Via creatores

.

Мечтай так, как будто будешь жить вечно. Живи так, как будто завтра умрёшь. Виктор Цой.

Следующие дни пролетели ещё стремительнее. И с каждым часом волнительное предвкушение всё больше захватывало неразлучную музыкальную компанию. Приготовленная песня была услышана стенами театра десятки раз и настолько въелась в сознание, что ребята уже запросто смогли бы отыграть её с закрытыми глазами и с зажатыми ушами. Настрой у всех был воинственный. Пускай их главным стремлением всё ещё оставался шанс показать себя и завоевать сердца слушателей, теперь Via Creatores ещё и решительно начали рваться к победе. Ночь перед выступлением была долгой и даже несколько беспокойной. Лиза, на которую ни с того ни с сего вдруг напала страшная бессонница, уже около часа вертелась в кровати да слушала, как через три метра от неё вертится Катя. Глаза упрямо отказывались закрываться. В голове стоял назойливый шум. – Шаманка, – не выдержала Лиза наконец. – Спишь? – Сплю, – немедленно откликнулась Катя, на всякий случай переставая скрипеть старыми досками. – Хорош кувыркаться. Иди сюда, – позвала Лиза, демонстративно отодвигаясь к стенке и хлопая по покрывалу рядом с собой. Катя какое-то время не подавала признаков жизни, но потом всё же скатилась со своей постели, в два шага пересекла комнату и проворно забралась под чужое одеяло, устраивая голову на Лизином плече. – Мне кажется, я слова забыла, – с ужасом в голосе зашептала она. – Не нагнетай! – зашипела Лиза и легонько стукнула её по руке. – Мы справимся. – Напомни, мы идём за победой или просто потусоваться? – продолжила лепетать Катя. – Шаманка, – сурово проговорила Лиза. – Мы идём, чтобы встать на среднюю ступень пьедестала. И потусоваться тоже. Всё будет круто. Мы же так мечтали об этом. Помнишь, как мы радовались, когда нам пришло приглашение? Ты, между прочим, громче всех визжала. – Да, – кивнула Катя, нервно закусывая губу. – А когда эта мечта подкралась так близко... стало страшно. – Слушай, я тоже переживаю, – призналась Лиза. – Но если мы сейчас растеряемся, нам точно ничего не светит. Мы должны почувствовать себя в своей стихии. Представить, будто мы стоим на своём местечке у стены Эрмитажа, что нас окружают наши постоянники. Ведь на улицах мы давно уже не волнуемся. Мы просто играем всем сердцем, и это зажигает слушателей. Нужно всего лишь сделать то же самое на сцене. – Всего лишь перед толпой в несколько тысяч человек, – Катя панически хихикнула. – Так, хватит, – Лиза с улыбкой сжала её руку. – И это на полном серьёзе говорит человек, который с четырёх лет на публике? Брось, если кто-то и провалится, то точно не ты. – Ладно-ладно, никто не провалится, – с обречённой усмешкой сдалась Катя, тихонько вздыхая. – Всё будет хорошо, – пообещала Лиза и потрепала подругу по волосам. – А у нас... всё будет хорошо? – проговорила вдруг Катя едва слышно. – В смысле? – растерянно переспросила Лиза. – Всё так быстро закрутилось... У всех нас, – Катя нервно заëрзала на месте, крепче сжимая чужую руку. – И не станет ли это камнем преткновения?.. – Не станет, – Лиза покачала головой. – Я уверена. Кать, я понимаю... Серьёзные чувства – это страшно. Крутить шашни, когда вы все в одной лодке, – страшно. Оставлять нашего лучшего друга за пределами этих интрижек – страшно. А ещё страшнее, что неожиданно свалившееся на голову счастье так же неожиданно кончится. Ведь у нас с тобой подолгу не бывает, – она иронически усмехнулась. – Но... слушай, даже если что-то пойдёт не по плану... мы ведь не из тех, кто расстаётся врагами. Наша компания не распадётся. – Будем продолжать работать вместе и делать вид, что ничего не произошло? – пробормотала Катя. – Так, ну хватит! – воскликнула Лиза. – Чего ты заведомо крест на нас ставишь, ведьма? Всё будет хорошо. – Да не знаю. Просто это всё в новинку, – Катя расслабленно улыбнулась. – А ещё я подумала, что мы именно поэтому столько бегали друг от друга. Ну, или я от него. Попросту боялась разрушить компанию. Ты же знаешь, что я с первой встречи... Она смущённо хихикнула. – О да, это я знаю, – фыркнула Лиза. – Короче, хватит ныть. Тебе и так замуж пора. – Ты совсем?! – Катя с возмущённым смехом стукнула её по плечу. – Не смей произносить это слово! – Да всё-всё, не бей, – взмолилась Лиза, смахивая набежавшие от смеха слезинки. – Лучше расскажи, как там у вас, – потребовала Катя. – А то я тебя в последнее время в лучшем случае по утрам и с покусанной шеей встречаю, – выразительный взгляд. – Всё очень мило, – с усмешкой откликнулась девушка. – Это не мило, Лиза, – заявила Шаманка, хихикая себе под нос. – По твоей спине словно прошлись бензопилой. – Боюсь, я вынуждена прокомментировать царапины на шее Прокофьева, которые он абсолютно не умеет прятать, – с выразительной усмешкой протянула Лиза и тут же получила очередной пинок в плечо. – Лучше царапины, чем следы от зубов, – с наигранной суровостью проворчала Шаманка. – Зато после она, как котёнок, – проинформировала Лиза. – Так, всё, я уже жалею, что спросила, – Катя наконец перестала дуться и сдавленно рассмеялась. – Лиз, ты же сама понимаешь, что ваш тандем – это угроза всему человечеству. – Ну да, – согласилась Лиза, ясно давая понять, что они с Мишель сошлись исключительно с целью уничтожить галактику. – Дурдом, – Катя тихонько прыснула и наконец сонно зевнула. – Давай на боковую. Завтра важный день. – Шаманка, бога ради, свали, – Лиза с измученной усмешкой пнула её в плечо. – Мы впервые ввязались в адекватные отношения и серьёзно будем спать в одной кровати? – Ну мы никому не скажем, – промурлыкала Катя, приличия ради переворачиваясь на другой бок. Лиза лишь вздохнула, счастливо