Четыре этажа, два подъезда

Вот и праздник на носу. Схлынула волна наваждения, повсюду мир воцарился, люди из квартир во двор повыходили. Обычно-то каждый у себя празднует, а тут вдруг пришла им идея (дом внушил, не иначе) огромную ёлку во дворе нарядить. Дружно и весело трудятся, никто не отлынивает. Всеволод с Кешкой у самого подножия ёлки ползают, железную дорогу устанавливают. Ох и ладная вышла, ох и красивая! Ребятишки из второй вокруг толкутся да советы дают, куда рельсы прокладывать. Арсенька с Никиткой уже свою гирлянду под дедово ворчание да бабкины вздохи развесили, теперь младших от ярких вагончиков отгоняют, поучают: — Это нельзя руками, оно всё сплошь э-лек-три-чес-ко-е. — Не совсем так, — пытается вставить Всеволод, но Никитка на него шикает: — Пускай боятся, а то растащат всё и разломают! А рядышком Макар Макарыч неловко топчется, ангела соломенного на ёлку прилаживает. Только отошёл поглядеть, ровно ли висит, а его за рукав Евка из третьей дёргает: — Дедушка Макар, подымите меня, я шарик повешу. Краснеет Макар Макарыч, на Евкину бабушку Марину оборачивается, а та ему кивает: можно, мол. Гриша свой грибок на самую нижнюю ветку повесил и стоит любуется. — Может, повыше? — говорит Григорий Геннадьевич, а Гриша головой мотает: — Вдруг упадёт, так хоть не разобьётся. Григорий Геннадьевич его молча по плечу треплет. А вот и Мишутка из двадцатой. Выпустили его, значит, из заточения, ну и славно. Сопит сосредоточенно, петушка зеркального к веточке прилаживает. А рядом Шурик с дядей Сашей прищепки на самые кончики веток цепляют. На одной из прищепок, кстати, не зайка и не лисичка, а крохотная, но самая настоящая скрипка. Это, наверное, дядя Саша постарался, золотые у него руки. Валентин Николаевич к ёлке стремянку притащил, на самую верхотуру забрался, а Валечка снизу новенькие блестящие украшения из коробки подаёт: сосульки, шарики, шишечки, часики… — Валентин Николаевич, — зовёт Силантий, — можно после вас Свирид Свиридыч полезет? Ему звезду на верхушку повесить надо! — Можно, можно, — кивает Валентин Николаевич, а Силантия уже Даниил за руку утаскивает: — Пошли скорее снегурку под ёлку ставить! Там ещё тётя Цыпа пирогов напекла, говорит, если мы ей сей секунд раскладной столик не поставим, она нам… — Не слыхать, чего она им, потому как Даниил к уху Силантия склонился и на зловещий шёпот перешёл. Танечка очередь на стремянку не занимает, Володьку на руки взяла, чтобы он флажки свои повыше развесил. Рядом Любочкин папенька расхаживает с Любочкой на шее и смиренно ей конфетки подаёт, а Любочка командует: — Теперь розового петушка дай и на три шага вправо! А теперь орешек! Да поближе, я не дотягиваюсь! Любочка сладости старательно развешивает. Нет-нет да и сунет в рот конфетку, конечно, но в основном-то всё на ёлку, всё для общей радости. А самого красивого петушка вообще Тимошке из десятой презентовала. Тимошке-то мало сладостей перепадает, Алёна, помните, не разрешает. А сейчас даже Алёна немножко оттаяла: слова не сказала, пока Тимошка с Сергеем Петровичем паровозик на ёлку вешали, на петушка только фыркнула: — Спасибо сказать не забудь. Чуть поодаль от ёлки бабушка Настасья с Мэрькой на руках прогуливается. Мэрька снег-то не особо жалует, но ради такого случая терпит. — Вот так хорошо будет? — спрашивает Лизка и яркую свою игрушку с петушиным пером на ветку прилаживает. — Ко-о-о, — говорит Мэрька, голову набок склонив. Сандрин, Марселька и Георгий Михалыч больше дурачатся, чем ёлку украшают. То с гиканьем по двору бегать начинают, то в балетных прыжках пытаются сосульки на самых верхних ветках закрепить. Ну, у Сандрин-то получается, а вот Георгий Михалыч с Марселькой уже чуть всю ёлку не своротили — и хоть бы хны! Хохочут, весело им! А и пускай. Это хорошо, когда весело. Вот Жанночке и Саше не слишком радостно. На Мику поглядывают, пока он карусельку под ёлкой пристраивает, шепчутся. Видать, не сказали ему до сих пор. Ну, кто ж им виноват. Бывший студент Липа ажурную свою звёздочку хмуро вешает, на цыпочки привстав, а тётка и отец с матерью горделиво всем вокруг сообщают: — Видали? Это Липочка сам соорудил, на все руки мастер! Возле подъезда стоит закутанный до ушей Исидор, скорбно наблюдает, как папенька развешивает на ёлку бусы и шарики. — Ну как? — спрашивает папенька, и Исидор слабо кивает: — Сносно. Машенька деревянную лошадку давно уж на ёлку повесила и всё кого-то высматривает, всё крутит головою. Василий Иваныч вздыхает, Надежда Сергеевна говорит: — Пойдём, Машенька, принесём салаты. Машенька головой качает, шепчет: — Я тут подожду. Может, придёт он. Фомка деда во двор на руках вынес, в шерстяной плед замотал, на санки посадил. Теперь дед командует козлиным своим голоском: — Вот туда меня вези! Правее, к закускам ближе! И колокольчик-то мой вешай давай! Да не туда, а выше! Настенька с Феликсом уже давно игрушечные саночки и другие игрушки