Жрица Лады
24 сентября 2023 г., 00:33
Примечания:
До того была еще глава, но из-за моей оплошности многие ее не увидели:( Простите, пожалуйста.
Едва выбравшись из леска на дорогу, понял Илья, что сбились они с прежнего прямого пути. Лугов или болот нигде видно не было, а окружали их одни только бесконечные крестьянские поля, на которых, как и везде, с самого утра работали полуголые деревенские мужики. Про древний обычай перед пахотой снимать с себя одежду Илья слышал. Когда год случался неурожайный, поступал так даже его отец, поэтому вид крестьян не показался ему чудным.
Вспоминать родной дом, глядя по сторонам, было радостно, однако первым делом нужно было спросить про дорогу на Киев.
— Будь здоров, мил человек, — подъехав ближе, обратился Илья к одному из мужиков.
Этот крестьянин, как и другие, одет был лишь в одно исподнее да щегольскую красную шапку, которую заломил он на самый затылок.
— Спасибо, батюшка, и тебе не хворать, — учтиво поклонился Илье мужичок и тотчас спросил, заслонившись от яркого солнца: — Чего это вы, никак, заплутали? Так ты не тревожься, батюшка, отсюда уж недалеко.
— Да нечто ты знаешь, куда мне надобно? — удивлённо усмехнулся Илья.
— Как не знать, — лукаво хмыкнул тот, — в наших краях всем богатырям одна дорога. Святилище Лады, стало быть, ищешь.
— И на что оно мне? — пожал плечами Илья. — Я человек не женатый, и о наследниках просить мне незачем.
— А на то, что знающая тут живёт — великая жрица и первая красавица на всём белом свету. Заряна Изяславовна, старшая дочь Волынского князя. Сватать её многие богатыри приезжали, да только покамест ждал всех от ворот поворот. От стыда, видно, более тех женихов никто у нас и не видел. Может, в ночи с постоя съехали, а может и сотворили с собой недоброе с досады, разное люди-то болтают.
— Вот оно что, — обернулся к Соловью Илья, — уж не на той ли мы с тобой дороге, где, коли свернёшь, женатому быть?
— Чего ж тогда никто не женился? — угрюмо спросил его Соловей. — Поверни-ка коня, Илья Иванович, не нравится мне здесь.
— Тебе не нравится, а мне что с того? — осадил его Илья и снова обратился к мужику. — А много ли богатырей к вашей красавице свататься ездило?
— Да видать с полсотни… или того более, — он всерьёз задумался, почёсывая в затылке. — Мне это знать ни к чему. Ты, батюшка, сам спросил бы Заряну Изяславовну, а мне про то и вовсе не известно.
— Прямо, что ли, ехать-то к ней? — вновь обернулся на Соловья Илья.
Видел он обиду на его лице, да только она-то более всего и раззадоривала. Уж коли есть в этих краях известная на всю Русь красавица, уехать, не взглянув на неё, Илья теперь не мог.
— Прямо, батюшка, — закивал мужичок, — всё прямо. Дорожка сама тебя к её терему выведет, тут никак нельзя ошибиться.
***
Дорога от полей до святилища Лады оказалась весьма широкой и оживлённой. Люди всех сословий пешком шли к храму, неся с собою для подношения кто что мог: козу, телёнка, яйца, яблоки, кочан капусты, а иные и вовсе венки из свежих луговых цветов. Княжеские гонцы сновали с поручениями взад и вперёд, проезжие купцы тащились с обозами, сидя на телегах, груженных большими коваными сундуками. Попадались в толпе и странствующие сказители с тяжёлыми гуслями на плечах. Пёстро одетые скоморохи с гудками, свистульками да балалайками, проходя толпой, веселили проезжий люд. Шедший с ними ручной медвежонок плясал на задних лапах, пока хозяева его пели срамные песни, выпрашивая подаяние у богатых путников. — Батюшки, отцы наши! — завывали грязные нищие, сидя у дороги в пыли. — Благослови вас, мати, ой мати Лада, мати! Проходившие из жалости бросали им мелкие монеты или самую простую еду. Из-за тесноты промеж возничих часто вспыхивали склоки, которые, однако, скоро сходили на нет. Шум, смех, пение, детский плач и отборная брань мешались с конским ржанием, скрипом телег и стуком копыт. Сначала от присутствия множества людей тревожился Илья за свободного от кляпа и верёвки Соловья. К святилищу Лады шло немало киевлян, и одно это могло стоить им жизни. Однако Соловей дорогою, казалось, думал о чём-то своём, и оставался вовсе безучастен к суете вокруг. Вскоре увидели они высокий, залитый солнцем холм и огромный купол деревянного храма, что возвышался на вершине, точно причудливая многосторонняя пирамида. «Вот тебе и Красная горка», — подумал Илья не без изумления. Купол венчал, точно паря в вышине, огромный золочёный коловрат с восемью длинными лучами, украшенными Ладиным камнем — красным сердоликом. Рядом стояло здание пониже, на чьей крашеной серебром крыше размещались знаки Солнца, Земли и самой богини Лады. Всё это обнесено было крепким выбеленным частоколом, поверху раскрашенным золочёными листьями и алыми цветками. — Ну, чего теперь скажешь, Соловушка, — после слишком уж затянувшегося молчания обратился к нему Илья, — поди, в ханской-то ставке такой красы ты и не видывал? — Так там своя красота, чего ей хвалиться? — всё также недовольно ответил Соловей. — Это какая же? — усмехнувшись, возразил Илья. — Пузатые каменные бабы да курганы из сваленных друг на дружку камней? Тоже мне, невидаль несусветная. Храмов или святилищ в татарских землях он никогда не встречал. Зато по всей степи разбросаны были большие, грубо вытесанные каменные истуканы, предназначенные, как видно, для принесения жертв и гаданий. — Балбалы — память об убитых врагах. Люди у них прощения и помощи просят, а не пускают слюни на драгоценные камни да золото. Я уж сказал, что ничего здесь мне не нравится, и от слова своего не отступлюсь. «Видать, шибко злится, что по-моему вышло, — подумал про себя Илья. — Да только не зря ведь сказано — каждый сверчок знай свой шесток». Когда поднялись они на холм, вокруг святилища оказалось множество кустарников, цветов и крохотных деревьев, в толстых глиняных горшках расставленных кругом частокола. Рядом же были посажены большие деревья, дающие путникам тень и прохладу даже в самый жаркий день. От главного храма доносились странные, но приятные уху звуки. Словно множество жалеек, рожков и дудочек было размещено на его стенах, и ветер играл на них свою диковинную мелодию. — Дальше я не пойду, — сказал Илье Соловей, — желания нет, да и обереги не пустят. Коли не терпится, иди один, Илья Иванович, я буду здесь, никуда не денусь. — Ладно, давай подождём, — ответил Илья, — осмотреться сперва дело не лишнее. Не успели они