель, ютящаяся на четвёртом этаже, встретила прохладной темнотой и знакомым вишнёвым ароматом. Было приятно из затхлого подъезда перенестись в этот уютный, таинственный мирок. Мишель наскоро сбросила свои неизменные чёрные сапожки, оставила джинсовку на крючке и жестом пригласила Лизу войти. Было тихо и загадочно. А ещё как-то по-домашнему спокойно, пускай лёгкое волнение до сих пор не отпускало. – Тебе подходит, – ляпнула Лиза первое, что пришло в голову. – Подъезд, в котором воняет кошками и сигаретами? – с усмешкой осведомилась Мишель. – Не вредничай, – тут Лиза вспомнила, что она, вообще-то, обижена, и строго сложила руки на груди. – Ну? – Давай присядем, – с тихим вздохом предложила Мишель и прошла в крошечную спаленку, расположенную впритык с коридором. Внутри было тесновато, но всё так же уютно. Светлые стены отражали сгустившиеся сумерки, у окна отдыхала старенькая барабанная установка, небольшой письменный стол был завален стопками каких-то книг, тетрадей, листочков и погрызанных ручек, прижатую к стенке кровать украшало мягкое покрывало. – Будешь исповедоваться? – хмыкнула Лиза, с интересом осматривая нехитрый интерьер. – Да, – Мишель вдруг силком подтянула её к кровати и усадила лицом к двери. А сама резво расположилась противоположно, отвернувшись к окну. Лиза ощутила на своей спине прикосновение чужих лопаток. По телу рассыпались колючие мурашки. – Что ты делаешь? – абсолютно потерянно спросила она. – Давай не будем вести эти тупые сентиментальные разговоры, смотреть в слезящиеся глаза, обжиматься, хорошо? – прагматично предложила Мишель. – Согласна, скучно, – Лиза иронически хмыкнула. – Лучше посидим спина к спине, как грешник и монахиня. – Ой, замолчи, – судя по всему, Мишель в своей манере закатила глаза. Некоторое время молчала. Затем покорно вздохнула и заговорила: – Ладно. Лиз, прежде чем я всё расскажу, тебе нужно понять... что ничего не происходит просто так. Поверь, я не мазохистка. Ежедневно выслушивать предложения куда-нибудь прокатиться, возвращаться домой в два часа ночи и завтракать кофе, перемешанным с энергетиком, мне за последние месяцы изрядно осточертело. Но раз я это делаю и раз я пришла к вам, значит, у меня должна быть на это веская причина, правильно? – Правильно, – решила не спорить Лиза. – Ну... в общем, – Мишель страдальчески вздохнула. Снова затихла, словно не в силах решиться отрыть правду. А потом вдруг затараторила торопливо и прерывисто, путаясь в словах и время от времени заикаясь: – Я, на самом деле, родом не из самого Питера, а из пригорода. Нас в семье пятеро; я самая старшая. Ещё сестра шестнадцатилетняя и трое мальчишек мелких. Разумеется, я с детства и нянька, и училка, и тяжёлая рабочая сила. Мишель грустно усмехнулась и, не дав Лизе хоть как-то среагировать, продолжила неожиданно слабым, мелко дрожащим голосом: – Всё по обычному сценарию, если честно. Когда младший родился, отец ушёл. Маме одной, конечно, тяжело нас было тянуть. Я поэтому с тринадцати лет на улицах играю, чтобы хоть как-то ей помочь, – она вновь прервалась, беспокойно ёрзая на месте. А Лизе с каждым словом становилось всё страшнее. Завязка разговора уже навеяла мглистую тревогу, а душа чувствовала, что кульминация ещё впереди. – У нас эта установка – семейная реликвия, – продолжила Мишель, выдержав долгую паузу. – Советская ещё, от деда досталась. Я сама научилась, сама на люди вышла. Ставила себе минусовки на колонке и стучала рублей на пятьсот в день. Это, конечно, ни о чем, но я хотя бы могла сама себя обеспечить; а маме и оттого было легче. – Мишель, ты... – Лиза хотела пролепетать банальные слова