Моя декабрьская боль

17-18       — Вот всё, что мне удалось узнать. — Джесс шлепнула тонкой папкой по столу, падая в кресло напротив. Я молниеносно сгреб бумажки и уставился в них как одержимый.       — Серьезно? Пара распечаток телефонных звонков? Чек из магазина телескопов?       Она помассировала висок. Кафе, в котором я заставил ее встретиться, находилось у черта на рогах (метро, две пересадки и триста метров пешком ради конспирации).       — Ну, извините! С сентября прошло много времени. Надо было головой думать, а не играть в мольеровского Дона Жуана. Я говорила, всё кончится плохо.       — Да, да, говорила. Сделаю тебе медаль при случае… — буркнул я, без намерения ее обидеть. К счастью, Джесс редко обижалась на других людей, считая это мусорным чувством. Она взяла в руки меню.       — Давай конечно. Полновесную, из золота. Ты, мелкий говнюк, заставлял меня нервничать всякий раз, когда творил свою нарциссичную херню, но этот случай превосходит все ожидания.       — Я в дерьме.       — По самую макушку.       Официант принес нам напитки и тактично удалился, заметив мое выражение лица. За окном шел мерзкий, бесформенный снег.       В момент заключения пари наш с Робом разговор кто-то записал: сам Роб (в чем я сомневаюсь), два парня из его команды — беттер третьегодка, сын министра экономического развития, и кэтчер с выпускного курса, внук действующего атташе. Их девушки сидели неподалеку, обсуждая новую коллекцию сумок Hermes, я хорошо это помнил, потому что сам купил такую же.       — А бывшая девушка Роба, твоя соседка, она правда ничего не помнит?       Джесс отпила свой негрони и сделала паузу, гоняя во рту коктейль.       — Только тебя. Сказала, что встречалась с Робом, лишь бы лицезреть вблизи Ваше Величество. (Я скривился)       — Чек, кстати, раздобыла она. Сразу после церемонии Роб купил очки ночного видения и пару биноклей. Я безразлично махнул рукой.       — Ну, это для шпионской атмосферы. За мной следить. Транскрибации звонков тоже ерундовые, он там везде хвастается, что к зиме Киллуа Золдик «потеряет свой трон». Цитата дословная.       Джесс хмыкнула и придвинула к себе блюдо с креветками. Ничто на свете не могло заставить ее пропустить обед.       — А он за тебя серьезно взялся! Кто бы мог подумать, тупоголовый Роб, Роб Железная Башка, переиграл Золдика Великолепного в тактике и стратегии. Куда катится мир…       — Ты не помогаешь.       — Еще как помогаю. Кто еще будет таскаться по дурацким магазинам и собирать дурацкие сплетни для тебя? Я подумал и обреченно кивнул. С фактами не поспоришь. Джесс сочувственно поджала рот, глядя на бумаги.       — То есть, в диалогах совсем ничего?       Я проверил стопку еще раз. И еще. И так по кругу, пока мелкие строчки не слились в одну салатную мешанину. Мои потные пальцы прилипали к бумаге, отпечатывая на коже черную краску типографии. Неделя разборов досье, слежки за командой и за тобой, чтобы понять, кто чаще крутится рядом — всё без толку. Одинаково подозрительные и одинаково непричастные люди окружали нас обоих каждый день, делая меня параноиком. Я обхватил голову руками, пространство вокруг приобрело форму двояковыпуклых линз.       — Ничего, ничего тут нет. Бесполезная чушь… — С осознанием полной безысходности что-то во мне зажужжало и защелкало подобно заводному клоуну, Джеку-в-коробке. Вот поднялось из глубин его маленькое уродливое лицо, краска на нем облупилась и пошла пятнами, а пластиковые глаза помутнели точно у мертвой рыбы. Он распрямляет шею-гармошку, он смотрит на меня и смеется, дергаясь от радости. Ха-ха. Ха-ха-ха Хахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахаххахахахааа       — Блять, это тупик! Тупик! Гон узнает, как бы я ни старался. Он меня бросит! Он возненавидит меня, я для него стану хуже грязи, я… — Порция воздуха застряла в горле как плохо пережеванный пищевой комок. Выдохнуть назад не получилось, так что я схватился за стол и начал лупить кулаком в середину груди. Джесс звала меня, только я ничего не разбирал, кроме ритма сердечной мышцы, похожего на отбойный молоток. «Опять это дерьмо» — сказала она губами. Потом вскочила и обошла кресло, чтобы крепко сжать мои плечи в замок собственных рук.       — Ну-ка, давай, как мы раньше делали. Пять вещей черного цвета. (Тарелка на столе, фартук официантки) Знакомый голос над ухом немного успокаивал. (Солонка) Получилось выдохнуть, вдохнуть и снова выдохнуть. (Тумба под вазой с цветами) Вдох-выдох. (Сумка Джесс)       — Лучше? Я вяло кивнул.       — Теперь четыре звука.       Ее голос, уже хорошо различимый. Музыка на барном островке. Звон посуды.       Ощущение реальности мира вернулось, но было не совсем твердым. Я пощупал скатерть из жесткого хлопка, потом ротанговое кресло под собой и свои волосы. В кафе пахло выпечкой и чесноком. Дрожащей рукой я повернул трубочку в стакане, чтобы глотнуть воды.       — Давно тебя так не колбасило. Со времен первого побега из дома.— Джесс вернулась на место, но продолжала держать пальцы на моем пульсе через стол.       Я вытер пот со лба рукавом и посмотрел на нее, как побитая собака. Временами теория о том, что наши друзья это компенсация Вселенной за некоторых родственников, казалась мне непреложной истиной.       — Киллуа, так жить нельзя. Расскажи ему обо всем.       — Поздно. Теперь я боюсь, что Гон может пострадать, если я открою рот. Видимо, я в самом деле отупел, раз позволил Робу загнать себя в угол. Мне так страшно, Джесс… — я растер глаза, понятия не имея, как вообще объяснить чувство плаксивой усталости, однотонной паники на уровне дребезжания тонкого стеклянного стакана. Я хотел все бросить и не желал ничего другого, кроме одного: оказаться где-нибудь наедине с тобой, в лесу или на острове без посторонних глаз, ушей, голосов, по ту сторону времени и пространства, по ту сторону самого себя, глупого, высокомерного, по ту сторону своей нынешней невыносимой жизни.       Джесс щелкнула меня по носу.       — А ну, не киснуть! Я присмотрю за твоим парнем, насколько смогу. Пособираю сплетни, может, что выясню насчет загадочной шестерки Роба. Мы ведь и не такое проходили, верно?       Я кивнул. Конечно, слова поддержки были приятны, но я знал, что из этого ничего не выгорит. Со дня тренировки я таскался за тобой хвостом как тень, прятался в подворотнях, за углами, под окнами, взял напрокат неприметную машину, чтобы провожать до квартиры, но ни разу не заметил кого-то конкретного. Приходилось врать, что мы не ходим на свидания из-за курсовой, что я усиленно готовлюсь вечерами и почти не сплю. Я действительно не спал — сидел под твоим домом, периодически совершая дежурный обход, чем пару раз напугал дементную бабку по соседству.       В общем, я сходил с ума.       Была еще одна проблема: на фоне вынужденного военного положения количество наших совместных ночей резко сократилось, даже моя зубная щетка переехала назад в пентхаус. Сначала меня это не беспокоило, ведь реальная жизнь редко похожа на голливудские фильмы с уклоном в эротику, где люди сношаются на любых горизонтальных поверхностях в приступе минутной страсти, но потом я понял, что лезу на стену. Без моей инициативы между нами редко происходило что-то большее, чем поцелуи. Ты как будто не нуждался в сексе, предпочитая ему прогулки, спорт, просмотр сериалов и нежные обнимашки под пледом. Ты легко засыпал, а я после таких обнимашек до рассвета изучал потолок, успокаивая эрекцию. Наши уровни либидо были настолько разными, что иногда я чувствовал себя дефектным.       