спешиться и привязать коней к столбам, в которые для того были ввинчены кольца, как подбежала к Илье махонькая девчушка и сказала, поклонившись ему до земли: — Милости просим, батюшка Илья Муромец, отдохнуть у нас с долгой дороги. Тут же указала она на богато украшенный шёлковый шатер, раскинутый чуть поодаль, в тени деревьев. — Ишь ты, — немало удивился Илья — видать, ждали нас тут. — Тебя, может, и ждали, — холодно бросил Соловей и, не спросив дозволения, направился в сторону шатра. Хоть всё это и казалось Илье странным, понимал он, что жрица Лады — настоящая знающая, и могла заранее предвидеть появление нового богатыря. В шатре нашли они накрытый к обеду стол и две широкие лавки для отдыха, обитые мягким лисьим мехом. — Извольте откушать с дороги, дорогие гости, — перед тем, как убежать, снова раскланялась девчонка. — За скудность не взыщите, у нас тут попросту — чем богат, тому и рад. Однако поданные кушанья Илью ничуть не огорчили. На столе увидел он большое медное блюдо с целой горой холодного вяленого мяса, солёные грибы, яблоки, каравай ржаного хлеба и даже кислое козье молоко в деревянной чаше. — Глянь, и про тебя не забыли, — он весело подтолкнул Соловья к столу, — садись, Соловей Тугорканович, в ногах правды нет. — Испей-ка ты сперва, — усевшись напротив, впервые за день улыбнулся ему Соловей, — поди, отрава там, а мне помирать пока рано. — Да как же его пить? — хохотнул в ответ Илья. — На вкус кумыс этот ваш, должно быть, та ещё дрянь. — А ты нос зажми, и ничего, — мягкая улыбка Соловья сделалась шире. — На вот, заешь яблочком, уж знаю я, что ты их любишь. Взяв со стола красивое румяное яблоко, Соловей, смеясь, подал его Илье. — Ишь ты, какой внимательный, — тот с лукавой улыбкой протянул к нему руку. До сей поры почти никому на свете не было дело до того, что любит Илья, а что нет, оттого на душе у него тотчас потеплело. Неожиданно пальцы их соприкоснулись, и Илья почувствовал, как по спине волной пробежали мурашки, а сердце в груди часто застучало. Сам не зная, что делает, Илья крепко сжал тонкие пальцы Соловья. Выскользнув, яблоко с шумом покатилось по столу, но они не шелохнулись, взволнованно глядя друг другу в глаза. Тут длинный узорчатый полог распахнулся, и в шатёр вошла молодая женщина поистине невиданной красоты. — Хватит, — буркнул Илья, грубо отпихнув до того удерживаемую руку. Хоть сердце его до сих пор трепетало, точно птица в силках, наваждение спало, и теперь чувствовал он один лишь нестерпимый стыд. Всего раз довелось Илье видеть в Киеве жрицу великой богини Лады, но вошедшая дева показалась ему много прекраснее той. Была Заряна Изяславовна на удивление стройной и белой лицом. Уж привык Илья, что всех хорошеньких девок, равно как и боярышень, начинали откармливать ещё задолго до свадьбы. Тощую да бледную только простофиля за себя возьмёт. На не шибко красивых дочерей еду не тратили — будь, де, что будет, авось кто и позарится. Потому стройности и изяществу Заряны Изяславовны Илья приятно подивился. Однако наряд жрицы нашёл он весьма диковинным и нескромным, потому что та была почти обнажена. Всё лишнее от взора скрывали три цветочных венка да едва доходившая до колен юбка, туго стягивающая бёдра. Золотые, разбросанные по плечам кудри украшали настоящие берёзовые «серёжки», а с венка, что обвивал тонкую талию, на длинных жемчужных нитях, точно виноградные грозди, свисали маленькие серебряные колокольчики, которые слабо и мелодично звенели при ходьбе. — Где же ты был так долго, Илья Иванович? — ласково спросила Заряна Изяславовна, опустив голубые как небо очи. — Уж я заждалась тебя. Слыхать слыхала про Илью Муромца, а вот видеть не доводилось. Гляжу, правы оказались гусляры-сказители: такого, как ты, удалого да пригожего добра-молодца я отродясь не встречала. Как ни смущал Илью её наряд, от искренней похвалы расправил он плечи, горделиво пригладив бороду. Любуясь Заряной Изяславовной, забыл он и думать о Соловье, на которого только что таращился с постыдной откровенностью. — Услыхал я от людей, что ты жениха себе ищешь, — учтиво поклонившись, ответил он, сильно понизив голос, — вот и решил хоть попроведать, ежели в суженые не подойду. — Подойдёшь или нет, Илья Иванович, это мы после узнаем, — кротко взглянула она из-под длинных ресниц, — а пока пей да ешь вдоволь и силушку свою не трать понапрасну. Однако не поможешь ли ты мне спуститься с холма? Младших жриц я сегодня пораньше отпустила, а дорога крутенька, кабы ножку не подвернуть. Говоря так, мягко провела она белой ручкой по голой своей коленке, тихонько и сладко охнув. — Что ж, изволь, — немного растерялся Илья, но виду, как и положено, не подал, — отчего не помочь, коли красна девица просит. Во время их разговора Соловей молча сидел за столом и, глядя перед собой, пил кумыс, заедая хлебом. По виду его ничего нельзя было сказать, но все движения Соловья казались Илье чересчур резкими, отчего сделал он вывод, что тот опять недоволен. «Злится, и ладно, — подумал Илья, — мне-то что за дело?» Однако в душе его поселилась какая-то смутная досада. Вины за собой Илья никакой не признавал, но и смотреть Соловью в глаза отчего-то было ему совестно. Когда вышли они вдвоём из шатра, Заряна Изяславовна без колебаний опёрлась о протянутую руку. После села она с ним на коня так, словно были они с Ильёй Муромцем давние знакомые или самая близкая родня. Женский пол на себе Бурушка не носил давно, потому поначалу сердито фыркал и тряс головой. Илья его усмирил, говоря: — Буде тебе брыкаться, не так уж и тяжела Заряна Изяславовна. На что та звонко смеялась, поглаживая строптивого коня. Дорогой говорить им было особо не о чем. Не умея подобрать тему для беседы, Илья почти всё время хмурился, внутри себя мучительно подбирая слова. По этой причине более говорила Заряна Изяславовна, задавая ему разные вопросы. И хотя почти на каждый из них отвечал Илья лишь «да», «нет» да «кто ж его знает», удалось им избежать тягостного молчания. На все расспросы о Соловье наученный горьким опытом Илья отвечал уклончиво: назвался, мол, ханским гонцом, познакомились в пути, вместе отбились от шайки лесных разбойников, теперь следуем в Киев. Большего, по его мнению, никому знать было не надобно. — Вечером устрою я пир в твою честь, — прощаясь, сказала Заряна Изяславовна, когда доехали они до ворот её роскошного терема, — уважь