Провал

— И как это понимать? — Ян клацает зубами, когда видит у порога своей пещеры человека, чьё лицо потихоньку начинает раздражать. У него нет неприязни к нему, но и большой братской любви тоже. Ян относится к Фэну нейтрально, понимает его положение и немного сочувствует нелегкой судьбе. На этом всё. Поэтому видя развалившегося около своего «дома» юношу, Ян с раздражением думает, что уж лучше бы он никогда не оказывал ему помощь. Он оказался таким же липучим, как и глава Не. Только если от второго был какой-никакой прок, то от первого не было вообще никакой пользы, а если ещё и добавить смерть Цзинь Гуанъяо, то дальнейшая поддержка отношений с Фэном не имеет смысла. Ян уже сто раз пожалел, что протянул руку помощи, раскрыл себя и рассказал о своей участи; что проявил любопытство, слабость и минутную жалость. Лучше было бы продолжать оставаться «улыбчатым негодяем» в глазах Фэна, чем тащить его к себе. Но... С другой стороны Яну была необходима такая беседа: не с кем-либо, а с человеком из его родного мира. Ему нужно было выговориться ещё один раз, почувствовать близость душ, как то было с Хань-гэ, и он это сделал. Ему стоило сразу понять: Фэн – не Хань-гэ, и не нужно было ожидать того тепла и родства, которое юноша не мог дать, потому что был совсем другим человеком... Теперь Ян чувствует себя ещё более жалким и бедным. Дни становятся длиннее, жизнь невыносимее... Не суть. — Что ты здесь забыл? — настойчиво спрашивает он, так и требуя дать ответ. Комок под «дверью» его «дома» молчит и не шевелится. Можно было подумать, что Фэн сдох, – и Ян бы обрадовался этому лишь немного – но, как доказала практика, он слишком живучий и не может так просто умереть. Это было понятно ещё и потому, что заклинатель слышал тихое дыхание. Оно, кстати говоря, было хриплым и почти предсмертным. Конечно же, ему не ответили. Тогда Ян фыркнул и, перестав ждать чего-то другого, отодвинул развалившуюся у его порога тушку, и вошёл в пещеру. Не успел он прикрыть вход еловыми ветками, как следом за ним на четвереньках прополз Фэн, и двинулся в самую дальнюю часть пещеры. — Эй! — воскликнул Ян, когда его едва не сбили с ног. — Тебя не приглашали вообще-то! А ну брысь! И на это ему ничего не ответили. Ян помассировал виски, стараясь погасить раздражение и негодование. «Спокойно, Ян. Всё нормально. Да нифига!» — злобно клацнули клыки. — «Почему именно ко мне?!» [Вы единственный, с которым другой пользователь чувствует себя в безопасности.] — ответила Система снисходительным тоном, будто призывая своего пользователя сделать то же самое. «И это причина? Что мне теперь с ним делать? Ты же знаешь, как трудно следить за неуравновешенными людьми!» [Не напоминайте, ладно? У меня до сих пор мурашки от ваших выходок... Я не знаю, что с ним делать, и мне так-то всё равно: теперь он ваша проблема.] «А ты за словом в карман не полезешь, да? Свалились же вы трое мне на голову!..» — Ян ещё раз клацнул зубами, бессознательно потянув себя за волосы. Этот звук ничем не отличался от скрежета клыков дикого зверя, что готовится наброситься на свою добычу. Но в случае Яна он делал так всегда, когда чувствовал досаду. Ему очень хотелось выдворить непрошенного гостя из своей обители. Но останавливало его лишь понимание бессмысленности этого действия – Фэн в любом случае вернётся, даже если его отпинать и выкинуть в болото. Как и сказала Система, человеку, что уже свалился с обрыва в трясину собственной печали, хочется находится там, где безопасно. Но почему Фэн считает, что с Яном «безопасно» – непонятно. Неужели он думает, что Ян не будет его прогонять или не попытается сделать ещё что похуже? Наоборот, ведь, у мужчины руки чешутся надавать лещей наглому вторженцу, и он может это сделать. Только вот не будет, потому что не видит в этом смысла. Погодите... — Зараза же ты, — шипит Ян, наконец, осознав, почему Фэн пришел именно к нему. — Не пользуйся моей ленью выпинывать тебя из моего дома сто раз. Молчание. Ян вздохнул с ноткой снисхождения, но то была обманчивая мягкость: — Я попрошу только раз: уходи, пожалуйста. И, что ожидаемо, никто не покинул теплые стены пещеры. Тогда Ян просто ворчливо скривил лицо, с осуждением смотря на комок в дальнем конце пещеры, и плюнул на это дело. Если Фэн продолжит так себя вести, то он в принципе и не возражает. — Бог