Мельница
22 сентября 2023 г., 16:41
Вскоре подъехали они к мельнице. Несмотря на поздний час, колесо её гулко шумело в воде, точно хозяин про сон и не думал вовсе.
«Ишь ты, каков мельник, — удивился про себя Илья, — трудится с утра до ночи, а работников во дворе не видать. Черти, что ли, колесо его крутят, да мешки с мукой в амбар таскают?»
Громкий разбойничий свист тотчас прервал его мысли. Пятеро вооружённых топорами да чугунными крюками мужичков в один миг соскочили с деревьев, с полдюжины других выбежали из-за ворот. В сумятице и темноте кто-то даже успел схватить лошадей Ильи и Соловья под уздцы. Как ни могуч был богатырский конь Бурушка, раскидывать и топтать разбойников без дозволения Ильи он не мог, потому скоро оказались путники со всех сторон окружены врагами.
— Кто это едет по нашему лесу?! — окликнул их грубый, точно каркающий голос.
— Богатырь русский Илья Муромец. Может, слыхал про такого? — спокойно отвечал ему Илья. — Везу в Киев пленённого мной Соловья-разбойника на княжий суд.
Руки, державшие Бурушку, тут же опустились, и тот, почувствовав свободу, стал громко фыркать и недовольно бить копытом.
— А вот и врёшь! — не унимался разбойник, судя по лихому и дородному виду — атаман этой шайки. — Все богатыри собрались нынче на княжеском пиру. Дружина его Переславль взяла, потому в Киеве и праздник. Нечто князь Владимир Илью Муромца почётом бы обделил, приглашением на пир не уважил?
Помрачнел Илья от его слов. Уж не в первый раз обходил его киевский князь своей милостью, но чтобы не позвать на всеобщий пир — такого меж них ещё не бывало.
Будто те мельничные жернова, заскрипела, заворочалась в душе Ильи обида. Князь Владимир никогда ни в чём не знал от него отказа, сплетен про дела его Илья не распускал, казны почём зря не тратил, на жену-красавицу не заглядывался. Чем же так не угодил он Красну Солнышку? Разве тот славе первого русского богатыря позавидовал, или за слугу ничтожного держал, что не достоин ни благодарности княжеской, ни уважения?
— Да уж ты хоть верь, хоть нет, а только я Илья Муромец и есть, — хмуро и зло глядел теперь Илья на наглеца атамана. — А тот, что со мной, разбойник почище вас будет. Взять с меня нечего — конь вон только да уздечка, с пленника моего и подавно. Видать, не повезло вам в этот раз, мужички, добром я отсюда не уйду, потому как ночлег мне нужен.
Переглянулись разбойники. Однако, несмотря на показную важность, ума, видно, в их атамане было немного. Выхватил он верёвку и хотел было накинуть петлю на шею Илье, чтобы стащить его с коня и забить уже лежачего всей толпою до смерти, да не тут-то было.
Точно могучая небесная молния сверкнул в богатырских руках меч-кладенец, что в одно касание перерубил брошенную атаманом верёвку. Сорвался с места Бурушка, и пошёл Илья направо и налево безо всякой жалости рубить разбойничьи головы. Перепугавшись, бедолаги бросились врассыпную, только это им не помогло. Каждого из них нагонял Илья и убивал, а атамана, что говорил с ним так дерзко, и вовсе рассёк на две равные половины от макушки до срамного места. И только когда остались вокруг одни окровавленные мёртвые тела, обуздал Илья свой гнев и убрал меч-кладенец в ножны.
— Поди отопри, что ли, ворота, — недовольно утирая с лица чужую кровь, бросил он Соловью, — уж я без того замаялся, а теперь ты ножки-то разомни.
— С этими-то чего? — протягивая ему связанные руки, кивнул Соловей на мёртвые разбойничьи тела. — Как и прежних хоронить, что ли, будешь?
— Мельник схоронит, коли его приятели, — Илья одним махом перерубил верёвку.
Лицо его было теперь мрачнее тучи, оттого, может, промолчал в ответ Соловей и, взяв лошадь свою под уздцы, пошёл к воротам.