меня, Илья Иванович, будь дорогим гостем. Только попутчика своего в шатре оставь. Чую я в нём великое зло силы огромной и лютой свирепости. Не за себя волнуюсь — за людей своих боязно. — Да какое зло-то в нём? — с деланным простодушьем усмехнулся Илья. — Совсем ведь мальчишка? — Уж ты поверь мне, Илья Иванович, — со всею серьёзностью заглянула она в глаза Ильи, — заметила я длинные золотые серьги, что он под шапкой своей прячет, а женских серёг мужи даром не надевают. Мои-то колокольцы видишь? Их перезвон духам приманка, а уж хорошим или плохим — только мне решать. Потому и думаю, колдун это, а может, и того хуже — сосуд проклятый. В терем мой его не приводи и сам сторонись, а лучше убей — одной бедой на Руси меньше будет. Всю обратную дорогу думал Илья о её словах. «Серьги-то эти неспроста, значит, вот тебе и матушкино наследство, — тут же смекнул он, вспоминая странный облик Соловья. — Может, и волосы бабьи ему для колдовской силы нужны? А ведь коли спрошу, бесёнок упрямый правды нипочём не скажет». От таких мыслей нахмурился Илья пуще прежнего. Убей — с иными это проще сказать, чем сделать. Хоть и принёс треклятый Соловей много горя киевским людям, отпетого злодея и лютого колдуна Илья в нём не видел. Даже напротив, судьба мальчишки казалось ему горькой, а сам он — с рождения обречённым на муки и скитания. Молодой Илья, несмотря на одиночество, рос с любящими отцом и матерью, у Соловья же на этом свете не было решительно никого. Убийцу и разбойника сделала из него одна лишь месть за невинно убиенных мать и братьев. Видел Илья, что сами по себе зверства и жестокость не привлекают его вовсе. Бойня на мельнице Соловья ничуть не обрадовала, скорее, наоборот. Даже пойманных для ужина зайцев в глубине души он, видно, жалел, раз после откупился матери-земле хлебом за их без срока загубленные жизни. По возвращении в шатёр не знал Илья, что обо всём этом и думать. Твёрдо решил он лишь одно — нынешней ночью познает немолодой уже Илья Иванович плотскую любовь, и ничто на свете не сможет этому помешать. — Нынче ночью пир у Заряны Изяславовны, — ещё с порога объявил он Соловью, покорно ждавшему его возвращения. — Тебя на него брать не велено, так что, уж не взыщи. Сказал, лёг на лавку да и уснул, проведя так весь остаток дня. Проснулся Илья лишь на вечерней зорьке. Голова его с непривычки гудела, но сил и решимости совершить задуманное словно втрое прибавилось. Соловей всё это время смирно сидел на своей лавке и уж не лез к нему как прежде с разговорами и вопросами. Однако в тихости его не находил Илья для себя ничего хорошего. Точно чёрная грозовая туча, что заволокла ясное небо, застила взор Соловья обида, и это отчего-то исподволь беспокоило Илью, хоть до того они вовсе не были приятелями. «Злишься, — украдкой подумалось, — а мне вот и дела нет. Да где это видано, чтобы русский богатырь привёл на званый пир пленного разбойника? Другой благодарил бы, что без кляпа и не связан, а этот, гляди-ка, ещё и губы надувать вздумал». Собираясь на пир, достал Илья из котомки как всегда положенные Хавроньей «на случай» чистую шёлковую рубаху и расшитые золотом дорогие зарукавья, что пожаловал ему как-то киевский князь. «Вот ведь, сгодились-таки мне княжьи-то цацки», — подумал он, одеваясь. Хоть и чувствовал себя Илья в столь пышном облачении глупо и непривычно, виду не подавал. Одевался спокойно, не спеша, то и дело сдвигая на плечо щегольскую застёжку отороченного мехом лазоревого плаща, или поправляя широкий кожаный ремень. — Один, стало быть, пойдёшь? — наконец спросил Соловей, угрюмо за ним наблюдая. — Стало быть, пойду, — кивнул Илья, даже не обернувшись. — Мне ведь, Соловей Тугорканович, свечку держать не надобно, уж как-нибудь сам управлюсь, с Ладиной-то помощью. — Гляди, не пожалей потом, — словно прожигая Илью взглядом, хмуро предостерёг тот. — Да было б, о чём жалеть. Хоть и думал Илья, что гложет его одна лишь мужицкая зависть, а всё же нет-нет, да закрадывалось в душу странное смятение. Уж не ревность ли это? Что, ежели Соловей и впрямь к нему расположен, и что подтрунивал над ним и, бывало, глядел с интересом да ласково вовсе не для потехи? Однако мысли эти Илья тут же отгонял, браня самого себя за глупости. — Когда с тобой уходила, волновалась она сильно, — поднимаясь с лавки, сказал Соловей. — Изяславовна эта баба совсем не простая, уж не задумала ли чего. Сильно задели Илью его слова. Нешто не выстоит он — первый на Руси богатырь — против слабой девицы? Да и отчего это вообразил Соловей, что Илья ей не люб? Чем он хуже всех прочих, что уже бывали с нею и, не солоно хлебавши, убрались восвояси? За притворной заботой почуял Илья оскорбление и насмешку, потому разозлился. — Твоя правда, Соловей Тугорканович, — стараясь не горячиться, хмыкнул он, с деланным самодовольством расправляя широкие плечи, — ещё как задумала, так ведь и я нынче не прочь. Тут наши с ней желанья-то совпадают. Собравшись уйти, приоткрыл Илья узорчатый полог, да не тут-то было. Ловкий и быстрый, метнулся к нему Соловей и встал впереди, преграждая путь. — Сам же сказал давеча, что ты мой, а теперь, стало быть, передумал?! — тонкие пальцы крепко сжали дорогую шёлковую рубаху. Вид у Соловья был взволнованный: он напряжённо и тяжело дышал, длинные волосы выбились кое-где из-под шапки, бледные щёки окрасились румянцем, а в блеске раскосых, непроглядно чёрных глаз появилось что-то зловещее. — Ты чего несёшь, собака, — безотчётно вскинулся на него Илья, — какой ещё твой-то?! Всякого другого Илья уж давно переломил бы надвое, да и пошёл себе дальше, вот только проклятого Соловья даже просто поколотить он отчего-то не мог. То ли слишком пленила Илью эта диковинная красота, то ли по доброте сердца щадил он хлипкого телом мальчишку, да только, стоя друг напротив друга, ни один из них так и не сдвинулся с места. — А такой, — обожгло Илью сбивчивое горячее дыхание, — мой, да и всё тут. Я те слова твои как захотел, так и понял, и ничего ты против этого теперь не сделаешь! — Ты уймись-ка давай, чёрт бессовестный, — будто защищаясь, Илья порывисто схватил его за грудки, — я ведь и осадить могу. Нечто забыл уже, что злить-то меня опасно?! Никому из живущих не говорил Илья таких слов, равно как и не притягивал к себе настолько близко. Ярость и злость боролись в нём с весьма странным желанием, позабыв обо всём, впиться губами в его