Пьеса

Канон была рада, что два последующие урока — факультативы, которые брала только она и несколько знакомых девочек из ее нового класса. Остальные — из двух параллельных групп, и все же в итоге — людей в аудиториях очень мало. Кого сейчас интересует французский язык? Ее мама, которая, кажется, знает все о том, чем живет Канон, не в курсе происходящего. И благо, ибо иногда Канон очень хочется побыть одной. И это несмотря на то, что она уже — совершенно, бесконечно одна. Канон надеется, что однажды все закончится, и она уедет. Куда-нибудь. Во время обеденного перерыва она несколько минут безрезультатно пытается занять свою очередь в шумной толпе школьников, но отчаявшись понять, кто кому позанимал место, она с пустым подносом на руках прошествовала к пустому столу где-то в углу столовой и тихо вздохнула. Еще совсем ничего не произошло — а она устала еще больше, чем проголодалась. Оглянувшись по сторонам, она решилась. Ее рука нырнула в сумку, и она достала папку, туго набитую бумагами, текстами, готовыми рисунками и набросками. Те самые бумаги, что сегодня породили так много шума. Канон открывает на случайной странице: она часто видела, что девочки так гадают. Случайная строка и слова иногда после прочтения становятся правдой. «Девушка номер один прикована к трону, увенчанного черной звездой на белом фоне. Трон обит бархатом, но при этом суть его ржавая. Девушка номер один красивее всех остальных похищенных роботом Личи девушек.» Далее что-то зачеркнуто. Чья-то, наверняка более абстрактная чем реальная голова, залита густыми чернилами. Кто-то садится напротив и ставит перед ней еду. Рис, овощи, мясо. Кофе. Шоколадка. То что она скорее всего заказала бы себе сама, кроме, разве что кофе. Она всегда боялась собственной бодрости, моментов, когда она может быть может быть многословной. — Ну, здравствуй, Канон. Это тебе. Лаконично. — Тсунегава-сан. — Она протягивает ему папку, пытаясь не думать о прочитанном. Конечно, это не ее дело, зачем ей в это ввязываться? Ей неловко от того, что он знает, что она смотрела, пусть по ней и сразу видно: она не из общительных, не из игроков или сплетников. — Если хотите, я могу придержать ваши бумаги насколько нужно. И мне жаль, что Амэя-сан попал к господину директору. Почему-то она общается с ним, с Тсунегавой, словно он намного старше, а тем временем они — одногодки. Но он не поправляет ее. — Не жалей его. — Что? — переспросила Канон. Ей казалось, что оба юноши — близкие друзья. Тсунегава, должно быть, места себе не находит. Ей всегда казалось, что мужские коллективы такие дружные по сравнению с женскими. — Не жалей. Амэю. — Он отвлекает ее внимание. И они принимаются за обед. — У нас мало времени. Канон смотрит на настенные часы. Да вроде бы достаточно у них времени. И почему Тсунегава-сан подгоняет ее? Он видимо не из тех, кто ходит вокруг да около. Она не понимает, как ему удается держаться так безучастно и так уверенно одновременно. — Ты, вероятно, искала тогда инженерный клуб, а нашла нас, верно? Канон кивает. Ответ шокирует ее, ведь ни намека на инструменты, чертежи и расчеты она не увидела. — Мы — и есть они. Просто решили немного расширить наши интеллектуальные горизонты. Это ведь неплохо, так? — в его вопросе — какая-то риторически холодная авторитарность, которая вынуждает Канон сказать «ну, что вы, Тсунегава-сан», хотя Канон никак не может понять, в чем суть и смысл духовного единения техники и литературы. Он, наконец, улыбается, и о его бледную, острую улыбку можно порезаться, пусть он и не вкладывает в нее ничего злого, даже скорее наоборот. — И, таким образом, ты только выиграешь от того, что попадешь к нам, Канон. Сначала многое тебе покажется странным, затем ты втянешься, а