с тобой. Сиди тут хоть до моей – или твоей – смерти. Но, клянусь, как только ты начнёшь двигаться и что-то чудить, я пинком выдворю тебя отсюда, — пригрозил мужчина и, не дожидаясь ответа, зажёг костёр. Если Ян думал, что Фэн просто молчит и слушает его, то он ошибался – юноша спал, погрузившись в кошмарный сон, полный клацающих звуков. *** Страшный. Темный. Лишенный жизни и возможности на существование. Марк и тьма становятся в этом месте или твоими друзьями, или врагами. Все зависит от того боишься ли ты их. Фэн не боялся. Он в принципе ничего не чувствовал. Лёжа на «полу» (или чем бы это ни было), таком прохладном и липком, он смотрел вдаль. Или не смотрел? Он не видел. Ничего. Ни свет, ни даль, ни себя. Только темноту. «Клац» – так он назвал это место, потому что единственное из звука, что можно было различить в кромешной тьме, это клацанье чьих-то острых, как бритвы, клыков. Повторюсь: ему не было страшно. Только холодно. Внутри всё выгорело до тла, осталась лишь оболочка, которая различала происходящее. Слух, голос, ощущения и, возможно, зрение остались при нем. Он мог ощущать, как липкая субстанция под ним заглатывает его тело, затягивая всё глубже и глубже. Как вдалеке раздается то самое клацанье. Как хрипит его голос в болезненных стонах. Как плывут круги перед глазами. Все это он мог различить. И Фэн замечал этот контраст – между яркими ощущениями снаружи и пустотой внутри. Грусть? Печаль? Тоска? Нет, нет и нет. Не было ни злости, ни горя, даже привычное отчаяние пропало. Он не чувствовал, но зато ощущал, как тонет. И это было приятно. Потому что мозг отключался и переживать не получалось. Фэн лишь сейчас замечал, что раньше очень часто ориентировался по своим эмоциями, потому что они лидировали над холодным расчетом. А временами и вовсе казалось, что последнего у него нет. И лёжа в луже своих же непролитых слёз, которая окрасилась в чёрный цвет, он очень хорошо это замечал. А ещё долгое время Фэн не понимал, почему комната была чёрной. А потом всё стало ясно: на чёрном фоне лучше всего виден белый свет. Система появилась перед ним как раз этим белым свечением и начала говорить о чем-то важно, что в самом деле могло заинтересовать Фэна. Но усталость взяла вверх. Он предпочтёт вернуться в реальность, чем слушать её. Когда он открыл глаза, то всё равно не смог сразу различить пол от потолка. А различать и не нужно, потому что Фэн лежал лицом вниз, прижавшись носом к камням. — А... — кто бы мог подумать, что и носу может быть больно из-за долгого пребывания в одном положении? Мы уже поняли, что Фэн никогда ни о чем не думал так серьезно, поэтому удивляться не стоит. Или он сам себе это выдумал? Какая разница. Факт есть факт – ему больно. Но плевать. Фэн перекатился на другой бок, хрустнув позвоночником. Звук приятный, расслабляющий. Верно ли использовать это слово, если он не напряжён? Верно ли вообще использовать слова, в которых не уверен? Может, ему начать мычать? Мычание будет более точно передавать ощущения: громкий и протяжный – боль, громкий и тихий – смех, тихий и протяжный – зов помощи и так далее. Впрочем, перед кем ему мычать? Нет никого, для кого бы он мог представлять интерес. Больше нет. И тот мужчина, Ян, тоже не особо хотел иметь с ним дело, а ведь Фэн снова так нагло повел себя. Это, наверное, неправильно. Но ему как-то все равно. Треск костра прерывался злым бормотанием и тихим шептанием. Ян в подсознании Фэна остался кем-то очень сильно напоминающим злого культиста. Он не мог сказать точно почему, но вот такая ассоциация возникала: Ян носит капюшон и черный плащ, чем сильно напоминает злого вызывателя всякой потусторонней дряни, а ещё он постоянно себе что-то шепчет или двигает губами так, будто читает мантру. Сам Ян этого не замечает, но со стороны это заметно. Очень пугало раньше, сейчас же Фэну... — Плевать! Мы поняли уже! И вообще, я что тебе сказал? — Ян глубоко вздыхает полный дыма воздух. — Хватит повторять одно и то же. Фэн молчит, но Ян слышит немой вопрос: «Ты о чём?», и поясняет: — Прошла целая палочка благовоний, а ты всё твердишь: «Плевать, плевать, плевать»! Хватит уже! Ещё один писк – выгоню! Он отворачивается, а Фэн лишь издает глухой звук глотания слюны. Как-то слишком некомфортно в этой вашей «реальности»... Пожалуй, он вернётся обратно в своё пространство.