чуть приоткрытый рот и начать целовать неумело, грубо и горячо. — Да вроде не забыл, — глухой низкий голос развеял наваждение. «Что же это со мной?! — резко отпрянув, едва не воскликнул Илья вслух. — Чего захотел-то, срамник?!» Нынешней ночью ждала его опочивальня первой красавицы во всей Руси, так неужели ей предпочтёт Илья своего врага — татарского щенка, одержимого одной лишь злобой и кровной местью всему Киеву? — А коли не забыл, — устыдившись сам себя, разгневанный Илья схватил Соловья да со всей силы хлопнул его об лавку, — так нечего чушь молоть да под ногами путаться! Из шатра вышел он злой и, оседлав Бурушку, сразу поскакал к терему. Дорогой старался Илья ни о чём не думать, да где там. Разные мысли метались в его голове, как перепуганные сороки, словно бы споря между собой. «Уж не шибко ли я его об лавку-то приложил? — тревожно думалось. — Да и поделом же! Нечего было лезть под горячую руку. Ишь, чего — мой ты, говорит, и всё тут! Дурак! Тут, с какой стороны ни глянь — дурак, да и только!» К терему Заряны Изяславовны приехал Илья сам не свой. В Ворота, однако, даже стучать не пришлось — отперли тут же, да ещё и кланялись, как самому дорогому гостю, челядь её — все малые девки в цветочных венках да седые беззубые старухи. «Неужто я один мужиком на пиру буду?» — хмыкнул про себя Илья, но тут же заметил у стойла кривого на один глаз холопа уже в летах, но ещё достаточно крепкого. — Эй, мил человек, — сердито позвал его Илья, — коли ты конюх, сведи коня моего на ночлег, помой, расчеши да накорми овсом досыта. — Будет исполнено, батюшка богатырь, — с поклоном ответил тот, — может, ещё чего прикажешь? — Да чего приказать-то? — не понял Илья. — А чего хочешь, — хитро улыбнулся мужичок, — не изволишь ли выпить с дороги нашего вишнёвого мёду или чарку заморского вина? — Я ж вроде на пир приехал, — пожал плечами Илья, — вот за столом со всеми и выпью. Крепкие иноземные вина пил Илья нечасто, потому как с непривычки уж очень скоро терял с них голову, а во хмелю буянил и был он точно сам не свой. Как-то в Киеве, крепко напившись с карачаровскими земляками, что пришли в стольный град с рыбным обозом, разворотил Илья целый конюшенный переулок. Ох и досталось же тогда мужикам от Полкана — княжьего воеводы. На пьяного Илью прикрикнуть он, конечно, не решился, а вот товарищей его костерил в хвост и в гриву, и даже побил одного палкой. После, уже с похмелья, пришлось Илье возмещать купцам и конюхам убыток, да ещё дать слово, что наперёд уж не станет пировать на их улице, дабы не вышло нового погрома. Однако же сейчас от чарки старой-доброй медовухи Илья бы не отказался. Кто его знает, может, развяжет хмель ему язык, и уж не станет Илья сидеть точно немой перед девицей — глядишь, и ей коротать вечерок веселей будет. — Слышь, как бишь тебя? — снова позвал он мужика. — Троян я, батюшка. — Ты подай мне, Троян, чарку мёда, что ли, — Илья принуждённо крякнул, — а то с дороги горло и впрямь пересохло. — Да уж как не подать, батюшка, это мы мигом, — весело затараторил тот. — Уж это мы мигом, со всем нашим желанием! Кинулся Троян в людскую, да так проворно, только пятки засверкали. Через миг вынес он Илье ведёрную чарочку, которую и в руках-то с трудом держал. — Что ж, спасибо, — принял чарку Илья, но до дна пить не стал, лишь немного пригубив. — Отчего же не всё выпил, Илья Иванович, — тут же спросил Троян, — злость-то на дне оставлять негоже. «Экий ты прыткий малый, — невольно подумалось, — нечто до срока напоить меня вздумал?» — А ты, Троян батькович, поди в избу да разлей остатки по углам, — только и сказал Илья, передавая ему Бурушку, — то-то домовикам будет радость. Али на порог полей, уважь прародителя. Это, мол, вам от Ильи Муромца, что к хозяйке в гости приехал. Невесело поклонился ему хитрый Троян, но промолчал, а Илья пошёл к высокому крыльцу, на котором уже ждала его Заряна Изяславовна с караваем хлеба в руках. В этот раз одета она была куда скромнее и привычнее. Узорчатый макового цвета летник украшали большие серебряные пуговицы и множество нитей тяжёлых жемчужных бус. Серебром же были расшиты высокие зарукавья. Длинные золотые серьги доходили до самых её плеч, и при малейшем движении или повороте головы звенели и играли блеском, отражая свет факелов, расставленных кругом широкого двора. Пшеничные кудри Заряны Изяславовны были убраны в тугую девичью косу, а венчала причёску золотая диадема, украшенная алым «Ладушкиным камнем». Чудо как хороша была Заряна Изяславовна, однако же в сердце Ильи закралась смутная тревога. Уж твёрдо решился он на старости лет покончить со своим девством, да опасался осрамиться перед опытной красавицей. Слишком уж свежи были воспоминания о бесстыдной жене Святогора и распутевых киевских и черниговских боярынях. — Добро пожаловать, дорогой гость, Илья Иванович, — отвлёк его мягкий певучий голос Заряны Изяславовны. — Прими хлеб да соль, и милости просим в дом. Будем мы с тобой, дорогой гостюшка, ужинать, не побрезгуй моим скромным угощением. Она, как положено, трижды поклонилась Илье, и тот, прежде чем надломить каравай, отвесил три земных поклона в ответ. Когда с приветствиями было покончено, Заряна Изяславовна осторожно взяла его под руку и провела в просторную, чисто убранную сенницу с богато накрытым столом и длинными дубовыми лавками, обитыми дорогим смородиновым шёлком. На стенах сенницы с удивлением заметил Илья множество оружия, подобранного и развешенного с большим вкусом. Были тут и искусно выкованные мечи самых разных размеров, и острые пики, и всякого вида ножи, и даже оправленные железом дубинки, что часто видел он в руках у разбойников. «Уж не заезжие ли богатыри позабыли тут своё оружие? — с сомнением подумал Илья. — Кабы был при мне меч-кладенец, нечто я бы его у бабы после блуда оставил? Как-то оно всё чудно». Однако украшало сенницу не одно лишь оружие. На полках вдоль стен размещалась роскошная золотая и серебряная посуда, а точно такие же ковши, кубки и тарели ждали гостей на столе. — Прежде чем приступить, испей со мной мёда, Илья Иванович, заздравную чарку, — отпуская его руку, сказала Заряна Изяславовна. — Этот мёд сама я для тебя на ягодах ставила, знала ведь, что приедешь, сон мне о том вещий был. Бойко огладил Илья бороду, да только одно его и смутило, что девчушка, которая держала серебряный поднос, дрожала вся как осиновый