поддержки и тут же извиниться за своё свинское поведение, но Мишель её прервала. – Подожди, – попросила она тихонько и судорожно вздохнула. – Это ещё не всё. И снова замолчала. А Лиза на расстоянии ощутила, как холодеют чужие руки. Сердце забилось часто-часто. – Два года назад... – заговорила наконец Мишель едва слышно, – сестре диагностировали какую-то хрень... Короче, это с сердцем связано. Ей нужно делать операцию, иначе она... – тут девушка словно подавилась воздухом и на несколько мгновений прервалась. – Иначе она может либо умереть, либо всю жизнь питаться таблетками и кантоваться по больницам... И снова Лиза ужасно захотела что-то ответить, но неожиданно вцепившаяся в сердце боль перекрыла ей дыхательные пути. До крови укусив свою щёку, она замерла, как каменное изваяние, и уставилась в стенку угрюмого шкафа. Очень долго за её спиной слышалось лишь прерывистое дыхание. Мишель явно собирала в кулак последние усилия, чтобы довести свой рассказ до конца. От волнения она вновь протянула руку к своему уху, до покраснения сжимая бледную мочку. – Мне поэтому, – заговорила наконец девушка совсем тихо, – пришлось всё привычное оставить позади. Я понимала, что в нашем городе заработать такие деньги невозможно, даже если каждый день с утра до вечера торчать на центральной площади. Мне было очень тяжело принять это решение... Но чуть меньше года назад, как только восемнадцать исполнилось, я собрала вещи и рванула в Питер. Сначала тоже хотела выходить на улицы, но у вас здесь слишком большая морока с лицензиями, да и времени это занимало бы очень много. Поэтому я ушла в каверы в сети и совместила их с двумя подработками. Вкупе это приносит хоть что-то существенное. Мишель в который раз резко прервалась и шумно втянула носом воздух, как-то неосознанно придвигаясь ближе, практически вплотную прижимаясь спиной к спине. Лиза же несмело повернула голову, словно надеясь перехватить чужой взгляд. Но Мишель всё ещё не решалась отвести глаз от окна, в которое беспрерывным потоком заливалась ночная мгла. В октябре темнело рано. И на душе сейчас тоже было темно и холодно, прямо как в беспросветном, необъятном небе. – Я знаю, что я поступаю с вами ужасно несправедливо, – вдруг вырвалось у Мишель почти со слезами в голосе. – Но победа на этом фестивале – возможно, наш последний шанс. Лиз, она мне не просто какая-то родственница, она мой самый близкий человек! И она ещё совсем маленькая, у неё вся жизнь впереди... Думаешь, идя к вам, я полагала, что есть какие-то гарантии? Что именно вы станете победителями? Нет, это просто было отчаяние! За последние месяцы я так измучилась на этих нескончаемых, унизительных подработках, что уже готова была сдаться и вернуться домой... А тут, словно провидение, случайно наткнулась на ваше объявление по поиску барабанщика. Почитала про вас, узнала, что вы собираетесь идти на конкурс, и, не раздумывая ни секунды, написала Роме. Лиз, место в группе – это последнее, что удерживает меня здесь. Моя последняя надежда... На финальной фразе её голос всё же болезненно задрожал. А Лиза подумала, что она, наверное, – самый ужасный человек в этом мире. От открывшейся правды внутри что-то с грохотом рассыпалось на миллионы осколков. Она в целом никогда не была равнодушна к чужой боли. Но сейчас сочувствие отчего-то ощущалось особенно остро; слова Мишель клинками врезались меж рёбер, прохладной влагой закрались под веки. И в этот момент под окнами, посреди пустынного двора, разлилось что-то старинное, робко-мелодичное, до боли родное. Простой квадрат гитарных аккордов, сотни раз рождающихся из-под Лизиных пальцев. Видимо, на улицу