***
Войдя вслед за Соловьём на широкий, освещённый факелами двор, сразу заметил Илья множество амбаров с зерном, а подле них весело носящихся друг за дружкой нескольких пятнистых кошек. Держал их хозяин, видно, для защиты от мышей, воровавших у него зерно, что, по мнению Ильи, было весьма разумно. — Пожалуйте ко двору, батюшка, — в пояс поклонилась Илье выбежавшая из избы толстая румяная баба в пёстрой, перепачканной мукой юбке и платке, наспех наброшенном на исподнюю рубаху. — Благодарствуйте, — сердито буркнул Илья, бегло оглядывая усадьбу. — А хозяин где же? На мельнице, что ли? — Да вроде как я за него, — ответила баба, неловко комкая край платка, — ты уж не серчай, батюшка. То, что у разбойничьей мельницы был не хозяин, а хозяйка, неприятно удивило Илью. Возможно, что были все они заодно, и женщина эта вела себя с проезжими путниками так же гадко и бессовестно. — Что же ты, матушка, с лихими людьми-то связалась? — ещё строже поглядел на неё Илья. — Других, что ли, приятелей по всей округе не нашлось? — Ой, да что ты?! Что ты?! — всплеснув руками, заголосила баба. — Каких приятелей-то?! Разве ж они меня, окаянные, спросят?! Словно их просто так прогонишь! Мужа, Путяту-то моего, живьём в землю закопали, отца его и брата подвесили на берёзе! А я чего же — слабая баба, сама от них срама да бесчестия натерпелась! Понаедут всякий день, как к себе домой, работать заставляют даже и ночью, а сами пьют да гуляют, черти бородатые! Уж я так тебе, кормилец мой, благодарна! Так благодарна, что и сказать-то нельзя! Только вот у меня, батюшка, нет для тебя ни овса, ни ужина! За прошлую-то седьмицу всё сожрали, окаянные, обобрали нас подчистую! Самим кушать нечего! Стала хозяйка плакать да причитать, утирая платком горькие слёзы. Хоть и не поверил ей Илья, озираясь на полный зерна амбар, всё же перечить не стал — не разбойник же он, чтобы обижать одинокую вдову. За избавление от хозяйничавшей на мельнице шайки благодарности он не ждал — всё же убил Илья разбойников из-за тяжкой обиды и по собственному горячему желанию. — Еды для себя я не прошу, а коли нет овса, лошадям хватит и сена,— произнёс он, поневоле смягчившись. — Лучше скажи, не пустишь ли на ночлег меня и татарина-пленника? Я его теперь в Киев везу, а путь это неблизкий. Сказал, и тут же пожалел о том Илья. Едва услышав о Соловье, баба, казалось, так перепугалась, что поначалу и слова вымолвить не могла. Татар простые люди боялись не меньше, а то и больше разбойников. Многие и вовсе считали их колдунами и всякий раз сторонились, пряча глаза, чтобы не словить ненароком проклятья или порчи. — Уж ты не взыщи, батюшка, — пролепетала мельничиха, боязливо косясь на ставшего чуть поодаль Соловья, — у меня вся изба нынче вверх дном, а амбар уж завален мешками. В летник, что ли, можешь пойти, в аккурат тот, что у реки. Шалаш-то крепкий, ещё муж-покойничек ставил. А сена как не найти? Сено, батюшка мой, мы завсегда найдём! Илья и тут спорить с ней не стал — чего взять со скупой да тёмной бабы. — Эй, Тришка! — громко позвала она одного из притаившихся за дверями избы работников. — Отведи сейчас ихних коников в хлев и подай сена. Да после покажи спасителю нашему летник, и снеси туда соломенный тюфяк и одеяло, то, что всех шире да потолще. Шустрый босоногий парнишка тут же кинулся исполнить приказанье, а Илья, ожидая посреди двора, думал лишь о том, чтобы поскорее лечь спать и не вспоминать уже ни о неблагодарном киевском князе, ни о Соловье, ни об убитых разбойниках.***
Летник, о котором говорила хозяйка, располагался недалеко от запруды, вода из которой крутила мельничное колесо. Ниже запруды шла заводь, довольно широкая и приличной глубины. Берега её обрамляла осока, а у самой поверхности виднелись заросли водяной капусты и кубышки. Первым делом Илья направился к заводи, чтобы смыть кровь с кольчуги и умыться. Соловей хоть и внимательно наблюдал за ним, следом не пошёл. Вместо этого решил он разжечь костер, видимо, чтобы Илья мог быстрее просохнуть и согреться. Заботливая Хавронья положила в дорожный мешок целую горсть чаю и разной пахучей травы: мяты да смородины. Пить на ночь глядя чай с пирогами — всё, что им оставалось. У берега была целая прорва мошкары и сильно пахло тиной. — Мошку-то не убивай, — отчего-то вспомнил Илья матушкин наказ перед долгой дорогой, — отгонять можно, а убивать за что же? Каждой твари есть-пить охота, вот они и липнут к людям. Сам злым не будешь, и к тебе кто-то проявит уважение, потому всё живое в мире связано промеж собой. Вздохнул Илья. Прежде чем войти в воду, он невольно прислушался. Ещё матушка сказывала, что к каждой речной мельнице приписан свой водяной, мол, живёт он в самом большом