лист. Ресницы бедняжки были опущены, а слабые тонкие ручонки тряслись так, что два больших кубка со звоном бились друг о дружку. — Что с тобой, Малушка, уж не захворала ли, часом? — Заряна Изяславовна строго её окликнула. В ответ девочка много и часто закивала, всё так же пряча взгляд. — Коли больна, так поди в людскую, нечего тебе тут делать, — всё тем же тоном сказала Заряна Изяславовна, а обернувшись к Илье, ласково добавила: — Ох и хорош у меня медок, Илья Иванович, уж ты выпей, да гляди веселей, а то перепугал уж, поди, насмерть всех моих помощниц. Взяла она один из кубков и вмиг осушила до дна. После выпил и Илья: мёд оказался крепким, и это немного вскружило голову. — Сядем, что ли, Заряна Изяславовна, — стараясь держаться бодро, предложил Илья. Не успели они опуститься на лавку, начался пир. Одно за другим вносились в сенницу кушанья, одно роскошнее другого. На золотых блюдах девки покрепче несли жареных лебедей, на столе перед Ильёй уже стояли рыбные кулебяки, оладьи и большие пироги с мясом. После лебедей внесли печёных гусей с пшённой кашей и жирную стерляжью уху. От аромата и вида всех этих яств в животе у Ильи заурчало, однако, припомнив слова Соловья, хотел он поначалу присмотреться, кто из гостей как себя ведёт. Хотя собралась за столом одна лишь наряженная по случаю челядь, было видно, что ели и пили они охотно, да и глядели весело, ничего не опасаясь. — Ну, здорова будь, хозяюшка, Заряна Изяславовна, — отведав гуся, снова поднял Илья свою чарку. — Бью тебе челом за сытное угощение. — Рада я тебе, Илья Иванович, — та смущённо потупила взор. — Не желаешь ли потешиться да послушать пришлого гусляра-сказителя? — Отчего не послушать, — охотно согласился Илья, — в игре на гуслях уж очень хорош мой названый брат Добрыня Никитич. — Слыхала я о таком богатыре, — поддержала его Заряна Изяславовна. — Говорят, что пальцы его точно коршуны, а струны — лебёдушки белые. Сказала и зарделась смущённо, только Илья не сразу понял, отчего. Лишь после дошло до него, что коршуном и лебедью в народе кличут жениха с невестой. — Гусляр при сватовстве к большой удаче, — застенчиво произнесла Заряна Изяславовна. — Видно, везучий ты, Илья Иванович. Уж и забыл Илья, что в терем Заряны Изяславовны пришёл он свататься. Как ни хотелось Илье познать, наконец, любовь, всерьёз о женитьбе он не помышлял. Потому, когда малые девчушки ввели в сенницу седобородого старца в белых одеждах, Илья почувствовал и неловкость, и облегчение. Слушая пение, говорить ему ни о чём не придётся, а там уж и до постели близко — не всю же ночь им пировать. Усадили дети старца на лавку, снял он с плеча гусли в виде птичьего крыла, и полился по сеннице ласковый и искусный перезвон. Глядя на то, как летают по струнам длинные тонкие пальцы, отметил Илья некоторую странность. «Чудно, вроде старик, а руки молодые, видно, сильно уж я пьян, раз видится всякое». Лица гусляра он не разглядел — голову старца покрывал широкий капюшон, и только белая борода, худоба да изрядная сутулость выдавали в нём человека почтенных лет.Из того ли то из города, да из Мурома, Из того села да с Карачарова Выезжал удалой добрый молодец. Илья Муромец да сын Иванович. У Ильи-то конь будто лютый зверь, Он с горы-то на гору перескакивает, Реки долгие перепрыгивает, И леса да поля перемахивает. Богатырь на нём да во косу сажень, Едет в поле Илья да спотешается, И бросает он палицу пудовую Выше лесушку да стоячего, Выше облаку да ходячего, Улетает тогда эта палица Высоко да по поднебесью; Когда палица да вниз спускается, Он хватает её да одной рукой, Вертит пальчиком да усмехается, Силой, удалью да похваляется.
От начала песни у Ильи едва не застрял в горле кусок пирога. «Да ведь это, никак, про меня? — изумившись, он тут же рассердился. — Да как же, когда это Бурушка горы-то перескакивал? И на кой ляд мне кидаться палицей, чтобы она добрых людей ненароком зашибла?!» Гусляр же продолжал свою песнь каким-то до боли знакомым Илье голосом:А как в пляс пойдёт Илья Муромец, Ножкой топнет — земля провалится, А взмахнёт рукой — небеса трещат, Волосьмя тряхнёт — громы загремят.
В голову красному от смущения Илье, как на грех, шибко ударил хмель. Сенница вместе с гостями, столом и развешанным по стенам оружием качалась и плыла у него перед глазами. Потому гнев на дерзкого и лживого гусляра не заставил себя ждать. Подскочил Илья с места, встал во весь свой могучий рост и ответил старику в лад его же песни:Ох ты гой, еси, гусляр батюшка! Что ж ты, батюшка, да издеваешься, А ты песнь поешь, аль притворяешься, Да над старым Ильёй посмехаешься?!
Крепко ударил Илья по столу кулаком. Хотел он сам оттаскать за бороду обидчика, да слуги Заряны Изяславовны быстро вытолкали того вон, оставив без оплаты и угощения. — Не серчай ты так, Илья Иванович, — стала успокаивать его встревоженная Заряна Изяславовна, — нынче все песни о богатырях такие. Неужто никогда ранее не слыхал? — Угу, — ответил он угрюмо, стараясь далее не горячиться, — не слыхал, всё как-то не было случая. Заряна Изяславовна, ты как хочешь, а я уж и пьян, и сыт, дозволь в твоём тереме заночевать, а то до шатра-то пока доеду, не уснуть бы в седле. — Пойдём со мной, дорогой гостюшка, — улыбнувшись, ласково защебетала Заряна Изяславовна, — уж я сама тебя уложу, да и постельку погрею. Вместе-то оно веселее, что скажешь, Илья Иванович? Ничего не ответил ей Илья. Подхватил он красавицу на руки и легко, точно пёрышко, вынес из сенницы. Как нашёл он дорогу к опочивальне, Илья и сам не знал. Видно, вела его мужеская чуйка, а может, Заряна Изяславовна нашептала, только очутился он в богато убранной комнате, большую часть которой занимало широкое ложе. Хоть и был Илья сильно пьян, понимал, что и Заряна Изяславовна на пиру порядком захмелела, а потому первая, позабыв стыд, и потянулась к нему с ласками и объятьями. — Что же ты не целуешь меня, Илья Иванович? — зашептала она томно, заглядывая Илье в очи. — Отчего не скинешь с меня летник да не ляжешь уже на постель? Лечь Илье и правда хотелось, голова кружилась так, что ощущал он более дурноту, чем любовное желание, однако решено было счастья своего не упускать. Потянулся Илья губами к её устам, да, едва коснувшись, услыхал за спиной страшный грохот настежь распахнувшейся двери. — Кто посмел войти?! — гневно сдвинул брови Илья. На пороге комнаты увидел он того самого