улыбаясь, обняла подругу за плечо и расслабленно прикрыла глаза. За секунду до провала в глубокий, спокойный сон обе поняли, что страх их как-то сам собой растворился в доверии. Следующее утро было суетным. Мишель, как и всегда, почти полностью свободная по субботам, с утра пораньше подкралась к дверям общежития и тут же была перехвачена вышедшими ей навстречу Лизой и Катей. А в комнате начались приготовления. Сначала Катя с Мишель целый час щебетали перед зеркалом, пытаясь покрасивее друг друга накрасить. Бедной Лизе, которая наотрез отказалась от «дополнительных вмешательств в свою естественную красоту», вытерпеть восторженный девичий лепет было непросто. – Вы закончили? – уныло поинтересовалась она, когда подруги наконец слезли с Катиной кровати и завозились возле шкафа, в котором прятались их концертные костюмы. – Всё только начинается, свет очей моих, – пропела Катя, вытаскивая наружу три одинаковых лёгких белых платья, позаимствованных у театра. – Лиза, ты готова? Лиза в ответ лишь измученно застонала и демонстративно накрыла лицо подушкой. Ребятам пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить её надеть «девчачье шмотьё». И хоть после долгих конструктивных уговоров Ромы, бесконечного потока комплиментов Мишель и традиционного шантажа Кати и Дениса Лиза вынуждена была сдаться, от одной мысли о платье у неё всё ещё дёргался глаз. – Давай-давай, – Мишель с улыбкой приземлилась рядом с ней и легонько похлопала ладонью по подушке. – А то я сейчас сама тебя раздену. – Раздень, – охотно согласилась Лиза, принимая сидячее положение и вытягивая руки вверх. – Только через мой труп! – донёсся комментарий от Шаманки, которая уже оперативно переодевалась, спрятавшись за дверью шкафа. – Это тоже можно устроить, – напомнила Лиза и покорно вздохнула, цепляясь за края футболки. – Ладно. Давай, пока я готова. А пять минут спустя она стояла перед зеркалом и уже всерьёз подумывала отказаться выходить на сцену. Катя с Мишель, не умолкая ни на секунду, скакали по комнате, как два новогодних ангелочка: сияющие, нежные и воздушные. Лизе же казалось, что нет в этом мире ничего более несовместимого, чем её фигура и лёгкое белое платьице с открытыми плечами и струящейся юбкой чуть ниже колена. – Лиз! Хватит страдать, – Мишель с улыбкой до ушей подскочила к девушке, обнимая её со спины и мимолётно целуя в щёку. – Я выгляжу, как дура, – проворчала Лиза, нервно одëргивая края юбки. – Ты красавица, – возразила Мишель, медлительно проводя пальцами по прохладным татуировкам на ключицах. – Я бы тебя... – Девочки, я, вообще-то, здесь! – с негодованием напомнила Катя. Мишель тихонько хихикнула и расслабленно устроила подбородок на чужом плече. – Провал, – резюмировала Лиза, разворачиваясь в объятиях и устраивая ладони на пылающих от волнения щеках. – Лиз, забей, мы всё равно никому не нужны. Все смотрят на солистов, – Мишель рассмеялась, откидывая голову. – Так что, надеюсь, Ромка причешется. И в этот момент за дверью послышались знакомые крадущиеся шаги. А следом и деликатный стук в дверь. – По голове себе постучи! – не удержалась Лиза. – Я вхожу! – объявил голос из коридора. – Господи. Спрячьте меня, – Лиза с обречённым вздохом укрылась за спиной Мишель за секунду до того, как дверь в комнату со скрипом распахнулась. – Ну как я вам? – вместо приветствия поинтересовался Денис, с совершенно нахальной улыбкой облакачиваясь о дверной косяк. Их с Ромой особенно наряжать никто не собирался: директор театра просто одолжил ребятам две лёгкие белые рубашки да две пары белых брюк. – Как жигало, – прокомментировала Лиза, выглядывая из-за плеча Мишель. Катя выразительно прыснула с другого конца комнаты. – Ты в платье? – Денис с изумлением захлопал глазами. – Подожди, ты что, девочка что ли? – Помолчите уже, – примирительно взмолилась Мишель. – Вы оба неотразимы. – Цирковой медведь в трусах и то сексуальнее, чем он, – фыркнула Лиза, демонстративно поворачиваясь к другу спиной. – Мишель, я тебе искренне соболезную, – резюмировал Денис и подошёл к суетящейся у своей тумбочки Кате. – Шаманка, где вторая часть наших костюмов? – Роме вчера дала, – рассеянно откликнулась Катя, продолжая что-то выискивать в ящике. – Очень рад за тебя, – Денис с пониманием дела кивнул головой. – А костюмы-то где? Лиза с Мишель одновременно расхохотались, заваливаясь друг на друга и жмуря слезящиеся от смеха глаза. – Да ты... – зашипела Катя и швырнула в друга подвернувшейся под руку тетрадкой. – В театре висят, говорю! Или ты собрался, как сектант, по улице в этой тряпке идти? – Хуже не будет, – вставила Лиза и снова звонко рассмеялась. – Так, хватит галдеть! – замахал руками Денис. – Опаздываем. Прокофьев сейчас по мозгам ездить начнёт. – Да всё, всё, – Мишель со счастливой улыбкой подлетела к порогу комнаты, запрыгивая в неизменные чёрные сапожки и накидывая на плечи джинсовку. Остальные, побросав в рюкзаки самое необходимое, с готовностью последовали за ней. Тот временной промежуток, в который ребята проворно преодолели расстояние от общежития до театра, взвалили на себя инструменты и отправились к метро, чтобы добраться до места выступления, напрочь стёрся из памяти у всех пятерых. От ужаса начало подташнивать. Последний раз они так переживали, наверное, перед своим самым-самым первым уличным концертом. Фестиваль проходил на окраине города. Практически на каком-то заброшенном пустыре, посреди которого, очевидно, ещё в прошлом веке была сооружена внушительных размеров сцена. Первые зрители уже постепенно стекали к месту действия, возбуждённо гомонили и фотографировали всё подряд. – Смерть, – прошептала Лиза, пока друзья со скоростью улиток