Провал

Фэн уткнулся носом в изгиб рукава, чтобы заглушить рвущиеся из гортани завывания. Не здесь – слишком многолюдно. На застывшего посередине дороги человека устремлено слишком много внимания. Фэн принимает решение переместиться в ответвление одной из улиц. Он всё вспомнил. Потребовалось всего пару минут, чтобы воспоминания разложились по полочкам, как книги в библиотеке, и всё выстроилось в логическую цепочку. Он вспомнил всё то, что когда-то забыл; что заставили забыть. И только память о былых днях вернулась к нему, как Фэн перестал винить Систему в её решении. Она была права в том, что будет тяжело, только не предупреждала насколько. Это было неописуемо: слишком сложно, слишком быстро и слишком сильно чувство любви и нежности захватили весь дух и утопили в омуте из розовой воды с пахучими лепестками. Тонуть было... страшно, но приятно. Фэн так и не смог понять, был ли водоём, в котором он сознательно тонул, бездонным или просто его не было вовсе. Потому что после ощущения влаги и удушения, Фэна будто вытолкнули (не «вытащили», а именно «вытолкнули») из воды. Он задышал в два раза быстрее, всё ещё задыхаясь и чувствуя аромат лепестков. Так, кстати говоря, пах кондиционер для белья, которым пользовалась его мама. Мама... У него была мама! Пышная, с морщинистым лбом и приятной улыбкой, частно веселая, редко злая она представляла собой женщину, от которой несмотря на явные признаки ожирения, веяло воздушностью и лёгкостью характера. Такая женщина предпочитала молчать и не решать конфликты криками. Криками и возмущениями иногда решал проблемы его папа. Папа у него тоже был. Весёлый, трудолюбивый мужчина, пропадавший на работе с утра до вечера, был примерным семьянином. На фоне семей, во главе которых стояли тираны-алкоголики, его папа был золотой находкой. И лишь иногда золото покрывалось чем-то грязным: например, когда кто-то выводил его из себя (это очень сложно было сделать) или притеснял его права. В остальном папа был... чудесным, милым в каком-то смысле. Любил свою работу, обожал жену и детей, делал для них все и гордился успехами последних. Ещё у него было двое младших (он был старшим братом!!!): близнецы-акробаты – иначе и назвать нельзя. Те ещё шалуны: что не день, то новое приключение. По характеру очень сильно напоминали Дипера и Мейбл из любимого ими мультсериала «Гравити Фолз»: всегда находили себе проблемы на мягкое место, а Фэн давай их прикрывать постоянно. Благо, они тоже его прикрывали от родительского подзатыльника, но чаще всё же он. И ведь не скажешь им, что «так» делать не следует, потому что собственным примером не можешь показать, как нужно... Но не всё так серьезно – обычные мелкие пакости, никогда не пересекавшие черту. Бабушка. Про этого человека стоит рассказать отдельно, потому что личность была... Не самой обычной, если можно так выразиться, по сравнению с остальными «бабушками». Другие бабушки пекли внукам пироги и готовили банкеты, а его (их) бабушка... Как бы сказать, готовила внука, по всей видимости, к армии. Потому что стоило Фэну приехать к ней, как начинались «голодные игры» с ним и бабушкой в главной роли. Она таскала его по всему лесу, в поисках живности, заставляла подтягиваться на турнике прямиком над бушующей рекой, учила стрелять из арбалета и так далее, и ещё интереснее. Конечно, во время «тренировок» (к чему Фэн так и не понял) она его страховала, и знала, как это делать, потому что её профессия была связана с очень специфическим видом деятельности, название которого Фэн не удосужился запомнить. Ему хотелось сбежать от ада на земле, но он оставался, потому как ценил внимание бабушки и те времена, когда они становились ближе после каждой тренировки, которая заканчивалась посиделками возле костра и рассказами бабушки о её молодости. А ещё у него был котёнок. Ласковый, как лучи майского солнца, игривый и подвижный. Любимый. Просматривая воспоминания, Фэн всё больше понимал, как же сильно его любили, и как же сильно он любил. Фэна любили, его обожали родители и немногочисленные друзья, его