гусляра, только был он без бороды, и стоял теперь с совершенно прямой спиной. — Да откуда ж…?! — изумился Илья, вглядываясь в знакомые черты. — Ты чего притащился-то сюда, дурной? Появление Соловья так поразило Илью, что он, растерявшись, встал столбом, пьяно на него таращась. Свой широкий капюшон тот уже снял, отчего по плечам его в беспорядке рассыпалась копна длинных смоляных волос. Золотые серьги тяжело покачивались, слабо звеня, мягкий алый рот исказила злая усмешка, а в чёрных глазищах сверкала невиданная до того ярость. — Откуда ты здесь, притворщик, колдун окаянный?! — гневно воскликнула Заряна Изяславовна. — Я же с крыльца спустить тебя велела! Как посмел ты вернуться и пройти через мои обереги?! Однако, несмотря на гневный окрик, Соловей шагнул к ней навстречу с такой решимостью, что Заряна Изяславовна невольно попятилась к краю разобранного ложа. — Обереги твои, жрица, тем, кому я служу, что дерьмо на подошве: сперва тошно, а как обтёр, так и забыл. Потому ложись-ка ты спать одна, вон, уж и на ногах-то почти не стоишь. Сказал так Соловей и, подскочив, грубо толкнул Заряну Изяславовну на мягкие перины. Взвизгнула она, побледнела, кинулся было к ней Илья, да только перевернулось ложе, и упала Заряна Изяславовна в глубокую яму. — Видел? — спросил Илью Соловей. — Кабы не я, быть бы тебе на её месте. — Что за чёрт? — тот замотал головой, силясь разогнать тяжёлый хмель. — Где ж она теперь-то? — А вот я пойду, да и узнаю, — ответил Соловей. — Думаю, там же, где пропавшие богатыри — мертва или в темнице. Только вот думаю я, что все они живы. Для чего-то ведь и ты ей понадобился, а с покойника проку-то немного. Он подошёл и, глядя на Илью, сказал, поправляя сбившийся с его плеча плащ: — Ты лёг бы теперь спать, Илья Иванович, а то утро-то вечера мудреней. В этот раз пьяный Илья спорить не стал. Лёг он на крытую ковром лавочку и закрыл глаза. Хоть и было сказано, что во хмелю отличал Илью крайне буйный нрав и непокорство, стало ясно — во всей земле есть лишь два человека, способных усмирить его пьяного, минуя расправы — мудрый богатырь Добрыня Никитич и дерзкий юнец Соловей-разбойник. Долго ещё страшно кричала и выла в яме очнувшаяся от падения Заряна Изяславовна. Перед тем, как провалиться в сон, слышал Илья, что звала она на помощь слуг, да только в сеннице все они уж лежали под лавками пьяные, и спасти её в этот жуткий час было некому.***
Утром проснулся Илья чуть свет, с первым криком петуха. В тереме всё было тихо, лишь откуда-то снизу раздавался то ли стон, то ли затравленный не то женский, не то детский плач. Встал Илья с лавки, обхватив больную с похмелья голову, и пошёл было поглядеть на хитроумное проваливающееся ложе, но тут едва не споткнулся о Соловья, спавшего прямо на голом полу. «Вот же, — виновато подумалось, — поди, намаялся. Может, всю ночь искал он вход в подполье да спасал мужиков — женихов окаянной Заряны. А уж я-то хорош оказался, напился пьяным, прельстился бессовестной бабою да едва в яму не угодил». Осмотреть ту яму да самому поквитаться с коварной Заряной Изяславовной Илье страсть как хотелось. Однако решил он сперва уложить Соловья хоть на лавку, где до того спал сам. — Эй, — присев, Илья тихонько тронул его за плечо, — ты бы лёг, что ли, туда, Соловушка. На полу-то, чай, одни собаки спят. Кошка и та на печь залезет да там и свернётся. Гляди, из ямы-то как сквозит. Соловей на это лишь поморщился и пролепетал капризно и сонно, точно малое дитя: — Оставь меня… Илья Иванович… не до тебя сейчас… — Да уж я вижу, что не до меня-то, — улыбнулся Илья ему ласково. Задумал он всё же перенести Соловья со студеного пола на лавочку, да так, чтоб ненароком не разбудить. Осторожно просунул Илья руку ему под голову, другой обхватил ноги, и уж хотел было поднять, да замер, исподволь залюбовавшись его лицом. «Весь-то ты ладненький да пригожий, — точно зачарованный глядел на него Илья, — кабы был ты девкой, никого бы к тебе за поприще не подпустил. Сам бы обхаживал, сватов засылал, на руках бы носил да дарил дороги подарочки. А и пёс с ним, с дурным-то характером, я и сам упрямый да не шибко ласковый, так что как-то бы, поди, и поладили. А теперь чего мне с тобой таким делать? Теперь-то уж ничего…» Легко и бережно приподнял его Илья и, прижав к широкой своей груди, отнёс и уложил на крытую ковром лавку. Откинув со лба Соловья непослушные спутанные волосы, заметил Илья у него большую, налитую кровью ссадину, которой точно не было раньше. «Как же так, — встревожился Илья, — это я его, что ли?» Вспомнил он, как давеча со злости крепко ударил Соловья об лавку, а уж каким местом тот ушибся, Илье тогда и дела не было. Другой затаил бы на него злобу да ждал случая отомстить, Соловей же, напротив, тайком пробрался на пир, чтобы уберечь от беды своего обидчика. Совестно стало Илье, да уж дело сделано. Решил он перво-наперво разыскать подлую Заряну Изяславовну, чтобы учинить над ней допрос. Судьба других женихов волновала его не меньше, потому что, несмотря на поединки и раздоры, все богатыри были друг другу товарищи. Выйдя на крыльцо, увидел Илья связанную да горько ревущую хозяйкину челядь — старух и девчонок, что стояли на коленях посреди двора. Трояна среди них не было, однако из конюшни доносились жуткая брань и истошные вопли какого-то мужика. — Эй, Малуша, — окликнул Илья девочку, которую приметил ещё на пиру, — кто это там с вашим конюхом? — Богатырь новгородский, батюшка, — всхлипнула она слабым голосом, — Путеслав Миленегович. — Верно, батюшка, — поддержала её стоящая рядом старуха, — оне Трояна Силыча изловили и теперь кожу с него рвут. Видишь вороты-то? Оттуда оне и вырвались. Как их ночью татарин-то освободил, так они на нас и осерчали! Связали всех да обещали бить-пытать по одному! А с Трояна Силыча начали, потому как хозяйке нашей помогал. А мы-то, батюшка, про ихние дела знать не знали! Уж нас-то, невинных, за что истязать?! Завыла бабка, за ней и другие заголосили, запричитали, отбивая поклоны, принялись молить Илью о пощаде, да только он слушать никого не стал, а направился прямиком на конюшню. Внутри увидел он окровавленного, едва живого Трояна, большими железными крюками подвешенного за рёбра к потолку. Рядом с занесённым для удара хлыстом стоял заросший бородой человек в старой изодранной рубахе, тощий и бледный, точно покойник. Приветствуя хозяина, Бурушка