омуте, и там, на глубине, пасёт стада своих налимов да сомов. — Коль кто станет воду в том омуте мутить и хозяина беспокоить, сперва должен водяному что-то подарить, а ежели нет — тот разобидится на человека и на дно утащит, — словно наяву услышал он родной вкрадчивый голос. «И чего ж ему подарить? — хмыкнул про себя Илья. — Разве что Соловья вон в воду кинуть, может, и сойдёт за девицу-красавицу». Слыхал Илья и что до девок водяные были очень охочи. Каждое лето тонула в их округе то одна, то другая бедняжка, а люди потом шептались, что водяной, мол, позарился. А ежели тонули мужики или молодые парни, недобрым словом поминали русалок. Отойдя совсем немного от берега, стал Илья наскоро умываться. Вода в заводи была студеной, оттого нестерпимо жгла разгорячённую боем кожу. — Вот же дрянь, — тихо выругался Илья, вынимая из бороды склизкие стебли водяной капусты. — Помылся, значится, зелёный теперь, как тот водяной. Глядя на него, Соловей у костра не смог сдержать улыбки, но вслух ничего говорить не стал. Илье и самому было ясно — вид после умывания у него жалкий, да ещё проклятые стебли торчали из мокрых волос. Смех да и только. — Надобно сегодня съесть пироги, — недовольно буркнул Илья, усаживаясь ближе к костру, — а то пропадут, поди, за ночь. — А с чем они? — спросил Соловей, послушно подавший ему котомку. — Так мало ли с чем, — нахмурился тот, — может, с грибами, а может с ревенем. Рыбы бы наловить, да тут глубоко, без сети не справиться. Вспомнил тут Илья, что за целый день ничего, кроме молока, из съестного им не перепало. Хоть в пустых пирогах сытности тоже было немного, другого ужина в ночи им всё равно не сыскать. — Слышь, Илья Иванович, отойти мне нужно, — прервал его мысли Соловей. — Чего это вдруг? — удивился Илья. Хоть руки Соловью он и связал заново, но совсем уж слабо, более для вида, так что верёвка особо его не стесняла. Передвигался Соловей и вовсе свободно, однако отпускать его от себя в темноте Илья не хотел. — По нужде, — стал упрашивать его Соловей,— дозволь хоть до камышей тех отлучиться, мочи уж нету терпеть? — По нужде, значит? — Илья недоверчиво прищурился. — А чего на мельнице-то не просился? Я бы у отхожего места постерёг. Неужто думаешь удрать от меня впотьмах? Хоть дорога и проходила рядом, более всего беспокоил Илью лес, укрыться в котором убежавшему Соловью было проще всего. Проворный и гибкий, при желании мог он залезть в любое большое дупло и, отсидевшись там, идти куда глаза глядят, оставив в дураках и Илью, и киевского князя. Поэтому были у Ильи сомнения, не врёт ли бесстыдник, не готовится ли бежать. — На мельнице мне не надо было, — держась за живот, точно от боли скривился Соловей, — а теперь брюхо скрутило. Неужто глядеть, как я дела-то свои делаю, станешь? — Ладно, иди уж, — нехотя согласился Илья, — коли куда от берега дёрнешься, пущу стрелу, так и знай. Бегом побежал Соловей к зарослям камыша, а когда скрылся в них совсем, сердце Ильи защемило от тревоги. «А что, коли и впрямь удерёт проклятый? — досадно подумалось. — Пойти, что ли, проверить? Да как-то оно уж больно неловко. Не подумал бы чего». Время шло, а Соловей всё не появлялся. Уж сам Илья, должно быть, успел бы три раза сходить до ветру и три раза вернуться, и это промедление сильно его тревожило. В довершении ко всему, кругом стояла такая тишина, что слышно было, как хором пищат комары, да в заводи плещутся полуночницы-рыбы. Вдруг до слуха Ильи долетел громкий отрывистый свист. «Ах ты ж рожа твоя татарская, никак погубить меня вздумал?!» — вздрогнул Илья, живо вскочив на ноги. От пронзительного свиста уши его заложило так, что сердце гулко заклокотало в груди. Задумал тут Илья собрать воедино всю богатырскую силушку и изловить злодея во что бы то ни стало. Однако не успел он двинуться с места, как тут же увидел Соловья, идущего по берегу с двумя убитыми зайцами в руках. — Илья Иванович, за шум не обессудь, пугать не хотел, — весело крикнул он Илье, потрясая зверьками, — зато зайцев поймал, будет чем посытнее отужинать. Сердце Ильи как будто успокоилось. Не сбежал Соловей, и убить исподтишка его не пытался, а что еды добыл окаянным своим способом, так и ладно. Другого ничего всё одно нет под рукой, а так, глядишь, будет у них доброе жаркое. — Ишь ты, — усмехнулся Илья, когда сел он у огня, разложив на траве заячьи тушки. — И чего это с ними? — Известно, чего, — хмыкнул Соловей в ответ, — сердце лопнуло. Много ли им надо, зверушкам-то? Как ни горд был собою Соловей, к немедленной разделке зайцев он отчего-то не приступал, словно о скором сне и не думал. Сам же Илья хоть и не клевал пока носом, чувствовал, что сильно устал от дороги и сражения. — С людьми, небось, так же