высыпала нетрезвая, потерянная молодёжь, топящая свои переживания в бессмертных песнях. Синхронизация музыки с душевным состоянием человека всегда оставалась для Лизы неразгаданной тайной. Но сегодняшний вечер заставил её в очередной раз убедиться в существовании этой неподвластной разуму связи. Зазвучавшие из колонки строки, которым тут же начал вторить хор рассеянных голосов, не только заполнили сердце невыносимо подходящим аккомпанементом, но и разом изменили тон разговора. – Крыши домов дрожат под тяжестью дней, Небесный пастух пасет облака... Мишель словно обмерла. Чуть-чуть наклонила голову вперёд, кусая губы и продолжая щипать своё ухо, и, кажется, даже дышать перестала. А Лиза, выйдя наконец из оцепенения, осторожно, медленно, будто боясь спугнуть ранимую, так неожиданно открывшуюся ей душу, развернулась и несмело протянула руку вперёд. Коснулась мелко дрожащей ладони, прижатой к виску, проверяя границы дозволенного, и ласково, невесомо опустила подбородок на открытое плечо. И Мишель крупно вздрогнула и вдруг прерывисто всхлипнула, машинально зажимая рот свободной рукой и крепко-накрепко зажмуривая глаза, из которых непрерывным потоком брызнули слезы. – Город стреляет в ночь дробью огней. Но ночь сильней. Её власть велика... – Ну, тише, – прошептала Лиза, всё так же аккуратно подтягивая её ближе к себе и сгребая в охапку. Мишель ещё несколько раз вздрогнула, – то ли от неожиданно близкого контакта, то ли в попытках сдержать рыдания, – всё ещё наотрез отказываясь поворачиваться к Лизе лицом, но всё же доверчиво тая в желанных объятиях. Слезы по её щекам катились градом. Холодные, как льдинки. Они капали Лизе на ладони, рассыпая по коже мурашки, били в самое сердце, растапливая сковавший его иней. Впервые Лиза видела Мишель без её неизменной маски; видела её настоящую: ранимую, нежную и совершенно обессиленную. Хрупкую девочку, на плечи которой так несвоевременно обрушился неподъёмный груз жизненных испытаний. – Тем, кто ложится спать, – Спокойного сна. Спокойная ночь. Как бы Мишель ни пыталась это отрицать, но она чертовски нуждалась в том, чтобы кто-то просто был рядом. Ей, давно уже потерявшейся в усталости и тревоге, ужасно не хватало этих неловких объятий, банальных слов поддержки и возможности простодушно выговориться. В какой-то момент она даже поймала себя на соображении, что всё происходящее зиждется далеко не только на желании помириться – ещё и на снедающей её слабости. Изнеможение и потребность хоть на секунду ощутить забытую ласку подтолкнули её к этому разговору, заставили открыть то, о чем она по приезде в город своей мечты поклялась молчать. Но думать о своих принципах в такой момент было невозможно. От сердца мало-помалу отлегало. Слезы по крупицам выносили с собой боль, Лиза с необыкновенной нежностью согревала её в объятиях, ничего не требуя, не ожидая никаких подробностей, не приставая с вопросами и давая ей время выплакаться, а разливающаяся за окнами песня до краёв заполняла опустевшую душу чувствами. – Тем, кто ложится спать, – Спокойного сна. Спокойная ночь. – Прости меня... – прошептала наконец Лиза, кладя два тихих слова на бессмертную музыку. – Это ты прости, – выговорила Мишель сквозь слезы, проводя ладонью по блестящим щекам и вдруг осторожно разворачиваясь в объятиях. Впервые Лиза видела её глаза так близко. Две бездонные пропасти, наполненные солью и виной. Даже в залитой сумраком комнате они таинственно мерцали, словно отражая в себе солнце. – Я ждал это время, и вот это время пришло. Те, кто молчал, перестали молчать... – За что? – Лиза невыносимо тепло улыбнулась, проводя пальцами по