продвигались к пункту регистрации команд. – Чего они так пялятся на нас? – поддержал её Денис с совершенно панической интонацией в голосе. – Твои четырнадцатилетние фанатки ждут не дождутся, когда ты уже выйдешь на сцену, – со скучающим видом пояснила Катя, пролистывая комментарии под последним постом их телеграмм-канала. – Угрожают раздеться и кидаться в тебя своими футболками. Так что будь готов ко всему. – Клеймо красавчика с гитарой порой так мешает жить, – поддела друга Лиза. – Даже не представляете, насколько, – с печальным вздохом отозвался Денис. Ребята дружно рассмеялись. От сердца даже немного отлегло. За кулисами началась ещё большая суета. Пройдя многоэтапную регистрацию и оставив на крючках верхнюю одежду, друзья облачились в длинные чёрные плащи, также позаимствованные в театре. – Только косы не хватает, – иронически заметила Катя, придирчиво осматривая себя во фронтальной камере мобильного. – Кстати, каким мы номером-то выходим? – Тринадцатым, – мрачно отозвался Рома, машинально глянув на листок с перечнем всех команд и порядком их выхода на сцену, который специально для артистов прилепили к одной из старых балок. – Кто бы сомневался, – проворчала Лиза, плотнее запахивая края балахона. – Теперь мы ещё больше похожи на сектантов. – Зато необычно, – со слабым оптимизмом возразил Денис, пытаясь одарить скептическим взглядом одетых в кожаные куртки рокеров и ярко выраженных девчонок, очевидно, собирающихся исполнять каверы на Тейлор Свифт. – Это жалко, а не необычно, – продолжила ворчать Лиза. Мишель, хоть ей и самой от страха ужасно хотелось испариться в воздухе, с тихой усмешкой подступила к Лизе сзади и мягко обняла её за талию. – Зато под плащом не видно юбки, – напомнила она, с улыбкой устраивая подбородок на чужом плече. – Ну, хоть что-то хорошее, – фыркнула Лиза. И добавила на всякий случай: – Я не про плащ, а про твои объятия. – Нет, извините, но этого я сейчас не выдержу, – прошептала Катя, прикладывая руки к щекам. – Прекратите сюсюкаться, а то, богом клянусь, я... Неозвученная угроза потонула в дружном смехе. Несколько истерическом, но все-таки, как и всегда, искреннем и звонком. Однако счастье их не затянулось надолго. Регистрация оставшихся команд и прилив основной массы публики пролетели, как один миг. Ребята не успели и глазом моргнуть, как их пригласили пройти ближе к сцене, на которой уже красовался молодой улыбчивый ведущий, в общих чертах изъясняющий правила сегодняшнего соревнования. Друзья оказались зажаты со всех сторон: другими выступающими, бесконечными инструментами и своим страхом. Из-за импровизированных кулис сцена казалась просто необъятной. А зрители, сотни, тысячи человек, волновались, шумели, хлопали, галдели и гомонили так, что голова шла кругом. Когда крайне экспрессивный ведущий закончил читать свой монолог и пригласил на сцену первую команду, музыкантам очень захотелось куда-нибудь сбежать и забыть этот день как страшный сон. Но они всё же постарались хотя бы не подавать виду и не пасовать перед соперниками, с нервными улыбками переглянулись, бормоча банальные слова поддержки. И выступления полетели одно за другим. Команды выкладывались, толпа гремела восторгом. Сцену то сотрясали каверы на песни бессмертных рок-групп, то согревали атмосферные перепевки Нервов; публика с одинаковым восхищением принимала как взрывного Короля и шута, так и меланхоличную Лану Дель Рей. В этом месте собрались, кажется, все существующие музыкальные направленности и настроения. От контрастов сносило крышу. Уже выступившие с облегчённым смехом возвращались за кулисы, а готовящиеся растерянно вертели головами в трепетном предвкушении. Уличные творцы пришли в сознание, лишь когда на арену поднялась двенадцатая команда. Осознание близости решающей минуты накалило нервы до предела. За последний час музыканты успели всецело убедиться в том, что конкуренты у них серьёзные. Пускай это соперничество и не было пронизано завистью и злобой, а лишь искренностью и взаимным восхищением, – это же музыка, – честолюбивое рвение выделиться так или иначе захватило каждого, смешиваясь с дурацким юношеским страхом. Страх этот достиг апогея, когда яркая песня погасла в оглушительных аплодисментах и очередная компания сбежала со сцены за кулисы. Несчастные ребята, нанятые на фестиваль носильщиками инструментов и аппаратуры, проворно уволокли барабанную установку двенадцатых и с сосредоточенным пыхтением потащили обратно чудо техники, за которое предстояло усесться Мишель. Теперь у них была буквально пара минут. Лиза с Денисом, уже в обнимку с гитарами, Катя с Ромой, нервно сжимающие включённые микрофоны, и Мишель, вертящая в руках барабанные палочки, – каждый в этот момент, наверное, больше всего хотел провалиться сквозь землю. Шли финальные приготовления. Солисты сделали по глотку воды из припасëнных бутылок, неразлучные гитаристы несколько раз ударили ладонями друг о друга, пытаясь удостовериться, что с их руками всё в порядке, а следом все пятеро, гулко выдохнув, встали плотным кругом и оторвали наконец взгляды от земли. – Ну, погнали, – выдохнул Денис и с улыбкой, от которой на душе стало теплее, вытянул руку вперёд. Лиза незамедлительно улыбнулась в ответ и без раздумий положила свою ладонь поверх его. Следом за ними духом воспрянул Рома, накрывая руку Лизы. Приободрившаяся Катя последовала за ними. И, наконец, Мишель, для которой от ужаса словно замедлилось время, робко улыбнулась и решительно устроила ладонь поверх четырёх других. И снова пять сердец застучали в унисон, дружно отбивая уверенное «мы – непобедимая команда». – Давайте всех порвём, – воинственно добавила Лиза и не без лукавства