***

Не Хуайсан расслабленно выдохнул, сев в более удобную позу и отложив документацию. Кипа бумаг уже три дня пугала своими размерами, и было приятно наконец-то разобраться с большинством дел, которые успели накопиться за какую-то одну неделю. Вообще, если бы не путешествие в другой город, то он ещё некоторое время откладывал бы их, так как ничего, требующего его непосредственного и срочного вмешательства, не было. Поэтому и так, и так, а бумаги бы на столе накопилось немало. И всё же Не Хуайсан довольно цыкал себе под нос, несмотря на усталость. Как же хорошо на душе, когда груз, висевший на груди много лет подряд, спадает. И как хорошо, что прошло всего около тринадцати лет, прежде, чем он добился своего. За это время перед Не Хуайсаном появлялось очень много преград, и как хорошо, что их можно было устранить одним движением лезвия. Это лезвие разрезало проблемы как жирный кусок масла, но иногда могло застрять. Такое происходило редко, тем не менее порою тонкое и остро заточенное острие могло попросту затупится. Решение было простым – заново заточить свое оружик и бить с новой силой. Но был ещё вариант, почему оно могло застрять: комки. Эти комки жира будоражили сознание, ведь с ними нужно было разбираться по особенному: прикидывать, как лучше, искать разные методы решения, если один не подходил, преследовать и выпытывать, думать. Очень хорошая разминка для мозга. Не Хуайсан любил думать и рассуждать над таким. А вот что не Хуайсан не любил, так это когда... Кто-то начинал своевольничать. Можно сказать, ненавидел, потому что предпринимать какие-то действия без его ведома – идти вразрез с планом. Ещё больше не мог терпеть, когда своеволие превращалось в откровенное нахальство, грубость и наглость. Грубость (по отношению к себе и «своим») он не любил. Поэтому всегда крайне негативно реагировал, когда кто-то становился настолько смелым, чтобы проявить неуважение. Касалось это и его подчинённых. — Как это... понимать? — вот уж точно от кого Не Хуайсан не мог ожидать «подобного», так от своего самого главного помощника в темном деле. Он хмуро оглядел развернувшуюся перед ним картину: мужчина, чьё лицо всё время бесполезно скрывалось под капюшоном, стоял около дверей его покоев, ожидая возвращения хозяина. Видимо, он стал настолько ленив и незаинтересован в их союзе, что решил не искать, а ждать, когда Не Хуайсан сам придет к нему. Всё бы ничего и, возможно, глава Не ещё мог бы закрыть глаза на столь громкую грубость, потому что правила приличия этому человеку не знакомы вообще, и в принципе такую выходку можно было ещё ожидать и спустить с рук... Но. Картина, на которую Не Хуайсан смотрел, имела скрытый подтекст в деталях, и вот тут уже появлялось беспокойство. В руках мужчина держал другого человека, и очень главе Не не нравились собственные предположения. — Приглядите за тем, чьей проблемой вы стали, — громко произнес его подчинённый голосом, что мог посоревноваться в непреклонности с главой Цзян или его братом, Не Минцзюэ. Не Хуайсан уже как десять лет не испытывал ничего, когда использовали такой тон, но что-то сегодня заставило четко ощутить ту малую часть мурашек, которых и не замечаешь иногда. Тем не менее это не значит, что он боялся. Просто... вспомнилась тяжёлая рука Дагэ. Из него она могла выбить только дурь, но не согласие. Если ему чего-то не хотелось очень сильно, то он ни за что на это не соглашался. Какое-то тявканье не сможет повлиять на его решение. — Вы нанесли ему серьезные травмы. Компенсируете заботой, — продолжал Ян. — Не знаю, о чем ты. На его теле нет ни одного следа, нанесенного лично мной. За проткнутое колено, которое уже, кстати говоря, восстановилось, я могу откупиться деньгами. Всё остальное – не моя забота. — Прекращайте строить из себя дурака, ладно? Вам не особо-то и идёт. Вы знаете о чем я, — цыкнул Ян, заскрежетав зубами. В самые неподходящие моменты глава Не начинал свой любимый трюк «ничего не знаю» и