можешь? — зачем-то спросил Илья, и без того зная ответ. — Могу и с людьми, — теперь широкая улыбка Соловья показалась ему самодовольной. — Мне, Илья Иванович, разницы-то нет, большой кто или маленький. Я каждой живой твари сердцебиение слышу, просто так ко мне не подкрадёшься, равно как и от меня не сбежишь. — Как слышишь? — не сразу понял Илья. — Да так, — он пожал плечами, — считай, это часть моего умения. Скажем, ты за меня волновался, тревожился, что убегу, и я это понял. — Ну а раз понял, чего не возвращался? — упрямо тряхнул волосами Илья. Врал Соловей про своё чутьё или нет, точно сказать было нельзя, но в глубине души понимал Илья, что говорил он чистую правду. Иногда Илье казалось, что бесстыдник нарочно дразнит его, безошибочно угадывая гнев или смущение. От прямого бесхитростного признания неловкость Ильи лишь усилилась, заставляя злиться и корить самого себя. — Да забавно мне было, всё думал, когда ты наконец искать меня пойдёшь. — От же пёс шальной, — ругнулся Илья с досады, — думаешь, я с тобой в игры тут играю? — Да ты умеешь ли играть-то? — хохотнул Соловей. — Чай, лёжа на печи, за тридцать с гаком лет ни разу и не пробовал. Ответить на это Илье было нечего. Уже давно никто не решался дразнить первого на Руси богатыря. Хоть и был он к хорошим людям добр и участлив, в народе Илью Муромца побаивались и сторонились. Потому как нелюдим, да и нрав крутоват, быстро давал отпор, ежели что не так, но быстро и отходил по мягкосердечию. Один только Соловей, казалось, вовсе не знал перед ним страха, а если и оробел в бане, то не из-за Ильи, и ни вспыльчивый характер, ни силушка богатырская никак на то не повлияли. — Ну, чего ждёшь-то? — угрюмо покосился он на Соловья. — Разделывай своих зайцев, раз принёс. В ответ тот лишь виновато потупился, сложа руки. Теперь вид у Соловья был пристыженный, потому решил Илья, что потрошить да запекать на огне дичь ему ни разу не приходилось. — Убить-то убил, а свежевать, выходит, не умеешь? — вынимая из-за пояса нож, покачал головой Илья. — И как только ты в лесу до своих лет дожил? Ягодами одними кормился, что ли? Соловей и тут смолчал, отвернувшись в сторону. Понял Илья, что, поджидая на дороге киевлян, отнимал Соловей у них не только злато да серебро, но и всё съестное. За деньги хороший стол легко было найти и в трактире, куда мог наведаться каждый, а что татарин, так кому какое дело. Не так уж их и мало бродило теперь по Руси. Главное — щедро плати, и каждый хозяин будет тебе рад. А то, что чумазый мальчонка и есть знаменитый Соловей-разбойник, да разве же кто в это поверит? Если даже сам Илья, сбив его с дерева, засомневался, тот ли это человек, о простых мужиках и говорить нечего. — Гляди хоть, что делаю-то, кулёма бестолковая, — продолжая возиться с зайцем, Илья пальцем подозвал Соловья — ежели, к примеру, шкурка тебе не нужна, тут и вовсе нет ничего мудрёного. Вспорол аккуратно брюхо, так, чтобы не разлилась желчь, а дальше знай себе зачищай кожу. Но только гляди, коли пузырь-то проткнёшь, горечь из мяса после уж не вытравишь. Я этому всему сам учился, а тебе, дурному, считай, повезло. Илья хитро подмигнул ему, ловко орудуя ножичком. Точно завороженный следил Соловей за каждым его действием, но в чёрных блестящих глазах чудилась Илье какая-то потаённая тревога. — Слышь, Илья Иванович, — наконец спросил он низким своим голосом, — заплечных-то дел мастера с человека так же, что ли, кожу сдирают? — Да нет, не так же, — тяжело вздохнул Илья, на миг отложив работу. Необъяснимая, невесть откуда взявшаяся жалость больно кольнула его сердце. — Только ты пока что о таком не думай. Ни к чему оно тебе, понял, нет? — А если не понял, объяснишь? — с улыбкой переспросил тот. «Ну и здоров же ты препираться! — тут же нахмурился Илья. — Молод ещё, старшим-то перечить». — А раз сразу не понял, — насмешливо сказал он вслух, — стало быть, дурак ты, Соловей Тугорканович. Чего мне на дурака слова-то тратить? Взял он освежёванных уже зайцев и, насадив разные части на ветку, точно на вертел, устроил их прямо над костром. Сперва думал Илья запечь мясо в земляной яме, используя уголь и ароматные травы, да потом решил, что так будет и быстрей, и проще. Печень и почки зверьков запеклись почти тут же, а вот готовности лап и живота пришлось терпеливо ждать. Когда, сняв последнюю пробу, разделил Илья мясо на две равные части, стало понятно, что зайцы попались им жёсткие и немолодые. Однако оба были так голодны, что ели жадно, с аппетитом, прихлёбывая чаем и закусывая пирогами. — А ведь ты больше не злишься на меня, Илья Иванович, — озорно поглядел на Илью Соловей, облизывая пальцы. — Тоже мне, — покачав головой, хмыкнул тот, — ну, может, и не