Четыре этажа, два подъезда

Во второй квартире, что рядом с Танечкиной, шум да гам стоит. Ну да это всегда так, уж поверьте на слово. В семье, где одних ребятишек семь штук, а сверх того ещё четверо взрослых, тихо не бывает. Сейчас, стало быть, дедушка Евсей разоряется. — Кто, — кричит, — мои грузила взял? Ну-ка живо признавайтесь! Кто все блёсны утянул, леску кто попутал? Я тому умельцу уши-то оборву! Молчат ребятишки, сопят, переглядываются. Если кто и взял, ой как ему сейчас признаваться неохота! — Сам же и заложил куда-нибудь, дурень старый, — ворчит бабушка Зоя. — Как очки давеча. Никитку, значит, выпорол ни за что, а очки-то — вот они, на тумбочке рядом с челюстью! — Это другое, глупая ты кочерга! — сердится дедушка Евсей. — Перед Никиткой я извинился — это во-первых. А улики вон все налицо — во-вторых! И тычет, тычет обвиняюще пучком растрёпанной лески. Никитка с Арсенькой очень уж виновато глядят, но — молчат! — Ну вот что! — говорит дедушка Евсей. — Я с вами нянькаться-то не буду, сами знаете! Раз никто не сознаётся, значит, все вместе виноваты, значит, всех перепорю! — Я те перепорю! — восклицает бабушка Зоя и замахивается на него полотенцем. — И перепорю, потому как право имею! — кипятится дедушка Евсей и выдёргивает из подставки для зонтиков хлыстик. — Это чего это они удумали? Это заговор какой-то, вот что это! Вот Виктор со службы вернётся — он им всем добавит, посмотришь. — Ай, лишь бы пороть! Ирод ты проклятый! Бабушка Зоя машет рукой и уходит в свой чуланчик. Не любит она на экзекуции смотреть, сердце у неё от этого рвётся. Ещё ниже опускают головы ребятишки, понимают, что теперь-то порки не миновать. — Ну, господа хорошие, — говорит дедушка Евсей и медленно перед ними взад-вперёд прохаживается, хлыстик поглаживает, — не признаетесь? Молчат ребятишки. Сонечка, самая маленькая, носом хлюпает. — Вот с тебя и начнём, стало быть, — говорит дедушка Евсей и берёт её за плечо. — Деда, не бей её! — вскрикивает Арсенька. — Бить не буду, а выпороть придётся, — говорит дедушка Евсей и ус приглаживает. — Сказал же — всех перепорю. Вот я вас сейчас рядком поперёк лавки-то… — Да это мы взяли грузила и блёсны, мы! — кричит Никитка. — Все семеро? — щурится дедушка. — Мы двое. — Арсенька сурово сдвигает брови, тычет пальцем в себя и в Никитку. Ух, сейчас начнётся! — А я ведь сразу знал, — кивает дедушка Евсей. — Ишь, перетрусили, чуть сестрёнку под монастырь не подвели! Сонечка самозабвенно рыдает. — Ну, не переигрывай, — строго говорит дедушка Евсей и для порядка отвешивает ей два шлепка. — Нечего на жалость-то давить. — Куда нам? — угрюмо спрашивает Никитка, пуговицы на штанах расстёгивая. — Ты погоди, погоди. Ишь ты, шустрый, — говорит дедушка Евсей. — Так уж не терпится? — Ну, а чего ждать-то, — бурчит Никитка. — Лучше сразу, — поддакивает Арсенька. — Вы мне для начала расскажите, разбойники вы эдакие, для чего в мои снасти полезли, — требует дедушка Евсей. Никитка с Арсенькой переглядываются, хмурят чёрные брови, морщат сосредоточенно носы. — Мы гирлянду делали для ёлки, — говорит наконец Никитка. — Ишь ты! — тянет дедушка Евсей. — И как, хорошая получилась гирлянда? — Хорошая, — вздыхает Арсенька. — Блестящая. — И то ладно, — кивает дедушка Евсей. — За гирлянду я вас пороть, так уж и быть, не стану. Арсенька с Никиткой снова переглядываются, недоверчиво улыбаются — они у нас жуть какие одинаковые, Арсенька-то с Никиткой, что на лицо, что на повадки, будто в зеркало друг на друга смотрятся. — А за воровство да за порчу имущества — обязательно, — договаривает дедушка Евсей, стирая улыбки с их лиц. — Пожалуйте-ка на лавку, господа хорошие!