Моя декабрьская боль

      Конечно, я понимал, к чему всё идёт. На главных соревнованиях Роб собирался пустить слайд-шоу из наших фотографий максимально неприличного характера под аудиозапись, где я рассуждаю о пари. Гигантский экран привлечет внимание сотен зрителей и сделает нас знаменитыми за считаные секунды. Безжалостно, больно, красиво. Во всяком случае, на его месте я поступил бы именно так.       После того, как спор выйдет наружу, я потеряю репутацию главного гея и буду выглядеть обычным избалованным ублюдком из богатой семьи, который любит поиграться с наивной челядью. Перспектива последствий неприятна, но терпима для меня — когда есть деньги, можно просто сменить учебное заведение или страну, или попросить влиятельного отца закрыть вопрос силой. Тебе придется гораздо хуже. Мысль о том, насколько, вызывала во мне чувство тошноты (словно невидимая рука протянулась и сжала мой желудок как мокрую тряпку).       Наступила неожиданная оттепель, и декабрьский город превратился в дождливую карикатуру самого себя. Набросив теплый банный халат, я вышел к окнам лоджии с чашкой кофе. Есть не хотелось, ставить елку не хотелось, украшать квартиру не хотелось. Атмосфера грядущего праздника раздражала меня, как именинника раздражают напоминания о возрасте.       Я знал, чем закончится холодная война с Робом, но не знал, что делать с тобой. Наша разность в потребностях и приоритетах делала любой разговор заведомо провальным. Я лгал, чтобы защитить, ты ревновал, чтобы сохранить доверие: мы ранили друг друга из чувства любви.       После нескольких жарких недель мне не хватало твоих рук, но больше всего я тосковал по чему-то глубокому, по чему-то большему, чем физическая близость. Я желал, чтобы меня знали лучше, чем я сам знаю себя, чтобы замечали мои бессознательные привычки и нервные тики, знали, как часто я не могу уснуть из-за тревожных мыслей, или почему мне проще причинить вред своей коже вместо признания во всех грехах. Я больше не хотел быть сильным, я хотел быть живым.       В домофон позвонили. От неожиданности я поперхнулся кофейной гущей, часть пролил себе в рукав, обжегся, наступил на полу халата и едва не упал, цепляя головой плетеное кашпо с орхидеями. (Ну, жених)       На мгновение я подумал, что это ты. Размечтался, как открою дверь и увижу тебя на пороге с выпечкой или горячим шоколадом в стаканах, взъерошенного после улицы, немного виноватого, такого, что хочется обнять. Ты скажешь: «А вот и завтрак», мы помиримся, и все будет хорошо. Розы, радуга, единороги, звук волшебной пыльцы.       Но это была Джесс, не менее взъерошенная и к тому же злая. Она завалилась из коридора как ведьма, вся в черном, мокрая, с разводами туши вчерашней свежести и желанием убивать.       — По твоей милости я спала два часа. Если тактика сражения за ваше счастье продлится до конца года, будешь носить передачки мне в дурку.       — Не шути так. — Я отобрал у нее пальто, чтобы сберечь паркетное покрытие.       — Не шучу. Ты тоже выглядишь хреново. Опять диета на энергетиках и тревоге?       — Мы поругались.       Она закатила глаза, издав нечто среднее между гудком парохода и ревом дикой обезьяны (еще бы, любой устанет слушать это дерьмо).       — Что опять?       — Гон решил, будто у нас роман. Вчера в кафешке он видел, как ты сердобольно гладила меня по голове во время приступа, так что теперь… — я сделал жест рукой, поторапливая Джесс в сторону кухни — … ты в статусе любовницы, женщина. Я, конечно, сам виноват, но эта фигня портит мне жизнь.       Она состроила гримасу и скорчилась сама, как Гринч на экране моей плазмы.       — Фу, боже. Никогда. Я приподнял бровь.       — Не обижайся, дорогой, но ты ужасен. Одна мысль про отношения с тобой вызывает мерзкие чувства. Это же как спать с младшим братом, которому в детстве меняла пеленки…       — Эй!       — Как пьяные откровения в баре, о которых вспоминаешь на утро под привкус блевотины…       — Хватит, я понял.       Немытый рожок кофемашины трясся у меня в руках, на этот раз не из-за нервов, а от смеха.       — В общем, мне даже обидно, что твой парень допустил такую вероятность. Хочешь, поговорю с ним?       Предложение звучало заманчиво, ведь оно снимало с меня бремя неловких объяснений. Вообще, вас двоих давно следовало познакомить ближе, но я избегал этого по неясным соображениям.       Ах, да. То, как Джесс смотрела на твои мышцы еще в день церемонии — вот причина. Получается, я тоже ревновал.       Я поставил перед ней домашний капучино. Пенка на нем лежала плотным слоем, потому что я перебил молоко.       — Думаешь, Гон поверит в историю с подружкой-лесбиянкой? Звучит дешево.       — Бисексуалкой, я попросила бы. Но твой вариант лучше. А что, обсудим мою коллекцию ненормативного порно, драных джинс и рубашек в клетку. Если не поверит, покажу ему твой портрет на стене, истыканный дротиками.       — Такой есть? (Я бы не удивился)       Джесс громко втянула пену и совсем не по-женски закинула обе ноги на журнальный стол.       — Сегодня точно повешу.       — Ха-ха, очень оригинально! — Отозвался я, копаясь в холодильнике (когда женщина без настроения, ее следует накормить). Я почти не готовил для себя, так что выбор еды всегда представлял проблему.       — Есть поке с лососем, вчерашний. Шоколадка. Какой-то торт, протеиновые батончики и нарезка из непонятной колбасы. Кажется, в ней орехи.       — Неси нарезку. И давай уже ближе к делу, пока я жую, еще в деканат ехать.       После краткого изложения идеи, где ее участие состояло в фальсификации фото, я вручил Джесс небольшой конверт с примерами. В день соревнований каждый преподаватель Академии (а особенно дисциплинарный комитет) должен был получить по одному экземпляру. Безусловно, обман раскроется со временем, но первое впечатление не забудется никогда.       — Сможешь?       — Пфф, как два пальца. Вопрос только один: вся идея реально держится на слабом доверии к человеку, с которым вас объединяет принадлежность к гей-сообществу и больше ничего?       — Еще мы оба хотим, чтобы Роба сбила машина. Желательно, грузовик.       — Как прозаично. А что, если… «Что, если» мне узнать не удалось, ведь в домофон опять позвонили. Я назначил встречу парнишке с камерой на неопределенное время после обеда, потому что хотел выспаться и успеть поболтать с Джесс, но совсем забыл, что для нормальных людей обед начинается в полдень.       — Блять! Который час? Прячься куда-нибудь, вот, в гардероб!       — Зачем?       — Я поклялся Алексу, что кроме меня о плане никто не узнает. И о его ориентации тоже. Так что давай, шевелись!       — Киллуа, да какого х… — Пришлось дернуть Джесс из кресла и затолкать в узкое пространство дверей-купе. Я уже бежал к домофону, но вспомнил о кружке и вещах, которые выдавали женское присутствие. Обувь и пальто я бросил в подсобку к стиральной машине, а кружку с размаху в раковину (конечно, разбил). Времени на переодевания не осталось, так что я встретил гостя как был, неумытым, в халате и тапках-кроликах с длинными ушами.       Алекс поздоровался, но вопросов задавать не стал, только с удивлением вытаращился на каменную плитку и панели из мореного дуба, которыми мне обшили часть коридора.       — Ну, как прошло? — Без лишних предисловий начал я, подразумевая его общение с Робом.       — Что? А, нормально. Вернее, ожидаемо: на меня наорали, потом сказали, что я не имею права ставить свои условия и должен сидеть тише воды ниже травы, если не хочу получить биту с гвоздями в задний проход…       Я скривился, чувствуя отвращение. В случае со мной Роб мог придумать пару оскорбительных каламбуров, но боялся переходить на весомые угрозы, ведь мы принадлежали к одной социальной ступеньке. Алекс не имел даже покровителей.       — Ты показал фото?       — Да, с экрана телефона. Как вы и говорили, он сразу клюнул.       Ухмылка разломила мне лицо. Еще бы Роб не клюнул на селфи с тобой среди мокрых простыней и смятых подушек, где ярче моих щек горят только засосы на твоей шее. Слишком вкусно, чтобы игнорировать.       — Роб просил другие?       Руки Алекса неосознанно сложились в оборонительный замок, и я увидел синяки на запястьях. Раньше я сказал бы, лес рубят — щепки летят, но встреча с тобой изменила мое восприятие мира, и укол совести вышел больнее обычного. Алекс выдохнул, избавляясь наконец от ботинок и куртки.       — Я бы не назвал это просьбой. Но я смог объяснить, что он ничего не получит до дня соревнований. Он уступил.       — Отлично! — Торжество во мне боролось с грузом вины. Я шлепнул парня по плечу и потащил в кухню поить кофе, будто в меня вселилась гостеприимная домохозяйка. Он стал что-то бормотать, но я не слушал, я представлял, как заменю фотографии в последний момент и переиграю Роба на его же поле с фейерверком, фанфарами, с чувством собственного достоинства. Потому что Роб дурак, а я умный (нет).       Со стороны шкафа-купе донеслись какие-то покашливания, но шум кофемолки легко заглушал любой звук. Алекс сидел на барном стуле, скромно сложив кисти перед собой. На этот раз с ним не было фотоаппарата, да и в целом парень выглядел гораздо младше своих лет. Младше, чем мне показалось прошлым вечером.       — Киллуа, а ваш… кхм, партнер… знает про использование личных кадров?       Я обернулся на него с немым вопросом. Не в том смысле, что я не понимал, насколько аморально делать это без твоего ведома — я понимал, просто был лишен других вариантов.       — Не держи меня за идиота. Думаешь, я правда позволю показать свой личный архив на всю Академию? Мы заменим фото на носителе, только сделать это нужно прямо в день соревнований, перед… — мою речь оборвал звонок домофона, уже третий раз за день.       — К-кто это?       Испуганный не на шутку Алекс засуетился, поправляя ворот рубашки. Должно быть, он думал, что я сдам его Робу, и что весь наш договор не более чем уловка богатых выродков, уставших от вечеринок и наркоты.       — Хотелось бы знать! — злобно выплюнул я и большими шагами пересек квартиру. Я планировал заорать прямо в трубку в лучших традициях неадекватных Золдиков, но весь мой апломб погасило знакомое:       — Киллуа. Это ты?       Я услышал твой голос и вдруг почувствовал, что глубоко внутри рождается белый вакуум. Я сказал: «Привет». Я не спрашивал, как ты обошел бдительную охрану или зачем приехал вообще.       — Хочу тебя увидеть. Мне надо увидеть тебя, сейчас.       — Ладно.       Домофон икнул, замолкая. Я стоял с трубкой в оцепенении, вдруг осознав, что через пару минут ты будешь у дверей. Мысль ударила поддых, заставив сердце бешено колотиться. Странная легкость в голове создавала впечатление, будто весь воздух из комнаты выкачали.       — Алекс, — голос звучал чужим и сдавленным. — Тебе нужно спрятаться. Сейчас же.       Парень замер с кружкой в руках, глаза округлились. Вероятно, он никогда не был участником таких напряженных драм.       — Что-то не так?       — Мой… — я сглотнул ком в горле, — мой мужчина патологически ревнив. В прошлый раз, когда он застал у меня гостя… — слова складывались сами собой, обрастая подробностями, — он выбил дверь! Разнес половину мебели… Горячая южная кровь, понимаешь?       Грязное сочинительство жгло язык. Я с ужасом представлял, что произойдет, если ты застанешь в моей квартире не только Джесс, но еще и абсолютно незнакомого парня-гея. Мой халат на голое тело и растрепанный вид добавляли красок в общую картину грехопадения. Содом и Гоморра в панорамном пентхаусе. Вавилонская блудница в кроличьих тапках и чашкой мокко наперевес — это станет концом всего.       Алекс заметно побледнел, озираясь по сторонам в поисках убежища.       — Но мы же просто…       — Он не слушает объяснений! — прошипел я, хватая парня за рукав и буквально вталкивая в отсек гардеробной по соседству с Джесс — Не двигайся, не шуми. И что бы ты ни услышал, не выходи отсюда, если хочешь жить.       Створка захлопнулась как раз в тот момент, когда в коридоре раздались шаги. Я вдохнул и потянулся к ручке. Ладонь дрожала.       «Соберись, Золдик. Это ложь во благо, ложь во благо.»       Пришлось шлепнуть себя по щеке, безрезультатно. Из той тряпки, в которую я превратился за последние месяцы, собрать прежнего Золдика было за гранью фантастики.       Дверь распахнулась, и все мои мысли превратились в пыль. Ты стоял на пороге, пропахший зимним городом, в руках болтался пакет из той кондитерской у твоего дома, где мы брали круассаны на завтрак после бессонных ночей.       — У вас тут и потеряться можно… — с легкой задумчивостью обронил ты, впервые перешагивая границу квартиры. Почему-то я ощутил этот момент куда интимнее, чем, например, руку в джинсах на киносеансе в последнем ряду. Начал думать про глупости: достаточно ли убрано в прихожей, чистый ли у меня унитаз, нет ли каких-нибудь постыдных вещей на видном месте, и как давно стирали кухонные шторы.       — Ну, здание большое. Каждая квартира рассчитана на двести квадратов, еще коридоры… — начал оправдываться я, непонятно зачем. Ты отдал мне выпечку и снял обувь так же непринужденно, как если бы зашел к себе домой. Так, словно мы годами жили вместе.       — Можно мне кофе? Или нет, лучше чай. С молоком.       Я коротко кивнул, пытаясь успокоить пульс. Обстоятельства медленно но верно превращали меня в бариста, учитывая количество сделанных напитков за последний час. Кружка Алекса (черт бы ее побрал) до сих пор стояла на столе, и ты заметил это прежде, чем я успел переключить фокус.       — Две чашки кофе за утро? Опять плохо спишь.       — А, это? Пробовал новые капсулы, латте вообще невкусный.       Я подхватил лишнюю посуду и вместе со своей отправил в раковину, совсем позабыв об осколках. Раздался звон керамики.       Ты подошел сзади, чтобы глянуть мне через плечо. Твое дыхание обожгло шею, и я замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       — Настолько невкусный, что ты даже кружку разбил?       — Ага.       На самом деле это было в моем характере, разнести со психу какую-нибудь мелочь. Только я вдруг решил, будто нуждаюсь в дополнительных аргументах.       — Да знаешь, декабрь, сессия, хвосты, сплошной стресс! — я нервно засмеялся, но голос дрогнул, когда твоя рука опустилась мне на поясницу. Происходило что-то нетипичное.       — А еще кое-кто вчера убежал, не дав мне договорить.       — Я просто… — слова рассыпались, когда твои губы коснулись кожи под мочкой уха. Тепло разлилось внутри тела как золотистый, тягучий мёд, а пальцы сами потянулись к твоим волосам. Где-то на задворках совести звенела мысль о том, что в гардеробе у меня спрятаны посторонние люди, и они всё слышат (возможно, видят). Но рациональная часть мозга засыпала все глубже с каждым новым поцелуем. Я знал, в чем дело: ради примирения ты решил поступиться своим комфортом, своими переживаниями и даже привычным образом действий (когда ты вообще приставал ко мне с порога? Это моя фишка!). Ты собирался восполнить то, чего не хватало, и я чертовски не хотел отказываться. Ласковые пальцы скользнули вдоль моей шеи, едва касаясь, и я покрылся мурашками с головы до ног, щекотными, как искры бенгальских огней. Больше всего мне нравился момент, когда прикосновения еще легкие, почти случайные, но невинными их уже не назвать.       — Почему дрожишь? — прошептал ты, игриво задевая носом прядь волос у виска. Я зажмурился, чувствуя, как превращаюсь в бесформенную тающую массу.       — Замерз.       — Неправда.       