в глазах окинула взглядом следующие в очереди за ними команды. И ребята, с заботой оглядев друг друга, размашисто качнули вспотевшие от страха ладошки и тут же посерьёзнели, перестали улыбаться и медленно, словно завуалированно угрожая своим противникам, натянули на головы чёрные капюшоны. Со сцены послышался рокочущий голос ведущего. Традиционные призывы поприветствовать выступающих и несколько ироническое уточнение касательно юности восходящей на сцену группы. А затем и торжественное: «Встречайте – Via Creatores!» Сердце на мгновение перестаёт биться. Друзья какое-то время нерешительно мнутся за кулисами, а потом, всё же наступая на горло своему страху, неспешно выходят из сумрака. В глаза бьёт свет софитов, а уши закладывает от оглушительных аплодисментов, свиста, визга. Лишь при беглом взгляде на бурлящую у сцены массу каждому из компании ужасно захотелось провалиться сквозь землю. И без того бесчисленные зрители от ужаса преумножились в глазах, заполняя гудящим, волнующимся столпотворением безбрежное пространство до самого горизонта. Возможно, если бы Денис настойчиво не подтолкнул Лизу с Мишель к инструментам, они бы до конца жизни простояли столбом в тени мрачного закулисья. Но дружеский пинок немного отрезвил и даже придал уверенности. Пока Рома с Катей, вцепившись друг в друга, крошечными шажочками продвигались к краю бесконечной сцены, Лиза с Денисом проворно занырнули под ремни гитар, а Мишель на несгибающихся ногах уселась за установку, беря в руки палочки. Разобравшись с инструментами, проверив их звучание и для смелости повертев между пальцами медиаторы, друзья последний раз с тихими усмешками на секунду взялись за руки, сжимая ладони друг друга до хруста костей, готовясь стать одним единым струнным переливом, а следом обернулись на Мишель, ласково улыбаясь из-под мрака капюшонов и одними губами произнося «ты сможешь.» И Мишель им верит. Улыбается в ответ и показательно подкидывает в воздух палочку, уверенно ловя её за другой конец. Солисты, дойдя до своих точек и обменявшись томными взглядами, наконец отлипают друг от друга, Катя семенит вперёд и усаживается на самом краю, отважно свешивая ноги в бездну. Рома же становится в нескольких шагах от неё, наклоняя голову и пряча лицо в тени тёмного одеяния. И в этот момент мир погружается в абсолютное безмолвие. Зрители замолкают в предвкушении, а ребята, не сговариваясь, одновременно прикрывают глаза, концентрируясь на своих ощущениях, до побеления пальцев сжимая грифы гитар, ручки микрофонов, гладкое дерево палочек. Их инструменты вот-вот должны стать продолжением рук, а песня уже так и готовится выплеснуться из глубин сердец. В этот момент ребята ещё слабо себе представляют, чем может окончиться сегодняшнее выступление, и тем не менее, поймав родную музыкальную стихию, вдруг расслабляются и почти перестают трястись. Мгновение спустя страх отступает от расцветающих сердец. Они ещё раз переглядываются, находят веру в чужих глазах, заряжаются на достойное сражение и бесконечно любят: любят музыку, в которой им вскоре предстоит раствориться, любят своих бесконечных слушателей, замерших в трепетном предвкушении, любят друг друга, верят друг в друга, готовят отдать себя целиком друг ради друга. Катя с Ромой оборачиваются и, словно в замедленной съёмке, синхронно кивают головами. Лиза и Денис, в свою очередь, обращают полные надежды взгляды на барабанщицу. Мишель ощущает на себя четыре пары блестящих вдохновением глаз, медленно выдыхает и наконец твёрдо кивает в ответ. Мелко дрожащие руки, крепко сжимающие гладкие палочки, поднимаются вверх, тянутся к самому солнцу. А следом слышатся чёткие, уверенные удары по до предела натянутой мембране. Раз. Два. Три. Четыре. Денис заносит руку над струнами и вступает с осторожной увертюрой. Неспешно, ласково и таинственно отыгрывает начальные аккорды, заставляя толпу трепетно выдохнуть. Первый квадрат тих и неуловим. Второй мягок и лукав. А на третьем голос одной гитары сливается с голосом другой. Лиза заигрывает, по своему обыкновению, смело, но совсем ненавязчиво, ярко, но ничуть не вызывающе, уверенно и в то же время с очаровательным смущением. Оба музыканта моментально вспыхивают искренностью, расслабленно прикрывают глаза и легко топят переживания в дрожании струн. Ведь, чтобы перестать бояться, им достаточно просто слышать друг друга. И Мишель наконец бесстрашно вступает со своей партией. В пространстве растекается чарующий зов самого большого барабана; загадочный и глубокий, ещё не нашедший своё могущество в задающей темп дроби. Друзьям кажется, что секунды растягиваются на часы, и в то же время, что они несутся с неумолимой скоростью. Мгновения обращаются в музыку, текущую по своим правилам, со своей быстротой, остающейся за гранью земного времени. Одним словом, никто и глазом моргнуть не успевает, как откуда-то спереди слышится голос их солиста. Рома вступает совсем тихо, не беззаботно или кокетливо, как обычно, а необъятно-серьёзно. Каждому из многотысячной толпы в тот же момент становится понятно, что теперь исполнители готовятся рассказать историю; быть может, невероятно тяжёлую, но совершенно точно со счастливым концом. – Делай вопреки, делай от руки, мир переверни, небо опрокинь… Каждое слово выходит из самого сердца; вместе с каждым о край сцены разбиваются осколки покрытой трещинами души. Это чувствуют как растворяющиеся в музыке музыканты, так и бесчисленные слушатели, внимающие льющейся песне – ведь никто из этих ребят, беря в руки свой инструмент, не умеет притворяться и изображать. Мишель снова бьёт по барабану, и второй низкий зов растекается по сцене жаркими пульсациями, достигает