прохладным русым волосам и нежно закладывая за ухо непослушную прядь. – Когда я сказала, что мне не нужно... – Мишель обессиленно опустила взгляд. – В общем... это неправда. Просто я должна буду вернуться домой. Я там необходима. И ты просто не представляешь, как мне плохо от этого... Потому что я вынуждена выбирать между своей семьёй и жизнью, которую я ощущаю, лишь находясь с вами... Она снова всхлипнула, а сердце Лизы совершило очередной кульбит, застревая где-то в горле. – Те, кому нечего ждать, садятся в седло. Их не догнать, уже не догнать. – Миш... – мягко проговорила она, но Мишель вновь перебила. – Вы мне стали так дороги... – неожиданно призналась она, прижимая ладонь к слезящимся глазам. – Вы такие искренние, добрые... От вас просто исходит любовь ко всему вокруг, и ей невозможно не заразиться... Мне так легко с вами... Кажется, я впервые с приезда в этот город могу улыбаться без притворства, обнимать без брезгливости, играть от всей души и забывать о переживаниях... Я только благодаря вам не позволяю себе опустить руки... И вы правда не заслуживаете того, как я с вами поступаю... И она снова расплакалась, невольно опуская голову на чужое плечо и растворяясь в объятиях. – Тем, кто ложится спать, – Спокойного сна. Спокойная ночь. – Мы тоже тебя полюбили, Миш... – тихо отозвалась Лиза, мягко гладя её по голове. – И ради тебя мы будем вырывать победу зубами. – Лиз, пожалуйста, не говори никому... – попросила Мишель, с боем сдаваясь и наконец обнимая в ответ. Несмело, дрожащими руками, всё ещё не открывая глаз, но обнимая. – Не скажу, – пообещала Лиза, замолкая и неосознанно проговаривая про себя родные строки. Тут нестройное пение прервал вопль какой-то рассерженной бабушки, не способной стерпеть подобное безобразие под окнами собственного дома. – Соседи приходят, им слышится стук копыт. Мешают уснуть, тревожат их сон. В ответ на праведный гнев надзирательницы за порядком подростки заголосили ещё пронзительнее. И Мишель даже слабо усмехнулась. – По азарту сравнимы с вами, – пояснила она, словно пытаясь по привычке зашутить свои слезы. – Миш... – ласково протянула Лиза, с мягким усилием поднимая её за подбородок и заставляя посмотреть на себя. Чуть-чуть помолчала и спросила обеспокоенно: – Сколько у вас времени? И Мишель тут же перестала улыбаться. Лишь коротко вздохнула, откровенно глядя в глаза. – В течение года надо оперировать, – призналась она, поджимая губы и изо всех стараясь не разреветься снова. – Потом будет слишком опасно. – И сколько вам нужно? – с опасением уточнила Лиза. – Большую часть уже собрали, – отозвалась Мишель, опуская взгляд. – Осталось... около двухсот тысяч. Лиза не сумела найти слов. Тяжело вздохнула и приложила руку к внезапно разболевшейся голове. У неё, уже три года существующей на стипендии и заработке с уличных выступлений студентки, такая сумма просто не укладывалась в голове. – Те, кому нечего ждать, отправляются в путь. Те, кто спасён. Те, кто спасён. – Если бы у меня был выигрыш с фестиваля, я смогла бы собрать оставшееся за три-четыре месяца, – добавила Мишель тихо-тихо. – Чем больше мы тянем, тем большей опасности подвергаем мою сестрёнку. И я просто... я не знаю, что мне делать... Она снова сдавленно всхлипнула и невольно сжалась в комочек, прикрывая глаза. Лиза же осторожно обвила руками вздрагивающие плечи и уткнулась носом в мягкую макушку, беззвучно проговаривая финальные строки. – Тем, кто ложится спать, – Спокойного сна. Как бы плохо Мишель ни было, жалкие остатки чувства собственного достоинства ни коем образом не позволили бы ей и дальше заливаться слезами в объятиях