Четыре этажа, два подъезда

Дом-то у нас маленький: четыре этажа, два подъезда. Квартир бы должно быть тридцать две, а их тридцать всего. Ну, просто на первом этаже ещё дворницкая да ремонт обуви, но они давно заколочены. А в квартирах люди живут самые разные, ну, как это обычно бывает. И жизни у них, понятное дело, тоже разные. Но иногда дому такое в голову взбредёт — никому мало не покажется! Вот смотрите сами. В первой-то квартире, что напротив дворницкой, живёт модистка Танечка с сыном Володькой. Хорошо живёт, скромно. Заведёт себе патефон и мурлычет под нос какую-нибудь песенку, полный рот булавок набрав, шляпу сочиняет. А Володька либо уроки у неё под боком делает, либо книжку читает, либо рисует. Но — не сегодня. Сегодня Володька хмуро сидит на банкетке, сложив на коленках чумазые руки, и исподтишка ковыряет ногтем присохшую к штанине капельку клея, а модистка Танечка бегает туда-сюда по квартирке, всплёскивает руками, причитает: — Да как тебе в голову пришло, изверг ты окаянный, да как мы жить теперь будем, да на что я тебе хлеба с молоком куплю! — И не надо мне молока, — бурчит Володька, — оно противное. — Ах ты нехристь! Ах ты щучье отродье! — восклицает Танечка. Она и ругаться-то толком не умеет, не научена. Да и зачем бы ей ругаться, жизнь-то обычно идёт потихоньку, крои себе да шей, да песенки мурлычь. А тут! — Противное, — упрямо повторяет Володька, и тогда Танечка хватает со стола деревянный портновский метр. Ой-ой-ой, что будет-то! Володька тоже чует, что ему не поздоровится, с банкетки вскакивает — да не тут-то было, Танечка его хвать за ухо! Развернула, к банкетке пригнула, метром поверх штанов охаживает, приговаривает: — Ах ты подлая твоя душа! Кровопийца! Пиявка ты неблагодарная! Да расстегни же ты хлястик-то! Зависает в воздухе метр, ждёт, пока Володька сквозь всхлипы штаны приспустит. Сделано всё наконец, но Танечка так и застыла. Слёзы ручьём, рука занесённая — будто и не её вовсе, закаменела. Наконец рядом с банкеткой на колени бух, Володьку обнимает, снова причитает: — Кровиночка моя, да как же это, да что же это… Молчит Володька. А что тут скажешь, когда ты то пиявка да кровопийца, а то кровиночка? Молчит, носом шмыгает. — Да пропади она пропадом, эта материя!.. Ну, надень штаны-то, — всхлипывает Танечка и всё пытается, пытается приладить на место хлястик, а он выскальзывает из дрожащих пальцев. Наконец Володька отползает, с сердитым сопением застёгивает штаны, отряхивается, будто бы запачкала его Танечка своим метром, будто бы можно стряхнуть следы этого происшествия и дальше пойти. — Ну как же ты так, Володенька, — бормочет Танечка и тоже поднимается, тоже отряхивается. Похожи они друг на друга, сил нет. — Зачем же ты, знал же, что нельзя трогать! — Ну, знал, — признаёт Володька. — Заказчикова материя, красный бархат, набивной, — скорбно шепчет Танечка и смотрит на кучу обрезков в углу. — Высший сорт! — Я думал, с краешку отрежу, незаметно будет, — бубнит Володька. — Да зачем же тебе вдруг бархат понадобился? Снова опускает глаза Володька, снова колупает пятнышко на штанине. Наконец решается: — Я флажки на ёлку смастерить хотел. — Из бархата?! — ахает Танечка. — Красные. — Так ведь лоскутков-то уйма, три коробки! — Танечка в отчаянии взмахивает рукой, указывает на полку, где и вправду громоздятся круглые коробки с лоскутками. — Попросил бы, я бы дала! — Я сюрприз хотел, — вздыхает Володька, и по щекам его бегут слёзы.