каждого из неразлучной компании, укрепляя и без того в геометрической прогрессии растущую уверенность. Гитаристы мимолётно переглядываются, едва заметно друг другу кивают и постепенно вплетают в музыку чувственные переливы, на новый лад перебирая струны, то и дело, не сговариваясь, обмениваясь партиями и посылая свои звонкие голоса вперёд. – В каждом наброске, в каждом черновике учитель отражается в своём ученике… – Продолжает вести песню Рома, медленно поднимая голову, обращаясь к взволнованной толпе, как бы между делом вытягивая правую руку вверх и ловя пальцами приглушённый свет софитов. И слушатели начинают тихо вторить выжженным на сердце словам; практически полушёпотом, не решаясь прервать окутанную тайной историю, не спеша загореться огнями фонариков и осветить покрытую мраком экспозицию. Но уже поют, уже живут вместе с пятью неожиданно посерьёзневшими музыкантами. И своим пением вселяют ещё большую веру в положенные на нотную строку души. – Всю мою жизнь я иду ко дну, всю мою жизнь я искал любовь, чтобы любить одну… И снова, как и в тот раз, на залитой закатом Дворцовой площади, Рома медленно поворачивает голову в сторону Кати. И наверняка улыбается одной ей знакомой, одной ей предназначенной улыбкой. Катя не шевелится, продолжая сверлить взглядом сложенные на коленях руки. Но скорее всего тоже улыбается и краснеет. Как и в тот раз. Как и с самого начала. И от химии между солистами начинает искрить воздух. Каждый атом пространства наполнен искренностью, знакомыми каждому строками и стуком пяти вырвавшихся на волю сердец. – Они сказали, нас поздно спасать и поздно лечить – плевать, ведь наши дети будут лучше, чем мы… – Ведёт Рома уже громче, обращаясь то ли к своей собственной истории, то ли к истории, разделённой с сидящей в нескольких метрах от него девушкой, то ли к истории каждого человека, способного чувствовать. А музыканты позади него уже не существуют как нечто материальное; они уже медленно сгорают в музыке, рождающейся из-под их пальцев, готовясь выплеснуться на чистый нотный лист самой счастливой песней. – Лучше, чем мы… Произносит Рома, словно в забвении, а Катя наконец подносит к лицу микрофон. – Лучше, чем мы… – Завершают они в унисон. И два голоса – необыкновенно глубоких, низких, откровенных – сливаются в один. – Когда меня не станет, я буду петь голосами моих детей… и голосами их детей… Одновременно с вступительной строкой припева к игре подключается Мишель. Чарующая, окутанная обнажённой искренностью дробь рассыпается по сцене хрустальным звоном, заставляя зрителей покрыться мурашками. Голос толпы крепнет, растёт и растекается по венам родной мелодией. Гитары звучат всё громче, сплетаясь с нежной трелью палочек, а зов солистов закрадывается под кожу манящим холодком. – Нас просто меняют местами – таков закон Сансары… Круговорот людей… О-о-й, мама… И оба синхронно поднимают головы ещё выше, позволяя свету расплескаться в их блестящих глазах, и, не сговариваясь, вытягивают свободные руки вперёд, касаясь невесомых лучей. История сквозит в каждом слове, отзывается в сердцах очарованных слушателей, ложится на перебор мягких аккордов и обращается в мерцающую любовь, готовую заполнить собой весь мир. – Когда меня не станет, я буду петь голосами моих детей… и голосами их детей… Во второй раз припев звучит ещё чувственнее, ещё ярче и смелее, а певцы вновь плавно оборачиваются и тянут руки навстречу толпе, каждому пытаясь подарить осколок светлой надежды. И люди принимают их дар, тянут руки в ответ, улыбаются до слёз из глаз, и тысячи голосов, тысячи историй, переплетаются в унисоне. – Нас просто меняют местами – таков закон Сансары… Круговорот людей… О-о-й, мама… У музыкантов как по команде перехватывает дыхание. Они прикрывают глаза, без остатка оставляя себя между строк летящей песни. Они вслушиваются в голоса, покрытые любовью и горечью расставания, счастьем и болью, надеждой и болезненной потерей своего «Я», внемлют и больше всего хотят, чтобы под конец композиции в сердцах их преданных слушателей потухло всё тёмное, обостряющееся в чувственной мелодии. – Нас не стереть, мы живём назло… – Вступает со своим словом Катя. Поёт глубоко, с нескрываемой болью в голосе, заново переживая самое тяжёлое и готовясь с лёгкостью отпустить давящий на плечи балласт. <i>– Пусть не везёт, но мы своё возьмём… И во второй фразе уже звучит светлая надежда. И наполненные влагой глаза вновь опускаются на того, с кем она готова разделить свою историю. Два пылающих взгляда встречаются не только спереди, но и сзади. Гитаристы тоже порой оборачиваются на друга, улыбаются и без слов высказывают самое ценное. А затем Лиза и вовсе встаёт в пол-оборота и немо обращается к сосредоточенной только на ритме барабанщице. Мишель не уверена, что умеет читать по губам, однако точно знает, что шепчет девушка, задерживая на ней полный нежности взгляд. – Это небо вместо сцены, здесь всё вверх ногами. И эти звёзды в темноте – тобой зажжённый фонарь… – Поёт Катя и медленно поднимается на ноги, продолжая выплёскивать трепещущую душу в толпу. В её голосе уже прорастает счастье, пробивается сквозь асфальт ранимым ростком, а Мишель ощущает влагу в глазах, до боли в висках улыбается Лизе в ответ и кивает, соглашаясь рука об руку прорываться сквозь полотно тьмы. – Тысяча меня до меня и после меня будет. Тысяча меня и в тысячах не меня тысяча меня… Катя делает шаг навстречу неотрывно глядящему на неё солисту, прикрывает глаза и проговаривает закрадывающиеся под кожу слова, будто плетёт изысканное кружево. Её голос чист и силён, как никогда; освобождающаяся из оков душа льётся вовне, отражается во взволнованных чертах и