малознакомой девушки, успевшей за последние две недели изрядно истрепать ей нервы. Поэтому, порыдав ещё некоторое время, она мягко вырвалась из чужих рук, с обессиленым вздохом улеглась на спину и уставилась в потолок. А Лиза, не дожидаясь приглашения, расположилась рядышком, сжимая в своей ладони чужую; холодную и хрупкую, как стекло. Песня снаружи постепенно угасла. После нескольких угроз вызвать полицию, раздавшихся с нижних этажей, подростки с ворчанием мигрировали в другие дворы, населённые, видимо, более стрессоустойчивыми жильцами, и пространство погрузилось в тишину. – Прости меня, – в десятый раз попросила Лиза, поворачивая голову и почти соприкасаясь кончиком носа с прохладной щекой. – Я такая идиотка. – Да, есть немного, – Мишель со слабой улыбкой взглянула в глаза напротив. – Я не лучше. – Нет, ты просто разбита, – Лиза крепче сжала её руку. – Под угрозой жизнь дорогого тебе человека. Каждый из нас в такой ситуации был бы готов пойти на всё. – Но ведь и вы разбиты, – тихонько проговорила Мишель. – Ты сама говорила. – Это уже в прошлом. А тебе поддержка нужна прямо сейчас, – Лиза тепло улыбнулась. – Расскажи, – шепнула Мишель, с очаровательной наивностью хлопая ресницами. – Мне неловко. – Хочешь, чтобы и мне стало? – Лиза перевела взгляд на бледный потолок. От зрительного контакта заплетался язык. – Ну да, – утвердила Мишель, легонько встряхивая её ладонь. – Невыносимая, – резюмировала Лиза, тихонько выдыхая. Настала её очередь раскрывать зажившие раны. – Да я шучу. Ты не обязана отчитываться, – на всякий случай добавила Мишель. – Ну уж нет. Слушай теперь, – хмыкнула Лиза. Помолчала некоторое время и наконец отважилась: – Мы, наверное, выросли не в самом лучшем месте, не в самое лучшее время... Каждый пережил что-то своё, но в чём-то наши истории и сходятся. Она выдержала недолгую паузу. Как-то машинально погладила большим пальцем чужие костяшки. И заговорила с грустной улыбкой в глазах: – Катя с Ромкой у нас жертвы родительской эксплуатации. Ты, наверное, успела заметить, какие они идеалисты. Работяги, отличники, ко всему подходят серьёзно и основательно. Герои Советского Союза, короче, – усмехнулась она. И продолжила с печальной мягкостью: – От ребят всю жизнь требовали прыгнуть выше головы, и эти завышенные стремления, быть может, никогда из них не выйдут. – Понимаю, – Мишель вздохнула. – Меня тоже за учёбу дрючили. – Там не только за учёбу было, – Лиза досадливо закусила губу. – Катю терроризировали ещё и в музыке. Она всегда хотела петь, а её заставляли играть на скрипке. Каждый день по несколько часов. У неё никогда не было друзей. Пока её одноклассницы учились, отрывались и бегали на первые свидания, она, как проклятая, истязала эту скрипку. – Лиза вздохнула. – У неё до сих пор загрубевшие пальцы на левой руке. Некоторые шрамы не затягиваются. – Чего-то такого я и ожидала, если честно, – отозвалась Мишель. – Рома как-то сказал, что с её техникой можно идти на эстраду, но душа её принадлежит питерским улицам. – Так и есть, – Лиза тепло улыбнулась. – На улицах ведь свобода. Никто не ограничивает, не пытается к чему-то принудить. Только с нами она стала по-настоящему счастливой. – Это заметно, – Мишель на несколько секунд затихла, переваривая неожиданное откровение. А потом, опомнившись, осторожно спросила: – Ну... а ты? И твой дружок, распространитель позитива? – С нами всё проще, – Лиза всё с той же безмятежной улыбкой повела плечом. – Никакого психологического насилия. Просто лупили за всё и за ничего. И снова повисла тишина. Мишель, обеспокоенно нахмурив брови, повернула голову, надеясь встретить янтарный