потом — начнешь даже скучать за нами… Канон приходится быть откровенной. О таком не всегда принято говорить даже с друзьями, а тем более — с теми, кого только что повстречал. С мальчиком. Юношей. Таким непонятно далеким человеческим существом. — Понимаете, Тсунегава-сан, моя мама, она такой человек… Он понимает без слов. — Конечно, понимаю. И мы будем решать с тобой задачи по математике для ее лучшей осведомленности, что ты — в правильных руках. Канон не понимает, насколько прекрасна сейчас, когда так покраснела, то ли от того, что понимает суть разговора, то ли — наоборот, бесконечно далека от происходящего. На самом деле, она всего лишь пытается разобраться в формулировке. Она — в руках — у кого-то. Ее молчание Тсунегава справедливо принимает за согласие. Он говорит, что ему надо бежать, но пьесу — оставляет ее в руках. И просит ее только об одном, чтобы она никому кроме матери, не рассказала об этой их с Тсунегавой встрече. Канон не понимает, почему это может не понравиться другим членам клуба, но кивает охотно: правила есть правила. Все же она — в новом, сложившемся коллективе. Оставшись наедине с его пьесой, она понимает разве что еще только одну вещь: он ожидает, что Канон прочтет ее до конца в скором времени. * И она читает. Не может остановиться — у себя дома. Это безусловно талантливо — его пьеса — хотя бы потому что не похоже ни на что из того, что ей доводилось видеть ранее. Обычный школьный клуб, группа мальчиков целенаправленно превращается в демонов, и тянет в ад — весь город. Они убивают. Уже двух убили. Подчиняют волю тех, кто слабее, и не способен ответить — заполняют пустоту своими приказами. Они создают робота, и этот робот научается тому, что есть красота, и научившись он становится способен украсть человека. Самый красивый из своих трофеев — они садят на трон, где ранее восседал император, некий Зэра. Она понимает, что со сценарной точки зрения здесь не хватает чувств. Технически история идеальна: в ней много метафор и символов. Наличествует детектив (ведь краденных людей обязательно со временем будут искать, не так ли? а за убитыми юношей и учительницей истории — клуб Хикари обязательно настигнет правосудие). Все тут понятно. Вот только главному герою, то есть злодею, не хватит сил таким быть самим по себе. Нужна любовь. И эта любовь не обязательно должна исходить от него. О, да! Такой как он, этот Зэра, любить наверное не способен. — Канон! — зовет ее мать через дверь, уверенная, что дочь усердно занимается. — Возьми телефон. Это тебя. Очень приятный и вежливый… Канон уже не слушает. И даже не здоровается в трубку. Она сама бы уже десяток раз набрала бы номер, только бы он его оставил ее. Вот только одно «но», она не упомнит никак, откуда он знает, как найти ее… — Это прекрасно. Жестоко, проникновенно, хорошо. И хорошо, что из этого ничего и никогда не произойдет в жизни… — Ты прочитала, — Тсунегава знает. — Дважды. — Она уже звучит совершенно по-другому, словно знает его намного дольше. Словно все прочитанное было телом их возможных диалогов, к которым они обращались раз за разом. А меж тем, в реальности, это была лишь их вторая беседа. — Это очень хорошо. Не удивлюсь, если эта пьеса и правда окажется перекупленной каким-то известным столичным продюсером, и она же поможет тебе поступить, куда-угодно, куда ты захочешь… подальше от Кейко. Канон действительно счастлива за него, как будто все уже свершилось. У Тсунегавы потеплел голос. — Мы поступим. — Он исправляет. — Это станет нашим коллективным трудом. Я позабочусь о том, чтобы имена каждого из нас прозвучали громко там, где это будет нужно. Ты ведь не передумала участвовать? Пока он не уточняет как — и логично, что Канон думает, что будет