что закономерно – Ян всегда был рядом. Он догадывается, что мужчине просто нравилась его реакция, потому он продолжал так себя вести и с ним. И беседовать с ним сейчас — раздражающее занятие. Яна практически зажали между двумя идиотами, от которых он с удовольствием сбежал бы, оставив их друг другу на попечение. Почему они оба свалились на его плечи? Наверное, карма. — А, Бог с вами! — Ян махнул рукой на своего бывшего босса и развернулся, зашагав в другом направлении. Фэн болтался на его плече как умертвленная дичь. Какое точное сравнение, однако. — Короче, оставлю его в гостевых комнатах. Что с ним делать дальше – разберётесь сами. Не Хуайсан проигнорировал его, продолжив путь, как ни в чем не бывало. Удивление сошло на нет сразу же, как его путь очистился от названных гостей. Собственно, с того дня Фэн и начал свой «отпуск» в Нечистой Юдолии, рассчитанный на долгосрочную перспективу. Его никто не трогал, а сам Фэн и подавно ни к кому не лез. Он просто лежал под одеялом – это было самое настоящее одеяло с набивкой из овечьей шкуры! – и ничего не делал. Лежал – спал, лежал – глядел в потолок, разглядывая узоры досок красного цвета, лежал – мычал себе под нос, иногда втягивая воздух, пропитанный пылью. В общем, проводил время так, как уже привык проводить его за последние несколько недель, что длились длиннее, чем последующие, из-за вечного вмешательства Яна. Большую часть времени Фэн всё же отдыхал в своем черном пространстве, но Ян находил нелепые способы разбудить его. Чаще из-за нервного поведения и невнимательности. А как только Ян передал его ордену Не на удержание, дни проходили со скоростью перелистывания фотографий в социальных сетях. Потому что никто ему не мешал сутками напролёт лежать в черной, липкой субстанции и слушать клацанье. Фэн уже не представлял себе жизнь без тьмы и жуткого звука удара зубов. Первый этап безумства прошёл через недели две. Уход в себя быстро перестал быть действенным методом, поэтому Фэн встал с кровати и начал ходить кругами по выделенной комнате (на самом деле никто ему ее не выделял, а просто Ян закинул его туда). И этот период затянулся настолько, что и по прошествии месяца Фэн не мог перестать наворачивать круги. Он посмеялся бы, сказав со смешком: «Движение – жизнь! Сколько калорий можно сжечь за три часа непрерывного хождения?», но смеяться ему не хотелось, как и плакать. Его внутренний человечек, воспринимавших мир исключительно через эмоциональную призму, стал дальтоником. Когда ноги уже начинали болеть, Фэн просто падал на колени посередине комнаты, – они хрустели прикольно – а затем заваливался на бок. А потом на другой бок, потом снова на один, потом – на другой... Да, спина и ноги не говорили ему «спасибо», но он упорно игнорировал их нытьё. А когда Фэн вообще перестал чувствовать всё своё тело, в дело пошла трихотилломания, которой, видимо, когда-то страдал (и страдает) Ян. Можно ли заразиться ей от другого человека? Глупый вопрос, но Фэн заразился – принял плохие повадки от своего «брата по несчастью». Только если Ян нервничал во время вырывания волос со всего тела, Фэн вырывал себе волосы просто потому, что ему было интересно смотреть, как выходят волосяные луковицы. Он садился около стенки возле окна и долго-долго тянул тонкие волосы, чтобы увидеть этот процесс. Конечно, потом ему надоело и это, но перечислять, чем ещё занимался Фэн на протяжении всего месяца слишком долго и скучно. То же самое можно сказать и про будни главы Не, только вместо «скучно» можно добавить «спокойно». Не Хуайсан чувствовал себя прекрасно, проводя сутки напролет в своей резиденции, а не в тайном убежище под слоями земли. Предыдущие годы были слишком тяжёлыми для него и его подчинённых: сначала война, потом... потеря брата, предательство со стороны «Яо-гэ» (ему хочется истерично смеяться каждый раз, когда он вспоминает кого так ласково звал), и последующее восстановление ордена. Смерть Не Минцзюэ была слишком