плавных движениях рук, проникает в каждого зрителя и лишь больше распаляет качающихся на волнах музыки друзей. – И мы снова вдребезги, и нас не починить… Плевать, ведь наши дети будут лучше, чем мы… На финальной строке второго куплета Катя всё же открывает глаза, лишь на мгновение обращает взгляд на партнёра, а следом сжимает микрофон двумя руками, поворачиваясь к зрителям. – Лучше, чем мы… – Произносит она почти шёпотом, устремляя взгляд в окутанное ранними осенними сумерками небо, на слабо брезжащие звёзды, только-только очнувшиеся ото сна, как и беспечные музыканты несколько лет назад. – Лучше, чем мы… – Завершают они с Ромой в унисон. Второй солист также становится лицом к толпе, пряча ручку микрофона в бледных ладонях. Инструментальное трио позади них на миг замирает, словно делая глубокий вдох перед погружением под воду. Но воцарившуюся тишь тут же разрывает чёткая и яркая барабанная дробь. Мишель смело ударят по тарелкам, невольно закрывает глаза и секунду спустя сливается с гитаристами в искромётном припеве. – Когда меня не станет, я буду петь голосами… моих детей… И голосами их детей… Солисты всё ещё не позволяют своим голосам вырваться в свободный полёт – ведь их история пока не завершена; она лишь медленно подступает к эмоциональной кульминации. А толпящиеся внизу зрители поют всё громче, на глазах многих замирают слёзы. Они доверяются откровенным музыкальным переливам, внимают истории выступающих и доверчиво рассказывают свою. – Нас просто меняют местами – таков закон Сансары… Круговорот людей… О-о-й, мама… И вдруг посреди толпы вспыхивает яркий-яркий, ослепительно белый огонёк. Музыканты от неожиданности аж чуть не сбиваются. А в следующее мгновение абсолютно сумасшедшее, неконтролируемое счастье захватывает их руки, голоса и стучащие по всему телу сердца: ведь вслед за одним светлячком загорается второй. Третий. А следом за ними ещё десяток. Слушатели один за одним тянут вверх руки с включёнными на телефонах фонариками, плавно двигаются в такт льющейся песне и вторят родному тексту всё увереннее, вольнее, чувственнее. – Когда меня не станет, я буду петь голосами… моих детей… И голосами их детей… По слегка дрожащим голосам Кати и Ромы слышно, как тяжело им сдерживать счастливые улыбки, как тяжело до конца довести трагический образ своих историй. Но они мужественно держатся, не позволяют бурлящему внутри счастью преждевременно выплеснуться наружу, окунаются в свет десятков слепящих глаза огоньков и отпускают свою душу вперёд. – Нас просто меняют местами – таков закон Сансары… Круговорот людей… О-о-й, мама… И, завершая предложение, оба знают, что они сейчас должны сделать. Знают, но ужасно боятся. До сих пор боятся, что люди могут не откликнуться. Мгновения вновь растягиваются на часы, уши как будто закладывает, всё словно происходит в замедленной съёмке. Солисты медленно поворачиваются друг друга, смотрят вопросительно, с надеждой. И в глазах напротив тут же находят такое необходимое в эту секунду «Я верю». Они верят не только в себя самих; верят друг в друга, и в замерших за их спинами музыкантов, и в тех людей, что прямо сейчас с трепетом дожидаются услышать завершающую часть их истории. И этой веры оказывается достаточно, чтобы бесстрашно развернуть микрофоны к толпе. И несколько мгновений кажется, будто ничего не произойдёт. Что их снова не услышат. Но… – Когда меня не станет, я буду петь голосами… моих детей… И голосами их детей… Зал буквально взрывается сотнями голосов; сотнями в унисон бьющихся сердец; сотнями пережитых трагедий и мгновений обретённого счастья; погасшей в прошлом ненависти и расцветшей в душе любви. И в этот момент ребята снова на секунду теряются, ведь происходящее просто не укладывается в голове. Безудержная радость заполняет их до краёв, разливая по трещинкам на сердцах целительный бальзам, имя которому – музыка. И они делают то, что и десятки раз проделывали на нескончаемых репетициях. Под оглушительный хор голосов, медленно освобождают из-под тяжёлых капюшонов головы, в абсолютной синхронности сбрасывают иссиня-чёрные плащи с плеч, обнажают мелко дрожащие руки, и удушливая тьма наконец мрачным водопадом обрушивается им под ноги, покоряясь пылающей внутри любви. – Нас просто меняют местами – таков закон Сансары… Круговорот людей… О-о-й, мама… Слушатели срывают голоса, а слёзы в их глазах сияют ярче фонариков, слепящих освободившихся от сумрака музыкантов. Песня сплетается с восторженным гулом, свистом, гомоном… Живая, пульсирующая, чувствующая толпа готовится окончательно и бесповоротно рассыпаться в зове пяти счастливых ребят. И Катя с Ромой, несдержанно улыбаясь во все тридцать два, снова переглядываются, делают шаг, становясь ещё ближе к краю, освобождённые руки Мишель взлетают в воздух и тут же обрушиваются вниз, во всю мощь ударяя по барабанам, а Лиза с Денисом закрывают глаза и вместе – как и всегда, вместе, – вступают. – Когда меня не станет, я буду петь голосами… моих детей… И голосами их детей… И солисты, и музыканты наконец отпускают голоса своей души в свободное падение. Песня обрушивается на толпу безбрежным небом, заменяя людям кислород и пульсации сердца. Слушатели аж затихают на мгновение, словно им перекрывает дыхание, но тут же вновь начинают вторить проникающим в кровь словам. – Нас просто меняют местами – таков закон Сансары… Круговорот людей… О-о-й, мама… Вот только перекричать юную группу у них уже не получается. В этот момент друзья переходят к самой чарующей части своей истории; очевидно, к тому моменту, когда они встретились, нашли друг друга в сетях никогда не засыпающего города. В каждом слове они узнают впервые пересекшиеся взгляды, первые