злюсь. — Да уж это точно, — никак не унимался Соловей, — тебе со мною весело. И на душе хорошо, только вот иногда ты отчего-то при мне сильно волнуешься. А вот отчего это? Взгляд его хоть и был насмешлив, сделался вдруг глубоким и мечтательным, точно Соловей любовался им, а то и вовсе заигрывал, ежели промеж двух мужиков такое возможно. За всю жизнь Илья ни с кем ни сарафанился, обходя девок стороной, да и на него самого так отродясь не глядели, потому не знал он, как себя вести и что про это думать. — Много будешь знать, скоро состаришься, слыхал? — и опять проклятое его смущение тут же дало о себе знать. Поднялся Илья на ноги и, резко развернувшись, быстро зашагал к летнику. — Спать пошли, сказано, и до самого утра чтобы никаких больше вопросов. Немного погодя услышал Илья за спиной тихий сдавленный смех. Понял он тут, что была это всего-навсего глупая шутка, на которую плюнуть бы надо, а не сердиться.***
Вдвоём в летнике было тесно, зато достаточно сухо и тепло. Хотя большой соломенный тюфяк, пожалованный им хозяйкой, оказался слишком тонким, сшитое из лоскутов стёганое одеяло накрыло Илью целиком, так что даже пятки его не торчали наружу, как это обычно бывало. Отвернувшись от лежавшего рядом Соловья, закрыл Илья глаза, чтобы наконец-то заснуть, но почти сразу же услышал за спиной тихий вкрадчивый шёпот. — Я что думаю-то, Илья Иванович, — Соловей осторожно тронул его за плечо. — Коли князь киевский нынче тебя не жалует, так может, привезёшь меня, и ничего, сразу же подобреет. Понял Илья, что и на этот раз поспать крепким богатырским сном ему не удастся. Ночь была ясной, на берегу громко и раскатисто пели лягушки, гулко шумело мельничное колесо, а из-за худой соломенной крыши в летник сочился яркий лунный свет. — Тут не во мне одном дело, — со вздохом развернулся он к Соловью лицом, — дружина его против богатырей бунтует. Мы, мол, с тобою, княже, кровь свою проливаем, а этим мужикам, сколь ни воюют, ничего им не делается — все раны как с гуся вода, да и удача в бою всегда с ними. Богатырю, дескать, и слава, и почёт, и денежки казённые, а твоей верной дружине — рубцы да увечья. Несправедливо. Вот так-то теперь, Соловушка, рассуждает в Киеве служивый люд. — А сам-то ты, Илья Иванович, что про это думаешь? — соскучившись лицом, спросил его Соловей. — Да чего думать-то? — Илья лёг на спину и, заложив руки за голову, стал рассматривать проглядывающие сквозь худую крышу звёзды. — Кабы могли его ратники Змея-Горыныча побороть или, вон, хоть тебя изловить, разве бы понадобились мы князю Владимиру? Сидели бы богатыри кто по теремам, кто по деревням, как Микула Селянинович, пахали землю, защищали и укрепляли свои вотчины, да добрых людей от всякой беды выручали. А то и бились бы промеж собой, как теперь-то заведено, выясняя, кто на Руси самый сильный. Глядя в потолок, вспомнил Илья, как в самом начале службы выезжали они с назваными братьями в чистое поле, чтобы сыскать себе противников для богатырского поединка. Бывало, что случалось у Ильи по шесть-семь битв за день, и почти из каждой выходил он победителем, а поражений и вовсе не знал. Как правило, побеждённого не ждало ничего, кроме стыда, но случалось, что поединок заканчивался гибелью. Однако даже тогда Илья шибко себя не винил. Потому как дрался честно, а признающих за ним верх добром отпускал восвояси. — А ты, Илья Иванович, чего же не бьёшься? — не отставал от него Соловей, точно читая мысли. — Так уж я бился, да надоело, — отмахнулся Илья. С поляницами, хоть и уважал их за удаль и силу, сражаться он не любил. Как ни крути, а в победе над девицей почёту немного, да и насмешливы они сверх всякой меры. От такой в бою чего только не наслушаешься. С немногими равными себе по силе противниками на поле боя Илья уже сходился, а нового непобедимого богатыря всё никак не появлялось. — Отчего надоело? — улыбнулся ему Соловей. — Никак, победил уже всех героев земли Русской? На его тёплую улыбку Илья невольно улыбнулся и сам. Хоть и оставались они врагами, настоящей ненависти к Соловью он не чувствовал. Напротив, было в нём для Ильи нечто такое, что ласкало взор и смягчало душу. Однако ничего подобного показывать Илья не хотел. Потому улыбка его тут же сменилась напускным безразличием. — Так ведь много их, богатырей-то. Иных не встречал, а с иными раза по три биться доводилось, вот из них победил, почитай, что и всех, — Илья горделиво огладил бороду. — Одолел как-то даже Добрыню на Берендеевом поле. Недаром ведь твой Илья Иванович первый богатырь Русской земли. Вдруг услышал Илья тихий смешок, а поглядев на сияющего Соловья, и вовсе растерялся. — Чего ты? — спросил он сердито. — М? — будто не понял тот. — Лыбишься, говорю, чего? — Да