взгляд. Но теперь уже Лиза упрямо отводила глаза. Сосредоточенно изучала трещинки на потолке, а расцветшая было лёгкость постепенно угасала на её лице. – Кто? – тихонько спросила Мишель, в свою очередь невесомо касаясь жёстких подушечек шустрых музыкальных пальцев. Лиза от этого неуловимого прикосновения даже мелко вздрогнула. – Все, кому не лень, – призналась она без особого усилия. – Родственники, одноклассники, соседские ребята... Она вдруг резко прервалась, что-то обдумывая. Лишь несколько секунд спустя пробормотала рассеянно: – Меня это давно не трогает... Скорее пугает поверье, что дети вырастают копиями своих родителей. Но мы непохожи на них... Это и радует, и ставит в тупик... Я вот, например, просто недоумеваю, как Денис со своим не выходящим из запоя отцом сам козлом не вырос. Ведь если с рождения не знаешь нормальной жизни... как вообще можно повзрослеть и стать добрым человеком? – У вас получилось, – Мишель мягко улыбнулась, неосознанно придвигаясь ещё ближе; практически вплотную. – А вдруг нет? – Лиза нервно заëрзала на месте, сжимая чужую ладонь до хруста костей. – Вдруг черты наших родителей ещё в нас проявятся? Я, наверное, боюсь этого больше всего. – Лиз, – с теплотой протянула Мишель. – Я не верю, что кто-то из вас может обидеть беззащитного ребёнка, слышишь? – Я тоже в это не верю, – Лиза поджала губы. – Но страх остаётся. Ведь все мы именно поэтому нормальным отношениям предпочитаем черт знает что. Боимся, что в своих семьях повторим истории нашего детства. – Лучше быть одному, чем причинять боль своим близким? – тихо-тихо спросила Мишель. А Лиза вдруг повернула голову, смело встречаясь с сапфировым взглядом. – Получается, так... – почти прошептала она. И добавила с грустной улыбкой: – Пускай втроём мы неразлучная троица, а вчетвером – нерушимый квартет, мы с самого начала как-то неосознанно поделились на пары. Знаешь, двое задавленных морально и двое задавленных физически. В совокупности получается рассадник детских травм. – Я как будто не вписываюсь, – Мишель снисходительно улыбнулась. – Ми-иш, – в сотый раз за последние пару часов протянула Лиза, начисто позабыв о просьбе Мишель не называть её так. Да Мишель, кажется, и сама об этом забыла. – Не говори ерунды. Мы ведь не случайный набор ни чем не связанных между собой субъектов. Мы – команда. И ты – её неотъемлемая часть. Иначе говоря, наша группа – это единый организм. Вот смотри: Катя с Ромой, соловьи наши певчие, – лёгкие этого организма. Музыка дышит их голосами. Мы с Денисом – скелет. Потому что как без гитар? Основа основ! Ну, а ты – наше сердце, задающее ритм нашей жизни. И мы без тебя невозможны. – Ой, ну не подлизывайся, – Мишель сдавленно хихикнула, изо всех сил стараясь не покраснеть. – Ладно, со скелетом, лёгкими и сердцем всё ясно. А остальное где? – А остальное пропито, – фыркнула Лиза. Мишель не выдержала и сдержанно прыснула. – Остальное – наши зрители. Мы невозможны не только друг без друга, но ещё и без них. И снова Лиза в одно мгновение тон разговора меняет, серьёзно в глаза смотрит и практически шепчет, крепко сжимая чужую ладонь: – А потому мы имеем все шансы на победу. Там нет судей, оценивающих технику. Есть лишь голосование толпы, которую необходимо взорвать своим выступлением. И мы это сделаем. Ради тебя. Просто позволь нам быть рядом. Пожалуйста. И мы тебя в беде не оставим. И Мишель впервые верит. Верит красивым словам и искрящемуся в темноте взгляду, трепетным прикосновениям и не менее трепетным чувствам, расплескавшимся по стенкам души. Впервые за все проведённые в этом городе месяцы верит, что грядущая ночь будет спокойной. .