случайные прикосновения и первые тёплые объятия; первые откровенные разговоры, первые слёзы в присутствии, кажется, вовсе незнакомых ребят и впервые отпустившую душу боль, медленно но верно сменяющуюся любовью ко всему миру. – Когда меня не станет, я буду петь голосами… моих детей… И голосами их детей… Всё ещё трясущиеся руки солистов вновь находят друг друга; как и тогда, как и с самого начала – неожиданно и навсегда. А музыканты лишь жалеют, что не могут последовать за ними; им остаётся лишь обменяться невыносимо тёплыми взглядами, прошептать что-то необъятно важное одними губами, да снова раствориться в кличе своих инструментов. И они отдают себя музыке, как никогда раньше. Отдают себя целиком и полностью и понимают, что, если песня смолкнет хоть на миг, их сердца просто остановятся. Они питают песню, а песня питает их, они отпускают душу зрителям, а зритель в ответ выгоняет вовне всё тёмное и светлое, что снедало годами или не могло вырваться из окованного цепями сердца. – Нас просто меняют местами – таков закон Сансары… Круговорот людей… О-о-й, мама… И последняя строка замирает в воздухе вместе с выступившими на ресницах слезами. Замирает, но не потухает; ведь они, кажется, навсегда вписали свои имена в истории каждого из собравшихся внизу, в историю прохладного октябрьского дня, в историю бессмертного города и в историю молящего о пощаде, утонувшего во тьме мира. Сегодня пять молодых ребят показали, что даже такой мир можно любить всем своим сердцем, сколько бы шрамов он не нанёс в прошлом. Как только последняя нота возносится в небо и постепенно тлеет в свете бесконечных фонариков, Катя с Ромой медленно разворачиваются и отступают на несколько шагов назад. А навстречу им уже стремятся вышедшая из-за установки Мишель и вынырнувшие из-под ремней гитар Лиза с Денисом. Друзья встречаются в самом центре сцены, солисты расцепляют переплетённые руки и расходятся в разные стороны, становясь по бокам от инструментального трио. Мишель старается хотя бы не расплакаться от счастья: ведь за последние несколько минут она успела напрочь забыть о том, ради чего она взошла на эту сцену, она просто отдавалась песне вместе со своими преданными друзьями, пропитываясь их любовью, позволяя растопить лёд вокруг покрытого инеем сердца. Девушка улыбается так, что болят щёки и доверчиво вкладывает ладони в горящие музыкой руки гитаристов. Замерев лишь на миг, пять белых, словно сошедших с небес фигур движутся к краю сцены. И в этот момент зал взрывается такими аплодисментами, что закладывает уши. Пережившие, кажется, один из ярчайших эпизодов своих жизней, зрители свистят, хлопают, плачут и всё ещё освещают музыкантов тысячами фонариков. Ребята стоят прямо над ними, на самом краю, и всё ещё не верят в произошедшее. Щёки пылают от волнения, глаза наполняются предательской влагой, а ладони сжимают одну другую так крепко, что костяшки пальцев белеют. Но наконец ошалевшие от счастья друзья отвисают, синхронно тянут руки вверх и так же синхронно кланяются. И аплодисменты всё не смолкают. Они гремят, когда музыканты медленно, будто во сне, отходят в глубь сцены, а затем и исчезают за кулисами; когда они оглядывают друг друга, одними глазами шепча «У нас получилось»; когда наконец тянутся друг к другу и срастаются в единое целое в горячих объятиях. И даже когда на сцену деловито выползает следующая команда, аплодисменты всё ещё нахально шумят, а ослепительные звёзды, что дрожат в руках восхищённых зрителей, и не думают угасать. Оставшаяся часть вечера наотрез отказывается задержаться в памяти. Ребята собираются в укромном уголке, занимают какую-то расшатанную скамейку, рассеянно прислушиваются к исполняемым на сцене песням да не без гордости отмечают, что ни с кем больше толпа не поёт так громко и искренне, ни для кого больше не зажигает сотни фонариков, словно всё ещё не может отойти от проникающей в сердце «Сансары». Но былая растерянность неожиданно снова рассыпается по коже противными мурашками. Друзья ни на мгновение не отпускают руки друг друга, порой обмениваются встревоженными взглядами, но не решаются даже заговорить. В гнетущем безмолвии дожидаются результатов и стараются ни на что не надеяться. Мишель в какой-то момент становится трудно дышать, несмотря на бодрящий октябрьский ветерок, холодящий обнажённые руки. Она вновь и вновь прокручивает в голове события последнего месяца и всё ещё не верит, что это произошло с ней: не верит, что могла даже допускать мысли об уходе из группы, о предательстве окружающих её сейчас ребят. Не верит, хоть и слабо представляет, что ей вообще делать, если на пьедестал взойдёт кто-то другой. Однако родные тёплые руки, не выпускающие её ладони из плена, не дают ей впасть в отчаяние. Заботливая Катя то и дело поднимает голову с плеча Ромы и перекладывает её на плечо Мишель, ободряюще улыбаясь. А сидящей с другой стороны Лизе даже и не нужно ничего делать. Достаточно лишь неспешно поглаживать большим пальцем чужие костяшки, да порой касаться девушки нежным взглядом. Фестиваль подходит к концу скоро. Слишком скоро. Друзья и глазом моргнуть не успевают, как неугомонный ведущий вылетает на сцену и торжественной приглашает всех участников появиться на людях для подведения результатов. Последний раз переглянувшись, ребята наконец поднимаются со скамейки и, не отпуская друг друга, змейкой вытекают под свет софитов. Зрители встречают взбудораженные команды оглушительными, несмолкаемыми аплодисментами, свистят и готовят телефоны, чтобы участвовать в голосовании. Позади музыкантов, на обитой старым баннером стене, уже проявляется свечение мало что соображающего проектора. В нижней