Бракованным.       Озабоченным.       Я был ящиком Пандоры, открытым твоей рукой (вернее, пальцами), я сам не мог справиться со своим голодом и страдал от этого.       После обеда Джесс вызвала мне такси. Ты не отвечал на сообщения, поэтому я решил заехать в Академию насчет пересдачи, а заодно в аптеку, купить что-нибудь весомее пустырника, которым меня накачали в кафе сердобольные работники. (Стоило позвонить психотерапевту?..)       Город тонул в красном закате, словно раненый. Твоя молчаливость беспокоила меня, так что после всех дел я забил нужный адрес и развернул машину в вечерние пробки.       Обижен ли ты? Или просто занят? Я хотел рассказать об усталости, о своих проблемах, сомнениях, я хотел растоптать свою гордость и самолюбие, но я так же хотел, чтобы ты понял меня без слов. Чтобы ты любил меня всегда, со щитом я вернусь, на щите, или вообще без него. Я знал, что не заслуживаю ничего из вышеперечисленного.       А может, что-то случилось?       Миновав проспект, я нырнул в кривые переулки, лишь бы сократить путь. Порш качало на лежачих полицейских, стихийно разбросанных по дворам, но меня качало круче — нервные переживания такой силы с детства вызывали у меня тошноту. Я знал, что тренировку отменили из-за санитарной уборки. В такие дни ты либо спишь, либо бодаешься с каким-нибудь инженерным расчетом, а значит, ты дома. Ты должен был быть дома.       Металлическая дверь встретила меня молчанием. Серая эмаль со следами потертостей казалась особенно холодной, наверно, из-за темной пустоты в рыбьем пузыре глазка.       Пальцы судорожно набрали номер из контактов, и пошли гудки. Невероятно длинные, тоскливые гудки, дважды они закончились автоответчиком. Я полез в карман за сигаретами, но осекся — на потолке стояли датчики дыма.       — Гон, мать твою… Возьми трубку! Возьмивозьмивозьми…       Предчувствие беды сдавило мой желудок, и я снова постучался в дверь, на этот раз головой. Порой мне казалось, что с дурацким пари играл вовсе не я, а со мной играли — Бог, Судьба или другие Силы, которые привели тебя в мою жизнь сентябрьским утром. По-другому не объяснить, отчего во мне что-то разрывалось рядом с тобой, а я никак не мог найти этому слово.       Наконец гудки сменились хрипением динамика.       — Привет, Киллуа! — твой голос был слишком веселым.       — Чего трубку не берешь?       — Не слышал, извини, тут довольно шумно…. Эй, я отойду поговорить!       Видимо, последняя фраза предназначалась не мне. Фон состоял из легкой музыки, человеческих голосов и звона посуды, значит, какой-то бар или кафе. Я хотел знать, с кем ты. Почему не со мной. И «тут шумно» — это где? Вместо миллиона вопросов, похожих на дознание, я задал только один.       — Домой скоро?       — Не знаю. Ребята со сборной позвали выпить пива, у них такая традиция перед соревнованиями. Забыл сказать, но ты же все равно занят сессией.       Неприкрытый, почти детский укор. Я повернулся спиной к двери и съехал по ней до самого пола.       Забегая вперед, уточню: теперь я знаю, отношения без обязательств полное дерьмо. Ты либо говоришь человеку: «Я с тобой только до тех пор, пока нам хорошо, как только мне что-то перестанет нравится, я ухожу, потому что не собираюсь тратить силы и время на осознание своих ошибок», либо вы вместе вопреки всем жизненным неприятностям, «в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас». Третьего не дано.       Но я был так поглощен чувством вины, что не мог сказать ничего против.       — Отдыхай, конечно. Ты не должен отпрашиваться у меня или типа того. Только не пей много, снова будет похмелье.       Возникла пауза. На лестничной клетке недалеко от меня завозились дети, так что пришлось быстро закрыть микрофон рукой. Я не хотел, чтобы ты знал про моё постыдное сталкерство.       — А ты где? В библиотеке?       Я покачал головой, пряча горькое чувство досады.       — Дома. Просто решил позвонить.       — Давно пора сделать тебе ключи. Напишу, как вернусь, ладно?       Я накрутил волос на указательный и дернул, принимая маленькую боль вместо таблетки.       — Ладно. Хорошего вечера, Гон. Я сбросил прежде, чем ты успел бы ответить. Хорошего вечера без меня, сегодня, завтра и три дня назад. Расстояние между нами увеличивалось, превращая крохотный зазор в ледяную пропасть. Я хотел почувствовать запах твоих волос. Я хотел, чтобы ты касался меня без намеков или просьб, потому что каждая просьба воспринималась мной как унизительное моление. Словно я болен или искалечен, и вынужден дополнять себя вниманием от человека полноценного, просветленного, не зацикленного на желаниях тела.       Иногда меня бросало в дрожь от одного вида закатанных рукавов рубашки. Плотная ткань, манжетой обнимающая твои предплечья — всё равно, что бедро в чулке.       День подошел к концу, малиновые лучи пробились через крохотные окна лестничной клетки и залили светом этаж. Я прикрыл веки, пропуская свет через тонкую розовую кожу. Свет стал похож на персиковый сироп, на колыбельную, на розы в июне. Тепло заходящего солнца было приятным, точно твоя ладошка в кармане пальто.       Главное не спать.       Не спать.       Кто-то споткнулся о ступеньки и выругался. Я открыл глаза в полной темноте — видимо, коридорная лампочка снова перегорела. Я замер и вжался в двери, чтобы этот кто-то не заметил меня. Душевные разговоры с соседями не входили в мои планы, но человек включил фонарик на телефоне.       — Киллуа? Ты зачем… ты почему не сказал, что пришел?       Это был расклад хуже некуда: меня застали с поличным под квартирой, как пса в ожидании хозяина. Помятого и грустного, и совсем не готового к диалогу.       — А, привет. Не хотел дергать тебя от друзей. Задремал, наверно.       — Тут же холодина! Ну-ка, давай в дом, отогреем тебя кофе с пирожными, я как раз купил сегодня.       Ты поднял меня за локоть, но целовать не собирался, только зазвенел ключами в дверях. И чем дольше я чувствовал этот лёд между нами, тем тревожнее мне становилось.       — Как посидели? — чтобы разрядить обстановку, я завёл разговор ни о чем. Внутри квартиры горела гирлянда медового цвета, которую мы купили месяц назад.       — Нормально, под конец один парень сильно перебрал, и нам пришлось нести его домой километра четыре.       — Ну, бывает… — Я снял обувь и прямо в пальто шлепнулся на диван. Когда я ночевал в квартире через день, все вокруг пахло нашим общим запахом, забавной смесью твоей рабочей одежды и моего парфюма, а еще едой. Теперь здесь был только Гон Фрикс.       — А как идет твоя подготовка? — На кухне загремели чашки и захлопали шкафчики. Я угрюмо посмотрел в сторону стола, на котором всё началось.       — Честно? Хреново. Первый раз в жизни что-то дается мне с таким трудом.       Я говорил не об учебе. Да и ты хотел услышать ответ совсем на другой вопрос, просто не знал, как подступиться.       — Киллуа, с чем кофе? У меня есть сгущенка и карамельный сироп. И где-то в морозилке пломбир, наверное. Еще неделю назад я бы ответил, что кофе меня интересует исключительно с красным кляпом во рту, но теперь у нас были проблемы (были же?).       — Давай сироп.       Ты молча кивнул и отвел глаза. В конце концов натянутое молчание стало невыносимым, и я под звон чайной ложки оторвал заусенец на среднем пальце до кровавой росы.       — Гон. У нас… всё хорошо?       Тупой, тупой, тупой вопрос. Все равно, что спросить у слепого, как он видит свои перспективы в жизни.       