лучшая подруга и лучший друг – брат с сестрой – видели в нём опору. О нём заботились, о нем волновались и переживали, по нему скучали и грустили. Вся эта любовь сжимала сердце Фэна в своих нежных руках с силой титана, заставляя заливаться кровью, потому что давала шанс осознать всю беспомощность и безнадежность ситуации: он потерял всё это безвозвратно. В одно мгновение – переселившись в другой мир по ошибке Системы, без возможности выйти из него, потому что всё было уже давно предрешено, и неважно, сколько бы стараний он приложил – бессмысленно барахтаться в вязком болоте, потому что только сильнее уходишь вниз. Фэн не мог вернуться, не мог снова почувствовать ту любовь, память о которой спасала его в самые, как он думал, тяжёлые дни. Раньше – спасение, сейчас же – мучения. Он хотел вернуться, он хотел домой! Но не мог. Никакая смерть не сможет вернуть его туда, ведь он – неудачник, разрушивший свою жизнь своими же руками. Или... Нет, нет вины Фэна в том, что он не способен повлиять на мир, на сюжет. Он – заложник обстоятельств, в которые его поместили. От осознания всей своей беспомощности Фэн гулко взглотнул, втянув пыльный воздух носом. Что-то твердое подступило к горлу, раздирая нежные стенки, а уголки глаз потяжелели. Нельзя. Нельзя плакать. Не здесь, не сейчас. Нельзя. — Нельзя... — тихо, как ребенка, уговаривал он себя. — Домой... Нужно домой. Выйдя из подворотни с твердой походкой, с высоко поднятой головой и бледным, словно поцелованным холодом и мраком подвала, лицом, Фэн пошёл к своему дому, совсем не чувствуя той уверенности, которую показывал. Уже не в его стиле быть уверенным в чем-то. На улице давно горели фонари, – ещё с того момента, как ему составлял компанию глава Не – и они смотрелись чудесно на чёрном, как глаза Бога, фоне: красные и жёлтые огни переливались, сверкали и создавали вокруг себя мягкое и легкое – не острое, как языки пламени – свечение, от которого так и веяло теплом. В толпе было тепло – факт. Жар тела множества людей согревал мерзнущего человека. Фэну бы хотелось ощущать тепло не только снаружи, но и внутри. Какая досада, что ему слишком не повезло выпустить его вместе со вздохом замогильного холода лесополосы. Никогда прежде тропа, ведущая к небольшому домику, не казалась такой жуткой и мрачной одновременно. И тихие шептания Системы делали путь лишь более утомительным: [Ну же, пользователь! Не нужно... Не нужно грустить!] — она совсем не умела поддерживать. Фэн фыркнул, подумав, что какой-то программе никогда не достичь полного понимания всех процессов человеческого мозга. Даже люди не до конца знают, что говорить о машине, построенной этими самыми людьми? Фэн фыркнул ещё и потому, что сам был таким же неловким. — Не утруждай себя. [Но, пользователь... Может вы хотите снова забыть? Эта Система настаивает! Для вашего же комфорта лучше будет всё снова забыть!..] — она пиликала, очень громко пиликала, а Фэн ещё с детства терпеть не мог громкие и раздражающие звуки (как только позабыл?). Он тихонечко вздохнул, полностью поняв смысл слов Системы. Что она ему, простите, предлагает? Сделать что? — Не смеши меня! Я никогда и ни за что не откажусь от воспоминаний о светлой жизни. Никогда. Ни за что. Даже если будет больно, плохо и страшно – ничто из этого не заставит меня отказаться от моей семьи и друзей! Ясно тебе!? — Фэн резанул рукой по воздуху, в достаточно нешуточной манере угрожая Системе расправой за безумные идеи. [Но вы так легко отказались от себя...] — напомнила Система, совсем не понимая намека заткнуться как можно скорее. — Мне легче убить себя, чем тех, без кого я не представлял когда-то жизни... — «и не представляю до сих пор» – острыми лезвиями ножей вырывались звуки мольбы, но возвращались обратно в глотку, громко разрезая плоть. Он скучал, он не был готов жить без них, хотя уже как пять лет делает это. Но вместо стона он вполне спокойно выдаёт: — Даже если они живы только в моих воспоминаниях. [Вам так нравится издеваться над собой?] — Да что ты, бесчувственный кусок материи, можешь