Твоя ладонь скользнула под халат, обнажая плечо, и я судорожно выдохнул. Руки были теплыми, шершавыми от тренировок, так что контраст с моей кожей — холодной, слишком чувствительной — заставил меня повернуться к тебе целиком. Ты усмехнулся и (О Боги!) одним движением стянул свою майку. Я обреченно проглотил комок слюны, прикидывая, сколько могу продержаться. (Смогу ли?)       В следующий миг твои губы снова были на моей шее, не просто касаясь, а прижимаясь подобно печати, оставляя влажный след, который тут же охватывал воздух. Я повис на тебе, пытаясь сохранить равновесие, но ты оттеснял нас все дальше, пока моя спина не уперлась в борт кухонного стола. Видимо, столы в моей жизни запускали нечто вроде скрипта на секс, где все происходящее — одна большая бесконтрольная кат-сцена.       — Гон, ты сегодня нетерпеливее обычного.       Я попытался упереть ладони тебе в грудь, но вместо отстранения зачем-то начал ее щупать (ну, дурак?). Ты мягко улыбнулся и совсем не мягко вжал бедро между моих ног.       — Это плохо?       — Нет, только я слегка отвык, понимаешь? Не думаю, что получится так сразу… Может, поговорим? — мгновенный прилив крови туда, где обреталась твоя нога, как бы невзначай намекал, что всё получится великолепно.       — Прости, я виноват. Я был невнимательным… — ты вобрал запах моей кожи над ключицей, дотронулся до шнурка на халате, но передумал (хотел растянуть момент?).       — И еще ревнивым! — подстегнул я, украдкой глядя на гардеробную. Совесть во мне боролась с эгоизмом. Стыда не было.       — Так и есть. Но я хочу исправиться, Киллуа… — твоя рука скользнула вниз, к самой горячей и пульсирующей части моего тела, лишая способности нормально дышать.       — А. Оу! Знаешь, я тоже виноват. Заставил тебя переживать, и всё такое… — уверенные пальцы сжали меня через ткань халата. Это было фатальным невезением, ведь лучший мужчина на Земле в кои то веки сам предлагал мне горячий секс вместо завтрака, а я должен был ответить отказом из-за гардеробных зрителей (храни Господь мой широкий шкаф).       — На самом деле я доверяю… Я знаю, что Джесс просто подруга, но я стал такой жадный, и мне всегда страшно, что ты уйдешь. Иногда я думаю, что не заслужил тебя…       Эти откровения были слишком личными для чужих ушей и слишком болезненными (кто тут нихрена не заслужил, так это конченый мудак Киллуа Золдик).       — Ты себя накручиваешь. — прохрипел я.       — Нет. Иногда мне страшно к тебе прикасаться. Ты такой… невероятный. Волшебный. Как будто я тебя придумал.       — Гон, послушай. — образ в твоей голове настолько отличался от меня оригинального, что я с трудом сохранял лицо, но ты не дал мне договорить, коснувшись губ свободной рукой.       — Я серьезно. Мне жаль, что я расстраиваю тебя, и не оправдываю ожиданий. И постоянно косячу.       — Заткнись, — прошептал я, перехватывая твою руку и переплетая наши пальцы в попытке отвлечь внимание. — Ты что, правда думаешь, что я смотрю на тебя и вижу одни косяки?       — Думаю, тебе грустно из-за меня.       Я заерзал, что являлось ошибкой, ведь твоя вторая ладонь все еще была на моем члене. Ты воспринял эти попытки отодвинуться как нетерпеливость. И начал двигать рукой. (Чертчертчертчертчерт)       — Ох, погоди, не так быстро! — мой голос сорвался на фальцет, теряя убедительность.       — А разве это быстро?       Твои пальцы сжали меня крепче, скользнули по всей длине, и я зажмурился, когда большой палец намеренно задел мокрую головку. Твой голос стал бархатным и темным, как шоколад с перцем:       — Ты просто реагируешь сильнее обычного.       Я хотел ответить, но ты опять заставил меня молчать — на этот раз не поцелуем, а движением руки. Медленным, слишком медленным, чтобы я мог думать о чем-то кроме тепла твоей ладони и трения кожи о ткань.       — Н-не надо, стой…       Конечно, ты не остановился. Вместо этого твои пальцы нашли пояс халата, развязали его мягким движением, так что я оказался посреди кухни почти в чем мать родила. И пока я старался держать видимую для гардероба сторону закрытой, твоя рука уже нырнула под ткань навстречу моим бедрам (гореть мне в аду).       — Гон! — я скорее выдохнул, чем крикнул.       Ты обнял меня голой ладонью, кожа к коже, без преград, без пощады. Это было плохо: я не знал, как тебя остановить, не знал, как отреагируют мои невольные пленники и что будет, если ты их увидишь. Рассказать про пари, слежку и план-капкан с заменой фото означало бы потерять тебя навсегда.       — Вот так лучше? — ты прижался губами к моему уху, и я почувствовал легкое давление зубов — Или… так? Ты переместил захват на уровень уздечки и стал массировать кругами. Я почувствовал, что из меня капает тебе на пальцы так же сильно, как если бы ты сжал тюбик с лубрикантом.       В шкафу что-то грохнуло (что-то, похожее на вешалку). Я замер подобно кролику и уцепился за твои плечи, как бы стараясь отвернуть нас обоих от чужих глаз.       — Что случилось? Тебе больно? — твоя рука замедлилась и стала мягче. Видимо, за моим дыханием ты не расслышал шум.       — Н-нет, просто щекотно. * Бум! *       Ты дернулся и закрутил головой в поисках звука. Я поймал тебя за скулы ладонями, спешно целуя в губы и нос — я надеялся, что те двое за дверью хотят жить и больше не станут раскидываться локтями куда ни попадя.       — Все хорошо, не отвлекайся. Соседи делают ремонт с прошлого вторника, кажется, капитальный.       — А, понятно… *БА-БАХ! *       На этот раз грохот был таким, словно внутри шкафа решили сыграть в кегли. Ты резко отпрянул, разрывая поцелуй, и уставился на дверцу гардеробной как легавая на дичь.       — Да что это, черт возьми, такое? — твой голос потерял бархатную томность и снова стал твердым и настороженным, каким он бывал в разговорах с неприятными людьми. Ты повернулся в сторону шкафа, собираясь проверить лично. Ледяная волна паники накрыла меня с головой: Перегородка! — выпалил я, хватая тебя за запястье. Ладонь была все еще влажной от нас обоих, и это напомнило о том, в каком неподобающем виде я нахожусь. Я попытался оттянуть тебя назад, но ты не поддался. Я продолжал.       — Соседи снесли часть шумоизоляции, и теперь перегородка там тоньше картонного листа. Каждый чих слышно! Я потому и задвинул ее шкафом.       Твои глаза сузились. Ты всегда легко верил людям, вернее, уважал их стремление хранить свои тайны, но если всплывала какая-то мерзкая ложь — ты уходил, не оборачиваясь. А моя ложь была самой мерзкой, самой липкой, дешевой и прозрачной, как полиэтилен.       — Перегородка? — ты произнес это слово медленно, растягивая каждый звук, словно пробуя на вкус. Оно явно показалось тебе горьким. — Перегородка из гипсокартона? В пентхаусе?       — Да, стены, э… они должны быть легкими из-за количества этажей…— я чувствовал, как предательский румянец заливает щеки. Я был раздет, возбужден, прижат к кухонному столу и отчаянно врал о погрешностях планировки, пока двое посторонних людей сидели в темноте и, вероятно, давились смехом или рвотными позывами.       Ты медленно перевел взгляд с гардероба на меня. В твоих глазах все еще плавала тень подозрения, но теперь она боролась с моим аргументом. В этот самый момент, будто по милости Богов, у тебя в кармане завибрировал телефон. Ты нахмурился, нехотя ощупывая брюки, а я застыл, читая по лицу каждую твою эмоцию: легкое раздражение, удивление, затем сосредоточенность.       — Чёёёрт… — ты выдохнул, отрывая взгляд от экрана. — Меня срочно вызывают в деканат. Что-то не так с документами.       Облегчение, острое и пьянящее, ударило мне в голову, и я едва не качнулся. Можно было запахнуть халат. Судьба сыграла в мою пользу, вернее, судьба подарила мне Джесс, которая состояла в учсовете и могла отправить сообщение с аккаунта администратора.       — Прямо сейчас? — я постарался вложить в голос нотку разочарования, которое ты ожидал бы услышать. Ты уже надел майку и куртку, и на ходу застегивал молнию, когда на секунду задержался у двери, скользнув глазами по мне, по кухне и злополучной двери гардеробной.       — Поговори с… соседями. — бросил ты сухо. В твоем голосе была усталость, и я не мог понять, имеешь ли ты в виду ту самую мнимую перегородку или что-то еще, что ты мог заподозрить, но на что у тебя просто не осталось времени.       — Я позвоню позже.       — Хорошо… Буду ждать.       Дверь закрылась. Я замер, слушая, как затихают твои шаги на этаже, потом в коридоре. И только после звука спускающегося лифта я позволил себе облокотиться на стол, дрожа всеми конечностями.       Тишину разорвал скрип дверцы гардеробной. В комнате стояла Джесс, вся красная от смущения и нехватки воздуха, с телефоном в руке.       — Ну что, мастер интриги, фразёр, позёр и фантазёр? Говоришь, хуже быть не может? — она фыркнула, глядя на мятый халат с криво завязанным поясом. Алекс прятался за ее спиной как птенец за матерью, хотя знакомство их произошло всего десять минут назад при очень странных внутришкафных обстоятельствах.       Я молча прошел в гостинную и упал на диван, закрывая подушками лицо (и еще кое-какое место).       — Алё! Удостойте крепостных своим таблом, милорд. Что за порно театр ты устроил?       Джесс не слишком нежно пихнула меня ногой в бок. Хотелось провалиться в текстуры кожаной обивки, чтобы никогда не смотреть людям в глаза. Особенно тебе.       — Ай.       — Просто «ай»? Так я добавлю сейчас!       Послышалась возня двух человек, скорее всего, пацифичный Алекс пытался помешать деспотичной Джесс размазать меня по паркету.       — Пожалуйста, не надо рукоприкладства! Господин Золдик наверняка всё нам объяснит.       — Этот ссаный господин сам себе ничего объяснить не в состоянии! Слышишь, Киллуа? Если ты ему не расскажешь про пари, я сама расскажу. Как ты можешь продолжать пудрить мальчику мозги, ты буквально им пользуешься!       Я стянул подушку с лица (жаль, не вместе с кожей). Алекс, который только под конец гневной тирады понял, что речь не о нем, захлопал ресницами и выпустил рукав Джесс.       — Погодите. Так это был тот самый Гон Фрикс?       — Долго же до тебя доходит, малыш. Мы с тобой оба участники невероятной драмы. Невероятно гейской и невероятно тупой.       На этих словах Джесс демонстративно замахнулась, как будто собиралась дать мне сочную пощечину.       — Убила бы, падлу, да сидеть не хочу.       — Он тебе нравится? — Не знаю, зачем я спросил. Слова будто сами сорвались с языка, разрушая монолитное доверие между нами. Возможно, то сентябрьское воспоминание засело во мне слишком глубоко, но я вдруг понял, что начинаю подозревать ее. Я ощетинился, оскалился как пес на границе территории.       Это было неправильно.       Джесс повела бровью, складывая руки на груди. Алекс мялся рядом, не зная, сесть ему или стоять, молчать или участвовать.       — Ты дурак, Золдик? Хочешь сказать, я ебусь с твоими проблемами, потому что мне приглянулся твой мужик?       — Разве не ты говорила, какие у него рельефные руки? И про лучшую задницу на факультете тоже. А теперь он еще и «мальчик», которому я пудрю мозги.       В комнате повисла тишина, плотная, хоть ножом режь. Я смотрел с вызовом, будто ждал ответа на брошенную перчатку, но Джесс не собиралась этот вызов принимать. Дуэль существовала только у меня в голове.       — Алекс, одевайся. Мы уходим.       Она отыскала свои вещи и рывком набросила пальто. Парень нервно последовал ее примеру, хотя его руки путались в рукавах как деревянные.       — Но…       — Быстрее. Пусть этот осел сидит и думает над своими поступками.       Раскаяние пришло ко мне задолго до того, как они переступили порог, но было слишком поздно. Я остался в пустой квартире, в самой неприятной компании на Земле — компании самого себя.