неожиданной. Первые годы приходилось буквально с колен поднимать Цинхэ Не и удерживать звание одного из великих орденов. Пожалуй, Не Хуайсан мог поклясться, что в тот период он был готов собственными руками сжечь Цзинь Гуанъяо из-за бушующего гнева, который приходилось подавлять. Как же хотелось завязать тонкие струны циня на шее и повесить на одну из мостовых Башни Кои, чтобы каждый мог любоваться постепенно бледнеющей кожей и мертвым телом. Как красиво бы падали капли крови в озеро с карпами, окрашивая воду в грязно-коричневый... По понятным причинам Не Хуайсан не мог так поступить: в конце концов, нет доказательств причастности Цзинь Гуанъяо к смерти Не Минцзюэ и не только. Но он никогда не отказывался от этой идеи, всегда храня ее в своем сердце, и хотел бы воплотить ее в жизнь, но внезапно кому-то очень захотелось помешать ему. Не Хуайсан посмеялся: прав был тот мальчишка, когда говорил, что могилу Цзинь Гуанъяо легко осквернить. О, он был бы первым в лице тех, кто разворошит её... И пусть желание что-то сделать с трупом было с ним до недавнего времени, сейчас Не Хуайсан уже не хочет возвращаться к этому. В любом случае, он ни за что не стал бы трогать грязь своими руками, поэтому инициатива Фэна самому разобраться с телом ему очень даже понравилась. К огненному представлению он ещё добавил бы кое-какие детали, но и без них было вполне не дурно. Не Хуайсан давно не был в таком хорошем настроении! И надо же было гаденышу Цзинь Гуанъяо испортить его, оскорбив своими нелепыми обвинениями. В чем его обвиняли? В уничтожении чужого имущества? Как низко. Не Хуайсан в самом деле так и хотел ответить, но подумал вот о чем: может, лично у него и не было к Фэну особой ненависти (с ним было весело играть в волка и зайца), но его помощники очень часто громко возмущались и негодовали, всё спрашивая, почему просто нельзя использовать силу, чтобы выбить нужную информацию? Им не нравилось, что Фэн так дерзко ведёт себя рядом с их главной, на что Не Хуайсан только вздыхал. Образовавшийся за последние годы культ его личности временами помогал, временами мешал. Чаще второе, чем первое, но так не нужно было сомневаться в их верности. И иногда эта верность могла стать причиной того самого своевольного поведения, которое он ненавидел. Поэтому, сложив два плюс два, Не Хуайсан очень быстро получил подтверждение своим догадкам: пожар в сам деле был устроен его помощниками. Точнее одним из них – тем самым «Атоса», который ругался на Фэна громче, чем его старший. Что он подумал, когда понял это? Простое «ах, как жаль, не уследил» стало его расчетной карточкой. Не Хуайсан не чувствовал вину, потому что его вины в этом нет. Виноваты его люди, но не лично он. Это разное, ясно вам? Следуя такой логике, он и не задавался вопросом: а стоит ли ему возместить материальный и моральный ущерб? После последней встречи с Фэном, Не Хуайсан напрочь забыл про этого наглого пацана, и как же хорошо было! Пока его верная собачка (бывшая) не решила подкинуть ужа на лужайку хозяина. Уж был полудохлым и угрозы не нес, однако от него никак не получалось избавиться: во-первых, хозяин не желал его трогать (и видеть), во-вторых, было бы слишком грубо выкидывать «подарок» своего питомца (бывшего). Не Хуайсану вся ситуация напоминала случай, когда любимцу очень хочется выразить свои чувства к хозяину, и он преподносит тому свои «подарки», оказывая знаки внимания. Почему такое сравнение? Эмоции похожие: приятно, что тебе в каком-то смысле доверяют, в другом – презент настолько отвратительный, что начинаешь злиться. И пусть Ян скорее хотел просто спихнуть на него свою ношу, Не Хуайсан не мог найти иную ассоциацию. И лишь потому, что помощь Яна в реализации его планов была неоспоримой и большой, он не стал выкидывать Фэна в первый же час. Не Хуайсан уверен в том, что юноша сам сбежит через некоторое время. Ведь здесь для него никто не будет создавать условия для нормального существования.