так, просто, — улыбка Соловья сделалась шире, отчего на белых щеках появились ямочки, — не спится, вот и весело мне. Как ни был Илья смышлён, не мог он разобрать, что же такого потешного сказал. Бой с Добрыней Никитичем выдержит далеко не каждый, а уж взять над ним верх — чем не повод кичиться? Раньше не доводилось Илье ни перед кем удалью своей хвастать, да и незачем было. Скоморохи, сказители да странники-гусляры и без того рассказывали людям про его ратные подвиги, бывало, и лишнего приврут, так что слава Ильи Муромца гремела по всей русской земле. А вот много ли знал о нём беглый из степи татарский мальчишка, Илье только гадать приходилось. Понял он, что хотел впечатлить Соловья, а вместо того рассмешил, и стало Илье обидно и совестно перед самим собою. — Ишь ты, весело ему, бесёнку, а мне спать давно пора, — зло замахнулся на него Илья, отворачиваясь к стенке. — Погоди, вот доедем, в Киеве-то, небось, и тебе не до забав будет. Закрыл Илья глаза, чувствуя, как к лицу его от стыда прилила краска. Бранить Соловья и дальше он не стал, но обещал себе на утро всю дурь из головы выкинуть, и уж больше внимания на пленника не обращать, да на шуточки его не яриться, а лучше молчать дорогою вовсе. Спать хотелось нестерпимо, однако вместо того, как и прошлой ночью, принялся Илья думать, и мысли эти снова были про Соловья. Хотел он понять, что же такого особенного в этом коротышке. Отчего даже после их жестокого поединка и всегдашних препирательств, ни днём, ни ночью не шёл проклятый татарин у него из головы. Может, дело было в его диковинной наружности, что так поразила Илью, а может, странными речами да улыбками сбил Соловей его с толку — пойди теперь пойми? Силился Илья заснуть, да всё никак не мог. «Неужто и впрямь душой прикипел я к разбойнику — злейшему врагу всего Киева? — исподволь подумалось. — Видно, права была Хаврошечка, погубит он душу мою, пёс окаянный». — А ведь ты красивый, Илья Иванович, — вдруг раздался за спиной тихий бархатный голос. «Совсем ошалел, что ли?» — ругнулся про себя Илья, но вслух отвечать не стал, делая вид, что крепко спит. — И лицом ты пригож, и фигурой ладен, — точно сам себе бормотал Соловей, — ноги что колоды, косая сажень в плечах, кудри златые, глаза точно небо ясные, борода черна. Всем ты хорош, Илья Муромец, так отчего ж не женат? Ведь такому, как ты, богатому да удалому, девки и бабы на шею сами должны вешаться. Чего же ты всё один? Особенную какую, что ли, ищешь? Сразу же распахнул тут глаза Илья. Да кто такой этот сопляк, чтобы вести с ним такие речи? На Руси всякий богатый и уважаемый человек сам решает, когда и на ком жениться, и даже родители чтят волю сына кормильца. А ежели понимать его слова, как насмешку — мол, сколь ни могуч ты, Илья, а по части баб не мужик, а так, мухомор бессильный — спуску наглецу никакого не будет. — А ведь и ты, Соловей Тугорканович, собою не урод, — не стерпев, резко развернулся к нему Илья. — Уж как хорош ты лицом-то, мне и говорить срамно, да только вот подруги сердечной и я у тебя что-то не заметил. За всю-то дорогу ни про зазнобу, ни про невесту не вспомнил. А отчего это так? На возраст свой не пеняй, у нас в деревне парни с девками годков с двенадцати баловать начинают. С меня-то какой спрос, я всю ту пору больной на печи пролежал, а тебе вон уж третий десяток, а всё один. Или, скажешь, было у тебя с кем чего? Коли рассуждать по правде, никакой девицы рядом с Соловьём Илья не видел. Больно уж красив был да тонок, ещё и делать ничего почти не умел, кроме как на дубу свистеть. За таким мужем любой было бы неспокойно, да странно оно, когда жених многих степных невест краше. Это же только на Руси любили дородных, румяных да мягкотелых, а у половцев особо ценились малый рост, кожа белее снега да худоба. На такой-то красавице, может, и женился бы Илья, только добром знатная татарка за русского богатыря не пойдёт, а неволить будущую супружницу он не хотел. — Вот возьму да и скажу, — невесело хмыкнул Соловей, отводя взгляд. — Только было оно так, Илья Иванович, что лучше бы и не было вовсе. — Чего это? — заметив в нём перемену, злорадно усмехнулся Илья. — Девка, что ли, распутевая досталась? Тут же вспомнил он о бесстыжей жене Святогора, после встречи с которой долго ещё обходил Илья чужих баб стороной. Даже если сам он любовного интереса почти не имел, кто знает, что было на уме у ненасытных до мужских ласк киевских да черниговских боярынь. Бывало, что на княжеском пиру нет-нет да подмигнёт Илье какая-нибудь пышнотелая молодуха, или, проходя мимо, точно невзначай уронит к его ногам расшитый золотом платочек. Густо краснел Илья, сидя за столом, ведь рядом с ним пировали мужья изменниц, ничего