очередным сценаристом, и, возможно, она также проиграет хорошую музыку на фортепиано в роковые моменты кульминации, а еще поможет Райзо шить декорации. Она думает так, а он — не перебивает. Но это еще не все. — Я намерен действительно сотворить искусственный интеллект. Робота. Существо, думающего как человек. С иллюзией свободы выбора. Пока — это всего-лишь программа, но, возможно, однажды, она обязательно найдет свое тело. Как дух. Душа, если на человеческом. — Ты, без сомнения, произносишь великие вещи, и видя тебя, мне кажется, что все это даже похоже на правду, — говорит Канон, — однако, иногда ты подбираешь такие странные слова. — Такое со мной часто бывает, — она чувствует, что Тсунегава улыбается. По ту сторону провода. И говорит что-то еще более странное, что-то что в данный момент видится Канон забавной и оригинальной шуткой. — Ты привыкнешь. Она встряхивает головой, как будто от плохого сна. — Обсудим детали. Она слышит странный шум из своего динамика. Как будто кто-то взламывает что-то или уничтожает силой. Как будто что-то рушится от чьего-то хаотичного удара. Перестань. Тсунегава шепчет закрывая телефон ладонью, а до Канон доходит лишь белый шум. Мягкое, тихое шипение вечности. «Перестань. Я повторяю: план — прежде всего. Цель — оправдывает средства, а история и принцип — выше и значимей человека.» — У тебя все хорошо, Тсунегава-сан? — она понимает, что говорит с ним уже по-другому. Уже не «семпай», и больше никогда не на «вы». И, да, ей правда страшно. Что с ним сейчас. Он снова серьезен. — Мне надо бежать, хорошо? Прости, Канон, мы вернемся к этому разговору. Она не ожидает, что он положит трубку, до того как она попрощается с ним, как не ожидает и то, что мать снова стучит в ее двери, на этот раз куда настойчивей. И когда мать говорит, что к ней — подруга, то Канон пытается укусить себя за язык, не выдав удивления, ведь у нее — никогда не было ни одной по настоящему близкой подруги. На пороге она видит девочку с очень знакомыми ей чертами. Но та — не может учиться в классе с ними. Она явно младше. На год или два. — Тамако Хироши. — Она кланяется, представляясь. Она говорит, что нашла адрес Канон в адресной книге ее старшего брата, еще одного лидера Клуба Хикари. Теперь Канон — полноправный участник кружка, и все данные о ней — там. Канон не успевает что-то сказать, когда Тамако садится в кресло, что напротив кровати Канон. Ставит перед собой целую груду модных журналов, пакет новехонькой косметики, и какие-то с трогательной детской щепетильностью отобранные другие женские сокровища. — Ты должна мне помочь. — Вторая фраза опровергает первую. — Прошу тебя, умоляю. Без тебя мне не справиться. Канон улыбается. — Мы можем быть подругами и просто так. Это все незачем, хотя деловитость подхода намекает на то, что ты, скорее всего, попросишь меня о невозможном. Как много разговоров за последние два дня. Канон почти расхотела возвращаться в свою ужасно скучную девичью школу на другом конце города. Теперь она даже благодарна своей матери за проявленный ею эгоизм, ибо переправив Канон в новую школу, у нее будет больше возможностей вырасти в ненавистных технических дисциплинах. Канон кажется, что несмотря на углубленное изучение проклинаемых математики и физики, информатики и основ программирования, это будет ее лучшая осень. Возможно даже — лучший год. — Ты хочешь получить роль в пьесе? — Канон догадывается, что после артистичного монолога Норимизу Амэи, слух об исчезнувшем сценарии скандальной пьесы наводнил школу. Но Тамако сражает ее наповал: — Я хочу быть ближе к Амэе-сану. Это возможно? Канон и не знает, что ей ответить. В любом случае, скорее всего, правильного ответа здесь не будет, и наверное, не должно быть.