знать? — шикнул на нее Фэн, случайно оступившись. Слишком много больших крысиных нор появилось в земле. Как бы они не попутали землю с деревянным полом! [Я тоже! Тоже имею чувства!.. Иные от ваших, но не менее богатые.] — Да вижу я, эмоциональная истеричка. Система не умела поддерживать и утешать, но легко могла переключить внимание своего пользователя на что-то другое благодаря собственной дурости – Фэн отвлёкся от своих душевных терзаний. Ненадолго – час максимум. После же он снова мысленно залезает под свою кровать с кривыми ножками и будет лежать в дальнем углу сутками. Охватившие душу чувства не лишали Фэна способности соображать: понимая, что чем дольше он продолжает стоять в темноте, тем быстрее проблемы найдут и настигнут его мягкое место. Спасибо, не нужно, у Фэна их навалом. Легонько хлопнув себя по щекам, Фэн быстрым шагом пошёл к дому, который будто источал яркий солнечный свет в этот отвратительно темный день. Ему хотелось сгореть в этом свете. Раскаленный воздух обжигал. Пламя, дико и безудержно беснующееся из стороны в сторону, охватывало всю опушку, не жалея никого: ни землю, ни растительность, ни дом, что уже полностью превратился в черный уголёк. Тронь пальцем – получишь лишь ожог, да поломанную конструкцию. Нет, Фэн не плакал. В тот момент он сосредоточился на звуке внутри себя, очень сильно напоминавшем или треск стекла, или хруст сухих веток. Он ничего не чувствовал, но ярко осознавал внутри себя странную, инородную вещь – то была нитка, за которую он всё время держался, чтобы не упасть в пропасть собственного горя. Очень плохо, что для Фэна стало сюрпризом наличие такой у себя, ещё хуже то, что нитка порвалась. С тем самым треском разлетелись в два разных направления хрупкие волокна, а он сам, всё ещё ища руками за чтобы схватиться, полетел на самое дно своей души. Маленький человечек «Фэн» упал и разбился о твердый пол собственного сознания, став кровавой массой с торчащими костями. Было больно, но Фэн не плакал. Была лишь поломанность и разбитость, изнеможение. Но в какой-то момент пару капель упали на остывшую землю. Хотелось верить, что это дождь. Фэн поднялся – он и не заметил, как приземлился на колени, испытав сильнейший шок – и развернулся в противоположную от дома сторону. Он шёл далеко-далеко, оставляя за спиной полыхающее здание, которое, возможно, в скором времени охватит не только лес, но и весь город. Огонь для всех времён – самая разрушительная стихия. По пути «куда-то» верхние одеяния покрылись водой, грязью и паутиной, левый сапоги застрял в канаве, штаны порвались от частых падений, а волосы растрепались из-за сильного ветра и мелкого дождика. Возможно, где-то в них успели поселиться жучки и другие насекомые, а нога, скорее всего, давно стала чем-то мясистым и отвратительным. Но и мысли идти более аккуратно, как бы не подхватить инфекцию, не возникало. Фэн так-то шёл наугад: он не знал точно, где «то» место, знал лишь направление. И красный мигающий маячок в голове направлял его именно к болотистой местности, где деревья тонули в воде, а понятия «ровная земля» не существовало. Родное болото встретило привычным запахом стоячей воды, гнили и плесени. Пахло подвалом... дома. Фэн взглотнул: как неприятно, возвратившись на отправную точку, – а это место было именно отправной точкой, потому что «Фань Ляо» впервые появился здесь – настольгировать. За день Фэн очень ясно это осознал, дважды пережив эпизоды обеих своих жизней. Фэн хранил в своём сердце самые холодные, опасные ночи жизни «Фань Ляо» – все они проходили как раз здесь, под корягой когда-то могучей сосны, чей ствол сейчас скрючился в предсмертном вздохе. Фэн покинул лес, а за ним ушла более-менее чистая энергия жизни. Или дело в том, что земля отравилась чем-то гадким и черным? Ведь где-то в этой местности был закопан труп некогда известного заклинателя (сказать «похоронен» язык не поворачивает). На удивление, небольшая пирамидка из камней осталась стоять также, как Фэн её и оставил. Благодаря этому он смог быстро найти могилку. Та была в более худшем