не подозревающие об их коварстве. — Может, и распутевая, — откинулся на спину Соловей, — а может, и не девка то была вовсе. — А кто? — невольно вырвалось у Ильи. — А ты угадай, Илья Иванович, — усмехнулся ему Соловей, — я тебе на это аж три попытки дам. Хоть и тошно было думать про такое, но затаилась в душе Ильи смутная обида. «Что же это он, бесстыжий, да как решился-то?! И вон, совесть, видать, не гложет!» — бранился Илья про себя, вслух же только сплюнул в сердцах, махнув рукой. — Да ну ты, пёс с тобой! — в который уж раз отвернулся он от Соловья. — Спал бы лучше, чем чушь-то всякую нести! — Так ты ж сам меня спросил, — добродушно рассмеялся тот, — уж коли ответ знать не хочешь, вопросов наперёд не задавай.***
Хоть и легли они глубоко за полночь, проснулся Илья отчего-то рано, ещё до зари. В худом летнике было прохладно даже под толстым одеялом. Вставать до рассвета не хотелось. Заводь за мельницей заволокло студёным утренним туманом, а от земляного пола и высокой травы шла сырость. Едва очнувшись, почувствовал Илья себя странно, точно не на своём месте. Правое плечо его затекло, да и ногам было непривычно тесно. Только когда глаза его привыкли к полумраку, понял Илья, в чём дело. Видно, озябнув, в ночи привалился к нему Соловей, да так и остался лежать на широком богатырском плече. Свои босые ноги сунул он в аккурат между ногами Ильи, от этого и чувствовал тот незнакомую ранее тесноту. Поначалу Илья заметно смутился. Спать с кем-то на одной лавке ему ранее не доводилось. Были случаи ночёвок под телегой в степи или на бранном поле, но лежал Илья всегда один, без товарищей, поскольку тревожить его никто бы не решился. «И чего же делать-то теперь? — подумал Илья, невольно поглядывая на сладко посапывающего Соловья. — Коли так до рассвета лежать, вдруг кто нас увидит, сраму потом не оберёшься, а коли растолкать паршивца, уж более спать он мне не даст». Меж тем, дремоту Ильи как ветром сдуло. Не зная, как поступить, он просто лежал на спине, напряжённо прислушиваясь к собственным путаным чувствам. Первым делом узнал Илья уже знакомый ему запах костра и горьких степных трав, что исходил от толстого стёганого кафтана. От этого запаха было ему отчего-то покойно и уютно. Находясь под одеялом, их с Соловьём ноги были так тесно переплетены друг с другом, что, несмотря на утреннюю сырость, всё ещё сохраняли тепло. В довершении ко всему, мохнатая лисья шапка сползла с головы Соловья, и теперь Илья мог как следует разглядеть его юное, по-девичьи нежное лицо в обрамлении спутанных чёрных волос. «Чего это у тебя, — невольно хмыкнул Илья, с интересом вглядываясь в его черты, — никак, веснушки? Да нечто они у татар бывают? Чудной ты… ох и чудной, Соловушка». Точно сама собой потянулась к нему рука, и уже через миг пальцы Ильи осторожно скользнули по гладкой белой щеке и тонкой шее. «А борода-то у тебя ежели когда и отрастёт, то жидкая, — насмешливо подумалось. — И на груди волос совсем нет, девок этаким видом не заманишь». После ночного разговора захотелось Илье щегольнуть перед Соловьём. Показать, как смущались бы да вздыхали красны-девицы, коли вздумал бы Илья оказывать им знаки внимания. Чтобы понял, негодник — не лыком шит Илья Иванович, жену себе легко возьмёт, какую захочется. Представил Илья также, что ляжет он с юной красавицей на супружескую постель и станет крепко обнимать её да сладко целовать в алые губки. От возникшей картины голова его на миг пошла кругом. Ещё вчера мысли о блуде казались Илье омерзительными, а теперь что же?! Откуда взялась такая перемена?! Тяжело переведя дух, Илья вновь закрыл глаза. Щёки его пылали, а от лёгкого влажного дыхания Соловья по коже от макушки до пят пробежали мурашки. Хотя где-то и понимал Илья, что с ним творится, противиться себе не мог. Жаркое виденье его никуда не улетучилось, однако вместо молодой красавицы жены представил Илья вдруг обнажённого Соловья, что, лёжа на мягкой перине, смотрел на него тем самым взглядом, устоять против которого, казалось, было нельзя. «Что же ты, Илья Иванович, — услышал он низкий, пленяющий душу голос, — никак, робеешь? Так ведь ты у меня уж не первый, чай, насмерть-то не убьёшь». От его сладкого голоса и блудливых речей почуял Илья небывалую тяжесть и жар в причинном месте. Обнимая и жадно целуя Соловья, ощущал он себя так, словно стыд его вёл смертный бой с похотью, и было уж понятно, что вторая без труда одерживает верх. — Проснись, да проснись же ты, Илья Иванович! — точно с небес долетел до него громкий обеспокоенный голос. Подскочив резко, сел Илья на тюфяк и стал быстро озираться по сторонам. Видно, не заметил он, как опять заснул, и теперь встревоженный Соловей тряс его за плечо. — Чего