встрепенулся и радостно забил копытом. Поняв, что не один, человек резко обернулся, точно готовый дать отпор, но, увидев Илью, так же скоро опустил сжимающую хлыст руку. — Будь здоров, богатырь Илья Иванович, — раздался сиплый, точно скрежет телеги, голос, — благодарствую за сподручника твоего, что принёс мне спасение. Сказав так, он трижды поклонился Илье до земли. Вид бывшего богатыря неприятно изумлял. Хотя длинная изодранная рубаха доходила ему почти до колен, портов на Путеславе Миленеговиче не было, потому сквозь прорехи видно было всё как есть, так что стоял он перед Ильёй всё равно, что голый. Был Путеслав Миленегович страшно худ и сер лицом. Руки и ноги его тряслись, длинная, давно не чёсаная борода мелко дрожала, а копна чёрных с проседью волос спускалась до лопаток. — Здоров будь и ты, Путеслав Миленегович, — ответил Илья, настороженно нахмурившись. — Чего это ты холопа схватил, разве он в чём перед тобой виноват? Висевший на крюках Троян мычал и корчился от нестерпимой боли. Из груди его вместе с оборванной кожей и кусками мяса торчало переломанное ребро. Искажённое мукой лицо было бледным и мокрым от градом катившегося пота. — Этот-то? — Путеслав Миленегович зло оскалил редкие жёлтые зубы. — Эта собака и есть главный тут душегуб! Сколько витязей погубили они почём зря со своей хозяйкой — проклятой ведьмой Зарянкой! Сам, поди, видишь, Илья Иванович, на кого я стал похож! А всё почему?! Силы она меня каждую ночь лишала. Пока был я ладен да могуч, зельями да заговорами заставляла меня бесстыжая баба поневоле с нею пежиться, а как стал дурен и слаб, чёрт этот на её глазах днями напролёт меня истязал да мучил! Другие-то богатыри все уж померли, один я остался, и потому за братьев своих отомстить должен люто. Её-то сподручный твой трогать пока не велел, а вот с мерзкого Трояшки я тотчас шкуру спущу, да отдам мясо на корм собакам, как он сам с замученными богатырями-то поступал! Поделом же ему, окаянному, сотню раз удавить его и то будет мало! Задумался Илья. Странно, чтобы все богатыри, томившиеся тут в неволе, не смогли дать отпор слабой бабе да не шибко могучему старику. От людей перехожих слыхал он, что молод совсем новгородский богатырь Путеслав Миленегович, а этот несчастный выглядел так, словно был много старше самого Ильи. — Чего же ты не сбежал от неё, Путеслав Миленегович, — спросил он, — ведь поначалу много вас было? — Да как тут сбежишь, когда все мы сидели в пудовых цепях, да ещё жгла ведьма проклятая каждый день дурман-травы: калюку полуночную и болотный голубец, — сказал он да вдруг сильно хлестнул плетью Трояна, и без того истекающего кровью. — А ещё замок заговорённый стерёг нас от побега. Кроме Зарянки никто его ни отпереть, ни сломать не мог, да только вот татарин твой с замком этим всего-то за ночь управился. Имени своего он мне не назвал, однако помнит добро Путеслав Миленегович. Ежели что ему понадобится — коли буду жив, пособлю в любом деле. Понял Илья, отчего не назвался ему Соловушка. Узнать в своём спасителе знаменитого на всю Русь разбойника радость небольшая. — Что ж, казни злодея Трояна, коли решил, — вздохнул Илья, — только челядь-то отпустил бы, старухи да ребятишки тебе, чай, ничего плохого не сделали. — Их отпускаю, — угрюмо махнул рукой Путеслав Миленегович, — хоть и не верю я, что они про погреб с богатырями не знали. Только тут можно так рассудить, что пуще смерти боялись они мерзавку, оттого, видать, и молчали. — Я теперь велю баню для тебя растопить, — уходя, сказал ему Илья. — Попарься, Путеслав Миленегович, поешь сытно, в порядок себя приведи, а уж после езжай себе в Новгород или ещё куда. Ни тебе, ни нам тут уж более делать нечего. Одно меня и тревожит, как быть теперь с Заряной Изяславовной. Взять, что ли, с собою в Киев, да свести на княжий суд? И без того бескровное лицо Путеслава Миленеговича сделалось тут и того бледней. — Уважь просьбу мою, Илья Иванович, — бросился он на колени, — отдай ты змею эту мне! Уж я её живьём разорву на части, раскидаю куски во чистом поле, пусть сожрут Зарянку дикие звери, пусть даже памяти о ней не останется! Согласился Илья. Коле загубил бы кто обманом или колдовством его жизнь, превратив молодого да могучего молодца в немощного старца, Илья бы тоже был к тому злодею беспощаден. С другой стороны, мысль о том, что подлая Заряна ещё несколько дней станет мозолить ему глаза, напоминая об их несостоявшейся ночи, не особенно радовала. «Видеть её — всё равно, что кислой браги обпиться, — подумалось. — Вроде и пьян, да живот скрутило и на душе невесело». — Будь по-твоему, Путеслав Миленегович. Много ты претерпел от этой бессовестной бабы, стало быть, тебе и решать её судьбу. С тем прощай, богатырь новгородский, коли судьба, может, когда и свидимся. Вывел Илья из конюшни своего Бурушку, перерезал верёвки челяди, наказал растопить для богатыря баню и напечь пирогов, да и пошёл будить Соловья, чтобы собирался в дальнюю дорогу. Как только вернулись они в шатёр, что велела поставить для них Заряна Изяславовна, положил Соловей на место взятые им без спроса гусли. О том, откуда у него ложная борода, отвечал он уклончиво, мол, увидел как-то у одного скомороха, да и купил для случая. Что Соловей до того с нею делал, Илье было неведомо, да и знать не особо хотелось. А вот лихая игра на гуслях заинтересовала его куда как больше. — Где это ты так славно на гуслях-то играть научился? — спросил Илья, забирая со стола остатки хлеба и вяленого мяса. — Так ведь тебе, Илья Иванович, игра моя не понравилась? — Соловей хитро усмехнулся. — Кабы одна игра, — пошутил Илья, — а не песня твоя окаянная, я бы, может, ещё и доволен остался. Набив котомку едой, огляделся он по сторонам. Поскольку Заряне Изяславовне ничего на этом свете уже было не надобно, задумал Илья прихватить с собой изящный золочёный гребень, который при случае можно было подарить киевскому заплечному, снискав его расположение. Подумал-подумал, да опускаться до воровства не стал — лишь повертев в руках, положил вещицу обратно. — А я-то, дурак, похвалить его хотел… — протянул Соловей, глядя на него с задумчивой улыбкой. — Дурак и есть, нешто так хвалят? — ухмыльнулся Илья в ответ. — А как надо-то было? — в его чёрных глазах блеснуло уже знакомое Илье озорство. Иногда Соловей и впрямь вёл себя как сопливый мальчишка, дразня Илью, точно дурачась. — Да