развесили и на взаправдашних санках с Севастьяном с горки катаются. Севастьян не соврал, сделал им новые санки, расписные да крепкие — лучше прежних. И Дёмка с Ильёй и с терьером Терри тоже с горки катаются. Снеговичка-то они на ёлку аккурат подле Евкиного шарика повесили. Алечка со Степашей щелкунчика во двор притащили, под ёлку затолкали. Степаша ему лицо мишурой занавешивает, приговаривает: — Так-то лучше! — Ты, Степаш, не бойся, — говорит Алечка, — он уже наелся, больше никого не тронет. Максимилиан своё панно с парусником на ёлку вешает, а маменька, сестра, дядька да дедка с бабкой приговаривают: — Да куда ж ты вешаешь! Криво-то как! А вот ежели бы пониже, было бы красивше. Только Максимилиан их не слушает, всё по-своему делает. И правильно! Игорь Борисович и Лёня с Павликом по всему двору ходят, скорлупки для иллюминации расставляют. Фитильки поджигают, радуются. — Красиво! — говорит Павлик. — В сто раз лучше бенгальских огней! — соглашается Лёня. Тётя Зося целых пять корзин выпечки к общему столу притащила, но это не главное. Главное — шестая корзина, в которой тестяные человечки, Васяткой смастерённые. Тётя Зося к ним петельки приделала, Васятка каждую фигурку раскрасил, теперь развешивает, старается. А Власька и Наденька свою балерину на ёлку почти что тайком пристраивают, на Клавочку воровато оглядываются. Клавочка, к счастью, с Виктором Варфоломеевичем воркует, не до детей ей. Зато Фёдор Гаврилыч их хвалит: — Надо ж, какая красота! И Марфуша кивает: — Очень изящная! Фёдор Гаврилыч с Марфушей свои фонарики уже повесили, теперь ждут, пока дед Гаврила для своего место найдёт. — Вон туда можно, — робко говорит Витюша и Маню за ухом чешет. Маня, понятное дело, тоже тут, она ни за что семейный праздник не пропустит. — Можно, — соглашается дед Гаврила и фонарик на указанное Витюшей место вешает. Спускается с крыльца Эрнест, подходит к ёлке. — Может, сбережёшь? — непривычно робко говорит Никита Семёнович. Эрнест достаёт бережно завёрнутую в платок птичку, пожимает плечами: — Маме бы понравилось, что она тут. И вешает птичку на ёлку. Елена Станиславовна еле пальтишко на себя напялила, сверху шалью обвязалась, потому как застегнуть пальтишко нет никакой возможности. Ходит вперевалочку туда-сюда, Евгением Львовичем командует: — Булки вон туда ставь, а теперь живенько за морсом. И бокалы не забудь! Ярослав тем временем крошечную свою ёлочку, которую в изгнание взять хотел, подле карусельки, щелкунчика, железной дороги да снегурки поставил и оглядывается на Елену Станиславовну: — Ну как, мам, ладно вышло? И рот ладонью прикрывает, и шепчет сконфуженно: — Ой… — Ладно, ой как ладно, сыночек, — всхлипывает Елена Станиславовна. — Какая атмосфера! — восклицает кто-то и по плечу меня хлопает. Я аж подскакиваю. Я же вроде тихонько поглядеть хотел, неужто меня заметили? А, это Каллистрат! Тут у меня страх раздражением сменяется. — Каллистрат, — говорю, — неслух ты эдакий, зачем пришёл? Вот я папеньке-то твоему расскажу, что ты по чужим домам шастаешь, да ещё в праздник! Где такое видано, чтобы приличный домовой?.. Каллистрат — это племянник мой, сын моего родного брата Евграфа, чтоб вы понимали. Молодой ещё, самоуверенный. — Я, — говорит, — не в доме, а во дворе, дядя Евлампий. — У тебя, — говорю, — свой двор есть! — У меня всего одна семья, а у тебя аж тридцать, я помочь хотел, — бубнит Каллистрат. — В помощи не нуждаюсь! Нет, каков наглец, а? Помогать он явился! — Дядя Евлампий, — нахально улыбается Каллистрат, — а погляди, как всё ладно-то! Все такие дружные, такие радостные, Ярослав вон мачеху мамой звать начал… Здорово я придумал, правда? Вот тут-то меня как обухом по голове! — Так это ты! — кричу. — Ты дом мой надоумил?! — Я, — скромно улыбается Каллистрат. — Здорово, а? У меня, дядя Евлампий, есть теория, что в каждом доме атмосферу создавать можно. Я-то на своей семье давно тренировался, но чтобы такой масштаб, такой размах!.. Все тридцать семей, дядя Евлампий! — Каллистрат, — говорю, — так это не дому моему в голову взбрело? Это ты его науськал? Из-за тебя Танечка Володьку метром лупила? Из-за тебя Максимилиана из училища выперли? Из-за тебя Микино знакомство с отцом сорвалось? — А как же! — говорит Каллистрат и так грудь выпячивает, будто ожидает, что ему туда медальку повесят. — Лучшая атмосфера дружбы после ссоры получается, я тебе точно говорю, дядя Евлампий! — И после порки? — говорю. — А как же, — самодовольно кивает Каллистрат. — Ну, — говорю, — я тебе сейчас устрою атмосферу! Беру, значит, племянничка за ухо, в квартирку свою, которая там, где раньше дворницкая была, заталкиваю и ремень сымаю. А во дворе как раз часы бьют, жильцы мои хором кричат: — Раз! Два! Три! Ну, и я, стало быть, под этот счёт подлаживаюсь, ремешком к Каллистрату прикладываюсь. Может, и прав он, может, и бывает эта его атмосфера. Но выпороть для порядка всё равно надо, правильно я говорю?