состоянии, чем Фэн предполагал: земли как таковой уже не было, была только лужа с размером человеческого тела. Видимо, слой земли, на котором лежал труп, опустился на уровень ниже, потащив его за собой. Фэн откопал его, совершив тем самым «надругательство» над могилой. В кармане у него были спички, – он всегда носил всё с собой – не было только соломы или сухих веток. Тогда Фэн стал ждать. Ждать того, когда вечно хмурые облака над лесом разойдутся перед величавым солнцем; когда небо полностью вытянет влагу из почвы, когда деревья почернеют от сухости и безжизненности, когда остатки трупа Цзинь Гуанъяо – уже никаким образом не напоминавшего самого Гуанъяо – станут похожи на изюм. — Ха-ха. Конечно, так бы он и поступил не будь у него палочки-выручалочки в виде Системы. Та, услышав приказной тон своего человека, испуганно исчезла, однако сделала, как было велено. Труп Цзинь Гуанъяо вспыхнул. Потребовалось не так много времени, чтобы от него остался только пепел. Фэн быстро собрал то, что смешалось с землей и водой, и убирает комки грязи в мешочек. Он пытается держать их максимально близко к своей груди, будто боясь потерять. — Вы довольны? — обернувшись, спросил Фэн в пусту, словно сошел с ума и начал видеть силуэты там, где их нет. Но он знал – сейчас в лесу находились тысячи мертвецов и двое живых людей. Стройная фигура за деревьями молчала, только дорогой веер сверкал как глаза притаившегося тигра. Фэн настойчиво спрашивает ещё раз, но громче: — Вы довольны? — Если ты про разворошение, м-м, могилы я так полагаю, то да. Весьма, — Не Хуайсан легонько кивнул, будто не стал свидетелем страшного зрелища, а всего лишь вел стандартную беседу о погоде. — И стоило ли... Стоило ли это того? — голос Фэна скакал: становился то высоким, то низким, но чистым, то с хрипотцой. Но ничто из этого не могло скрыть вырывающийся вопль из глотки. — Я не отдавал никакой приказ, — хмуро и немного обиженно звучит мужской голос. Его возмущает такой грубый тон по отношению к своей персоне. — Да что вы? — со злым смешком выходит и злость, и немного слёз: да, да, – Фэн обвинял Не Хуайсана в случившемся. Он обвинял его в пожаре, осуждал и ненавидел. Даже не подозревал, он знал лишь одного человека, который мог сделать такое. И никакие оправдания не смогут его переубедить. Пусть у него нет доказательств, пусть без них это всего-навсего клевета, но пока Фэну хочется обвинять, он будет это делать. Собственно, это он и говорит своему недругу: — Впрочем, неважно, что вы скажете в своё оправдание: ни единому вашему слову я не поверю. Не Хуайсан молчит. И молчит долго – его или очень задели обвинения, или ему все равно, и он стоит размышляет о своей сладкой победе, ведь наконец смог соединить кусочки гибели Цзинь Гуанъяо в единую картину. Последний штрих – осквернение могилы и сожжение трупа. Ну что за больной извращенец. Когда Не Хуайсан открывает рот, Фэн чувствует вкус металла на языке: — Твоё право: верь, во что хочешь. Я не обязан защищать свою честь и достоинство перед тобой и твоими попытками повесить на меня сожжение твоего дома. — У вас её нет, как и совести, — шепчет Фэн, сдерживая мимолётный порыв перегрызть ему горло. Спокойно, это не стоит того. Будет очень неловко лишиться жизни и стать ковриком для ног из-за эмоций. Но это впервые, когда Фэн по-настоящему хочет навредить другому человеку. И это впервые, когда Фэн хочет так сильно плакать, что не может сдержать всхлип. — Не переходи черту, — последнее, что говорит Не Хуайсан, прежде чем уйти. — Вы сделали это первым, — последнее, что может бросить ему вслед Фэн, перед тем как упасть на колени. Он достаёт пепел и подносит его к лицу – руки всё ещё хранят запах горелой гнилой плоти. У Фэна сегодня всё происходит впервые: и впервые ему очень хочется отправиться к своему начальнику и к товарищам по делу. Дождь прекратился, вместо него – град. Из дрожащих рук высыпается прах, перед глазами всё расплывается, а по телу расползаются мурашки. Фэн чувствует онемение не только снаружи, но и внутри. Приехали. Конечная.