Ты поджал губы и поставил кружку передо мной на твердый подлокотник.       — А что должно быть нехорошо? Пути назад не осталось. Я собрал руками коленки и уперся зрачками в пол.       — Ну, мы мало видимся. Я пропадаю в библиотеке или на консультациях, не остаюсь на ночь, а если остаюсь, то ты даже не касаешься меня, пока я сам не начну.       Боги, как стыдно это было. Когда-то мне нихрена не стоило отправить в черный список любую девушку за одну попытку подобного разговора. «Ты не уделяешь мне внимания!» «Я чувствую себя нелюбимой!» «Уважай мои потребности!»       Я наверняка выглядел жалко, и еще я лгал (постоянно) — у меня не было права винить тебя.       — Разве ты не устаешь на своих подготовках?       — Устаю, но не… это другое. От тебя я совсем не устаю. Мне показалось, ты холоднее обычного, обижен на меня или…       — Видел тебя и Джесс сегодня в кафе. Смотритесь мило. — Брошенная фраза была чем-то вроде топора, обрубившего мои претензии. Я завис, пытаясь осознать смысл, а главное тон. Ревность у Гона Фрикса? Почти смешно.       Я и правда засмеялся, от близости нервного срыва.       — Шутишь? Мы иногда обедаем вместе, только и всего. Она моя подруга.       — Обедаете на другом конце города, хотя мне ты писал, что сидишь за учебой.       Блять. Блятьблятьблять.       Я потёр переносицу, думая над тем, как это объяснить, не касаясь темы пари и Роба впринципе. Пальто стало невыносимо жарким.       — Мы обсуждали важное дело, небезопасное для Академии. Я никому не доверяю, кроме Джесс.       — Мне тоже?       Твой подбородок дернулся, как если бы ты сдерживал слезы. Или гнев. Я вдруг осознал, что создал видимость невыносимо мерзкой, абсурдной ситуации, похожей на предательство. Что в попытках уберечь тебя я приносил всё больше боли и всё меньше любви.       — Гон, это не то, чем кажется. Мы с ней друзья.       Ты сложил руки замком, разделяя себя и меня на разные пространства.       — Я не следил, просто оказался в том районе, когда ездил с парнями за новой формой. Проходил мимо кафе и увидел вас через окно. Она… прижималась очень близко. Мне кажется, друзей так не обнимают. И ты не сказал мне про вашу встречу, значит, не хотел, чтобы я знал. Я не стал заходить.       Первой моей эмоцией была обида, детская, незрелая и шершавая как наждачный абразив. Я подумал, что подозрения в измене оскорбительны сами по себе, ведь ты единственный, с кем я вообще бываю живым. Из-за тебя меня вывернуло наизнанку, из-за тебя я совсем другой человек.       А ты?       Вот какого мнения обо мне?       В твоих глазах я настолько ненадежный и ветреный? Или твоя ревность пришла из страха потери? Быть может, она выходила за рамки простого чувства и была отражением потребностей — в любви, стабильности, смысле. Может, ты хотел обладать мной как вещью, а может, хотел, чтобы я обладал тобой, чтобы наше существование на Земле стало единым вне понятий свободы и личных границ.       — У меня была паническая атака. Приступов не случалось давно, и я бросил таблетки. Видимо, зря. Джесс пыталась остановить это привычным способом.       Ты посмотрел на меня так, будто видел впервые.       — Какие таблетки?       — Нейролептики, иногда транквилизаторы. Я пил, пока жил с родителями.       — И ты говоришь только сейчас? — твои брови сошлись на переносице, делая взгляд нечитаемым. Я взял кружку и начал крутить ее между ладонями, как рядовой невротик. Крутить, но не пить.       — Я же объяснил. Мне показалось, ты становишься холоднее…       — Потому что у нас ничего не было несколько дней? Для тебя это так важно?       Ударный акцент на слове «так» превратил твой вопрос в осуждение. Я снова почувствовал себя девиацией среди относительно здоровой массы.       — Получается, важно.       — А меня больше беспокоит, что я совсем ничего не знаю про твою жизнь. Я даже ни разу не видел твою квартиру или родителей.       Кружка завибрировала в руках, и я почувствовал знакомое комкование пищевода.       — Моя семья ужасна, не хочу их тебе показывать. А больше я ничего не скрываю. (ЛОЖЬ)       — Тогда почему за таблетки молчал?       — Как я должен был сказать? Типа, привет, давай встречаться, у меня кстати психическое расстройство и повышенное либидо, а стрессовый фон вызывает чувство близкой смерти.       Ты молча выслушал мой поток сознания и сделал странный жест — сверху вниз провел по лицу ладонью, будто хотел стереть нечто налипшее.       — Киллуа… Думаешь, меня испугали бы такие вещи?       По неясной мне самому причине я взорвался. Стукнул кружкой о подлокотник, расплескивая кофе, подскочил и начал орать:       — ДА! Нормальных людей пугают такие вещи! Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня как на больного, чтобы сложил обо мне плохое мнение, не хочу видеть жалость или снисхождение в твоих глазах! Ясно? Не хочу просить чего-то, если ты сам не выражаешь интерес, ведь это всё унизительнее с каждым разом!       Ты не успел ответить, потому что я тут же повернулся и вышел прочь, хлопнув дверью как последняя истеричка. Хорошо, что ты не стал меня догонять, хватать за руки для объяснений, просить остаться— я этого не заслужил. Там, в темной утробе исплеванного подъезда я подумал: скорее всего моим последним актом любви будет оставить тебя в покое, навсегда.       Снег растаял. Улица встретила холодным сухим асфальтом словно ледяная пустошь девятого круга на озере Коцит, где, согласно Данте, терзают предателей с большой буквы П. Если точнее — предателей благодетелей, величества божеского и человеческого, которые «вмерзли в лед по шею и лица их обращены к низу». Я никогда не был религиозен, а итальянского писаку недолюбливал за склонность производить литературный самосуд, но я искренне чувствовал Ад, сквозящий под пяткой. Как пропасть, в которую я вот-вот упаду с высоты своего игрушечного пьедестала.       Оказывается, любовь — чувство более сложное, чем безоблачный покой на фоне абсолютного доверия. Любовь не про розы, стихи и музыку (то есть, иногда про них, но чаще нет), она про сомнения, мелкие обиды, уступки, про то, как два разных человека пытаются найти компромисс в каждой мелочи, и про боль, моментами невыносимую, которую ты должен пережить как прививку. Но даже глядя на всё это сквозь время я смело говорю, что никогда, ни на секунду не прекращал тебя любить.       Поэтому странный силуэт под деревьями у дома, смотрящий в бинокль, вызвал во мне нечто похожее на инстинкт. Конечно, это мог быть какой-то вуайерист-извращенец, поклонник твоей соседки на пенсии, любительницы рассады и компрессионного белья, но интуиция подсказывала другое. Я прокрался вдоль кустов, минуя островки фонарного света. Неизвестный сидел на корточках ко мне спиной, что удачно, ведь я собирался немного понаблюдать за его действиями. Вмешалась воля случая: под ногой хрустнула пустая банка газировки, спрятанная в жухлой траве. Человек испуганно обернулся, я кинулся ему навстречу и прижал к дереву, изрядно приложив затылком о кору. Рот ему для надежности я тоже закрыл рукой.       — Не ори, хуже будет. Просто поговорим, и уйдешь. Понял?       Парень энергично закивал и поднял руки открытыми ладонями. На шее у него болталась камера с объективом для дальней съемки. Я его не знал, а может, просто не помнил в лицо.       — Ты из Академии? С курса Роба?       Наверно, я выглядел достаточно угрожающим, потому что парень опять молча закивал как болванчик.       — Имя.       — А-алекс… Бе-бергман.       