орёшь-то? — нахмурился Илья словно бы спросонья. — Горим, что ли? Как ни совестно было ему глядеть на Соловья, а всё же приходилось исподволь терпеть его рядом. — Да, вроде, не горим, — тот посмотрел на него с прежней тревогой. — А чего тогда? — Да так, — пожал плечами Соловей, — во сне ты шибко метался, вот я и подумал, не захворал ли. — Не захвораю, не дождёшься, — холодно отсёк Илья. — Ступай теперь на мельницу, коней приведи. Чаю выпьем, да в путь двинемся. Больше тут делать нечего. Удивился, видно, Соловей, но перечить Илье не стал. Только уходя спросил с кошачьей своей улыбкой: — Не боишься больше, что сбегу-то? — Нет, — Илья сердито тряхнул кудрями, — коли хотел бы — убежал, у тебя на это вся ночь была. — Значит, и верёвку теперь могу снять? — снова спросил его Соловей. Как ни тяготил Илью разговор с виновником срамного своего сна, всё же пришлось ответить: — Теперь, значит, можешь. Ледяной тон и суровый взгляд исподлобья наконец-то сделали своё дело. Однако перед уходом Соловей ещё раз обратился к нему с просьбой: — Слышь, Илья Иванович… — Ну, чего ещё-то? — Хлеба, что ли, дай, на землю покрошить, — он указал на то место, где давеча поймал двух зайцев. — Это ещё зачем? — удивился Илья. — Положено так, — словно нехотя пояснил Соловей. — Коли что себе взял, так и отдать надобно, а то в другой раз удачи не будет. Не стал Илья спорить и дал, что он просил. Как только Соловей скрылся из виду, вновь опрокинулся Илья на соломенный тюфяк, с досады пару раз крепко ударив по нему кулачищем. «Уж коли пришла мне охота тетериться, то чего же на ум пришёл мужик вместо красной-то девки?! — с обидой спрашивал себя Илья. Не оттого ли это было, что и сам он не заметил, как всего за несколько дней занял паршивый Соловей почти все его мысли. В пору юности о любовных делах Илья и не мечтал — что проку в этих страданиях, если ни одна, пусть даже и не красавица, на него не взглянет? Тощий и слабый телом, днём и ночью лежал он на печи, прячась от чужих глаз. И только по праздникам или в свободные от работы в поле дни вывозил его отец в деревянной тележке на люди, отчего Илье становилось ещё тоскливее. Румяные и крепкие деревенские девки глядели на него с жалостью, а кто побойчее — норовили окликнуть, чтобы потом поднять на смех. «Чего глядишь-то, чучело, не про тебя горлинка!» Как часто слышал Илья эти или подобные им слова, уже и не счесть. Парни на него не шикали, стараясь словно не замечать вовсе, а вот девки нет-нет, да отводили душу. Особенно те, кого и самих долго не брали замуж за лень, худобу или дурной характер. Среди крепких селян ощущал себя Илья малой птахой посреди вороньей стаи — того гляди, заклюют. Да и как тут сыскать себе невесту, когда хлипче его были разве что доживающие свой век беззубые старухи. «Может, меня прельстил его вид? — снова задумался Илья. — Так ведь понимаю же — хоть и красивый, но не девка. Подумаешь, тонкий да телом слабый, не каждого же заморыша теперь в постель тащить?» Случалось, особливо по праздникам, что блудили промеж собой и парни. Говоря про это, люди лишь охали да смеялись, что, мол, с них взять, коли Лель подтолкнул? Хотя всё больше становилось тех, кто подобное сердито осуждал, считая самой последней пакостью. До девичьих же игр друг с дружкой никому и вовсе дела не было — что, дескать, делать, когда муж стар или надолго куда-то отлучился? К соседу не пойдёшь, осудят, а вот к соседке — дело другое, от неё дитя не приживёшь и на шею мужу не посадишь. Однако же молодой Илья был на этот счёт иного мнения. В паре, будь добр, храни верность, а уж ежели не можешь любить одну-единственную, так лучше и вовсе не женись. Хотя такие мысли посещали его нечасто. По своей немощи решил Илья, что мечты о свадьбе для него под строжайшим запретом, и что будет так всегда, покуда не придёт смерть. Обретя же невиданную силу, казалось, мог он теперь, как другие богатыри, гулять на пирах, сорить деньгами да волочиться за девками, однако не таков был Илья Иванович. Стыдился он тратить мощь свою на праздное веселье да всякие пакости. Матушка, бывало, упрашивала Илью хоть раз сходить на Ладодение или праздник Ивана Купалы, но он упрямился, отвечая, что стар уже для хороводов да прыжков через костёр. Да и где это видано, чтобы былинный герой, защитник Русской земли, бегал в горелки, как сопливый мальчишка? Что станут думать люди о том, кто в заветную ночь купается голышом, а после, не ведая стыда, ярит хмельных сельских баб да девок? «Видно, пришла теперь и моя пора, — подумал Илья, подымаясь, — срамное-то дело, говорят, нехитрое. Ежели подвернётся какая сладострастница, наперёд уж противиться не стану. Может, хоть так от дурных снов про Соловья избавлюсь».