строке перечислены нечёткие названия команд. Друзья не без усилия отыскивают своё имя и одновременно покрываются морозящими кожу мурашками, ещё крепче сжимают руки друг друга и становятся вплотную. В тот момент, когда зрители вдруг разом затихают и опускают взгляды на экраны своих мобильников, время в который раз за этот искромётный вечер теряет форму, мучительно замедляется, звуки внешнего мира перестают долетать до слуха, а сердца колотятся по всему телу, оглушительно стучат в голове. А зрительские голоса тем временем начинают мало-помалу заполнять столбик каждой команды. Где-то ярко-зелёная полоска растёт неудержимо-стремительно, где-то – едва-едва карабкается ввысь. Перед глазами выступающих залегает пелена, не позволяющая отчётливо видеть свой результат. Двадцать ярких столбиков сливаются в одно размытое пятно, а от напряжения между командами искрит воздух. И ребята едва не теряют сознание, когда их полоса вдруг совершает резкий скачок вверх. Сердце ухает в груди и проваливается куда-то вниз, колени подгибаются, а дыхание застревает в горле. Со страшной скоростью растущий процент идёт вровень с процентом командой рокеров, поставивших публику на уши, исполнив огненный кавер на Линкин Парк. Бегунки двух столкнувшихся в равной битве групп скользят всё выше и выше, оставляя половину соперников далеко позади. Секунды растягиваются на часы, и от напряжённого ожидания, кажется, можно сойти с ума. Мишель в какой-то момент понимает, что она не в силах и дальше сверлить взглядом экран. Ей начинает казаться, что столбик Via Creatores вот-вот остановится и уступит почёт компании парней в чёрных кожаных куртках. Она сдаётся и так крепко зажмуривает глаза, что в висках неприятно тянет. До хруста костей сжимает руки Лизы и Кати и старается даже не дышать, постепенно утрачивая жалкие остатки веры. Девушка словно проваливается в забытье. В глазах сгущается удушающая тьма, родные ладони словно неосязаемо выскальзывают, и ей кажется, что она падает, головой вниз летит в бездонную яму, наполненную холодом и отчаянием. И Мишель настолько уходит в себя, настолько внутренне убеждается в грядущем провале и уже наперёд продумывает самый мрачный вариант дальнейшего развития своей жизни, что из беспросветного омута её не вырывает даже раскатившийся за спиной грохот, оглушительные зрительские аплодисменты, вопли, поздравления и скандирования. И даже на самом деле выскользнувшие из её рук пальцы. И даже раздавшийся прямо над головой визг, от которого она, по ощущениям, глохнет на правое ухо. И даже тонущий в несмолкаемом гуле голос ведущего, выкрикивающего два въевшихся в кровь слова на погибшей латыни. Мишель боится верить во вспыхнувшее у неё в голове осознание. Боится, но всё же медленно, неуверенно открывает глаза. Первое, что она видит, так это пронзительно верещащую Катю, подпрыгивающую на полметра над сценой, приложившего к лицу ладони и ошарашенно хлопающего глазами Рому, до слёз хохочущих Лизу и Дениса, сцепившихся в счастливых объятиях. А следом наполненный неверием взгляд скользит на грязно-белый баннер, на котором полыхают результаты голосования. Девятнадцать столбиков потухли и посерели. А один загорелся ослепительным золотом. Мишель то ли не может прочитать два размытых слова, то ли банально не может поверить. Она не двигается с места, не моргает и не дышит. Она словно впадает в оцепенение, замораживается и каменеет. И даже сердце в груди на какое-то время замирает.Из анабиоза её выводит кто-то из компании – кто конкретно первым кинулся её обнимать, в голове так и не отложилось. А мгновение спустя на них двоих налетают и остальные. Пятеро ошалевших от счастья музыкантов едва не заваливаются вбок всей своей дружной компанией, смеются, Лиза с Катей визжат, как сумасшедшие, и пытаются как можно крепче обнять того, кто находится ближе остальных. И Мишель всё ещё ничего не понимает. Она глупо улыбается, обнимает, очевидно, пытающихся задушить её друзей, а из глаз её вдруг бестолково брызжут слёзы. – Ну Мишель! – доносится невыносимо нежно-счастливое Катино. Моментально материализовавшаяся рядом Лиза сжимает её в объятиях ещё крепче, целует в щёку и сбивчиво что-то доказывает. Мишель не реагирует. Просто продолжает, как дурочка, заливаться слезами, позволяя друзьям заобнимать её до полусмерти. Всё вокруг взрывается самыми яркими красками. Ещё не пришедший в себя Рома кружит над землёй повисшую у него не шее Катю, а совершенно дурные от счастья гитаристы отчаянно пытаются внушить Мишель, что они победили. Они победили. Никто из юной, едва только пробившейся сквозь асфальт команды не может поверить в это. Бесконечные зрители гремят бесконечными аплодисментами, свистят и снова зажигают фонарики. Другие команды радуются за них, – радуются совершенно искренне, ведь в музыке нет места притворству – по очереди проходят мимо ребят, когда те немного успокаиваются, жмут им руки, поздравляют и улыбаются так, что от окутавшей сердце теплоты хочется взлететь. Даже те самые рокеры, проигравшие с разницей в два процента, даже они не проходят мимо, от всего сердца благодаря вдохновлённых начинателей за замечательное выступление. Оставшись на сцене в одиночестве, приняв поздравительные грамоты и просьбу связаться для перевода денежного выигрыша, снова и снова окунаясь в свет фонариков и грохот аплодисментов, они всё ещё не верят. Несколько раз кланяются, улыбаются так, что болят щёки, и растерянно переглядываются, ловя в глазах напротив необъемлемое, по-детски наивное счастье. И понимают, что это навсегда. Эта победа и зрительское признание – навсегда. Их дружба и любовь – навсегда. Музыка в их сердцах – навсегда. Они – навсегда. .