Я перестал жать его к дереву и аккуратно поправил воротник мятой рубашки. Он так боялся, что мне даже расхотелось драться.       — Хорошо. А как меня зовут, ты знаешь?       Снова кивок.       — К-киллуа Золдик. Простите, я не сам, меня заставили! Только не делайте ничего моей семье.       — Зависит от того, что успел сделать ты. — Я стряхнул невидимые пылинки с его куртки, заодно рассматривая камеру. Она была дорогая и, судя по корпусу без единой потертости, абсолютно новая.       — Ничего, клянусь вам! Меня просили фотографировать, если увижу что-нибудь интересное.       — Например.       — Ну… Гона Фрикса. И вас, когда будете с ним.       Я усмехнулся, прекрасно понимая о чем речь. Хорошо, что у меня с детства была привычка зашторивать окна наглухо.       — И что Роб предлагал тебе за удачные кадры? Денег? Место в хорошей фирме после выпуска? Он никогда не держит обещаний, боится затруднять отца.       — Ничего не обещал! Ничего!       Парень стал орать слишком громко, и я снова прижал его к дереву за горло. То ли он был наивным идиотом, то ли в нем пробудился нешуточный актерский талант.       — Издеваешься? Делаешь грязную работу на добровольных началах? Есть статья за преследование и нарушение неприкосновенности частной жизни. Не скажешь — сразу поедем в полицию, у меня машина под домом.       Вообще я знал, что по закону мелкому сталкеру нечего предъявить, но я весьма надеялся на его пугливость. И не зря. От юридических угроз парень обмяк как желе и попытался упасть на колени.       — Прошу, не надо! Я в таком же положении, как и вы. Роб шантажирует меня компроматом, и если я не принесу нужные фото, он расклеит мои по всей Академии.       — Какие твои? Что за компромат? — пропуская очевидное, тупо спросил я. В голове не укладывалось, как Роб мог быть в курсе какой-либо сплетни в обход моих информаторов.       Парень стыдливо поднял глаза.       — Меня и моего парня. Это будет скандал, катастрофа, понимаете? Моя религиозная семья этого не примет. Вы ведь тоже… гей?       От неожиданности я разжал пальцы и зачем-то сказал:       — Нет.       Бедный папарацци не удержался на ногах, встретив пятой точкой мерзлую землю. Я подумал: странное дело, ведь мужчин, спящих с мужчинами, называют именно так. Почему меня должны считать исключением? Почему я пытаюсь отрицать голые факты? Если анализировать мою личную жизнь, особого интереса к девушкам я не испытывал, просто делал принятую в обществе херню. При этом одна единственная мысль о другом мужчине, который не ты, наводила ужас и омерзение. Получается, все люди были мне сексуально противны. Любые, кроме тебя.       — П-простите, я подумал…       — У меня деловое предложение. Я дам тебе парочку фотографий, а ты сделаешь кое-что взамен. Разумеется, Роб ничего не должен знать.       Парень активно закивал, все так же сидя на земле. От этого он казался еще меньше, чем был. Новая жертва социального буллинга, не сумевшая вовремя отстоять границы. (Мне стало жаль его?)       Присев рядом на корточки, я вздохнул и приготовился к своей обычной манере переговоров, к манипуляции. Загнал ему длинную телегу о том, насколько непросто таким как мы ужиться в социуме, как тяжело заставить близких воспринимать наш выбор всерьез, как важно не сдаваться и выбирать борьбу за свое счастье, если кто-то пытается это счастье отобрать. Сказал, что Роб не оставит нас в покое, и что единственный способ закончить издевательства — ударить первыми. Честно признаться, я сам запутался, где была игра, а где правда. Но одно я знал наверняка: за долгие дни мучений и безрезультатной слежки у меня появился шанс.       — И что мы можем? — куда более уверенно спросил Алекс, поднимаясь на ноги.       — Ты можешь. Я скину тебе несколько фото, но прежде чем отдать их Робу, ты выставишь свои условия.