уж я и не знаю, — он небрежно снял щегольские зарукавья, — как-нибудь поближе к правде. — А коли не знаешь, так молчи, — фыркнул Соловей, как бы невзначай проведя пальцами по струнам. — Чужое-то хаять дело нехитрое. — Уж я бы, поди, и то лучше спел, — довольный, что смог его уколоть, хохотнул Илья, — только чего ж про тебя споёшь — злого душегуба и пса татарского? — А хоть бы и красу мою похвали, — встав прямо напротив Ильи, Соловей широко ему улыбнулся, — сам же сказал, что лицом я страсть как хорош. — Чего брешешь-то опять, — возмущённо попятился Илья, — не говорил я этого?! Сказал и прикусил язык. Вспомнил Илья, что, споря с Соловьём в летнике, и правда позволил себе ляпнуть лишнее о его наружности. Уже хотел он грубо оттолкнуть Соловья, да, подумав о ссадине, что превратилась теперь в багровый, сползший под глаз синяк, трогать его не стал. Отошёл сам и принялся, сердито сопя, натягивать тяжёлую кольчугу. — А не говорил, так думал, — подмигнул ему Соловей, — уж я сам-то себя видел. — Тьфу на тебя, чёрт бессовестный, — в сердцах прикрикнул Илья, — я про эту ерунду даже и слушать вперёд не стану! — А ежели про другое расскажу? — спросил тот уже серьёзнее. — К примеру, поведаю кое-что интересное про то, как поймал я твою невесту. — Да какая она мне невеста, блудница окаянная? — нахмурил брови Илья. —Ежели есть, что сказать — говори. Послушаю, коли будет интерес, а коли нет — мети языком, сколько влезет, мне всё одно, что ты лопочешь, что комар пищит. — Может, слыхал ты, Илья Иванович, про ясак, что платит половецкому хану всякий из проезжих купцов? — спросил Соловей, глядя на то, как надевает он своё богатырское облачение. — Ну, допустим, слыхал, — слукавил Илья, — что с того-то? — А то, что был у нас один мурза — Купчак, он тоже интересными делами занимался. Едет, скажем, через его ставку купец, из Руси али самого Царьграда, и очень тому купцу боязно. Места-то кругом гиблые, дикие звери рыщут да шалят разбойники, а тут на пути караван-сарай — там и еду, и приют найти можно. Купчак принимает путника со всем радушьем, как самого дорогого гостя. Сытно кормит, поит до пьяна и самого купца, и всех его людишек. А как только захмелеют мужики, купца — хозяина каравана — ведут отдохнуть на ложе с девицами или без, это уж как кому нравится. Только ложе-то это непростое — яма под ним с острыми пиками. Ляжет на такое купец, а после поминай как звали. Людей его хмельных той же ночью вырезали всех до единого. Товары, деньги и лошадей делил Купчак промеж своих воинов, самое ценное оставляя себе. За свою шкуру он не тревожился — мало ли в степи опасностей. Напали грабители, вот караван и не вернулся… Доброго да гостеприимного мурзу Тугоркан-хан обвинять в разбое не станет. Правда, однажды совершили люди Купчака промах. Был среди купеческих людей совсем сопливый ещё мальчишка. Вина со всеми он не пил, потому, увидев в гостевом шатре воинов с ножами, схоронился за верблюжьими шкурами. Рано утром сбежал он в степь, долго скитался там, пока не встретил другой караван из русской земли. Рассказал он купцам, что с ним случилось, так, мол, и так, убили главу нашего и всех его мужиков, я один остался, а виной всему половецкий мурза Купчак. Ну, те смекнули, что воевать самим с Купчаком опасно, потому подали жалобу прямо Тугоркан-хану. Тот, понятное дело, разгневался — торговый люд платил ему ясак, а не будет купцов, с кого ему дань собирать? Потому Купчака и наказали по всей строгости — вырвали ноздри и язык, ставку его разорили, а всех, кто там был, обратили в невольников да распродали. — Крутенько, — хмыкнул Илья, дослушав до конца. — И ты, стало быть, решил, что со мной поступят так же? Одевшись, он указал Соловью на выход. — Решил, — кивнул тот, — сами собой богатыри бы не пропали. Да и волновалась шибко твоя Заряна-то Изяславовна. А чего волноваться, чай, ты не первый у неё, а вот силу могучую забрать, чтобы краса её девичья не увядала, она точно могла. Во внезапно вспыхнувшую страсть к тебе, уж прости, Илья Иванович, я не поверил. Да и лет ей, скорее всего, много больше, чем кажется. Вы, богатыри, ей всё равно, что пища, лекарство от старости. Про таких ведьм я от шаманки своей слышал, да и про много всего другого. Смекалка и какое-то почти звериное чутьё этого совсем ещё мальчишки немало удивили Илью, но хвалить того, разумеется, он не стал, и вообще не подал виду, что рассказ его впечатлил. Вышли они из шатра и направились к оставленным у храма лошадям. — Ты тогда отпускать-то меня не хотел, потому что про Купчака и шаманку свою вспомнил? — глядя на идущего рядом Соловья, хитро прищурился Илья. — Конечно, — с улыбкой ответил тот. — А ты чего подумал? — Да уж всякое, — ехидно хмыкнул Илья, отводя взгляд, — подумал, уж не ревнуешь ли. Сказал и сам себе подивился. «Такое-то мужику брякнуть — и как у тебя язык-то повернулся, Илья свет Иванович?» — Так вроде не любезник ты мне, чтобы ревновать, — всё также лукаво глядел на него Соловей, — и откуда только мысль такая взялась? — Оттуда, — теперь уж Илья нахмурился. — Скажешь, что, мол, твой я снова — бить стану безо всякой жалости. Сел он на коня и поскакал прочь, а Соловей, легко запрыгнув на лошадь, пустился следом. — Будь спокоен, Илья Иванович, — крикнул он вдогонку. — Ты уж и так крепко меня приложил, тут и дурак бы понял. Когда выехали они на дорогу, ведущую к Киеву, стал Илья размышлять о том, как бы ему поступить с Соловьём по совести. С одной стороны, из мести за мать погубил он много безвинных людей, с другой — спас самого Илью от заточения и бесславной смерти. Именно Соловей открыл заветный замок и вызволил из темницы беднягу новгородского богатыря, он же пленил Заряну Изяславовну, что злым колдовством многих свела в могилу. «А потом, поди, скажут, что это я там с горы на гору перескакивал, да палицей стопудовой помахивал, — невесело подумалось Илье. — Ну и горазды же гусляры наши врать! Уж лучше бы про этот мой «подвиг» люди и не узнали бы вовсе». — Шибко болит-то? — в который уж раз устыдившись своего поступка, спросил он у Соловья, ехавшего рядом. Лошади их снова шагали медленно, спешить было некуда, да и пыль от быстрой скачки глотать никому не хотелось. — Уже почти нет, — Соловей невольно ощупал свой глаз, — синяк, правда, сойдёт нескоро, так что в Киев приеду я далеко не красавцем. — То-то, — пристыженно отвёл взгляд Илья, — хоть ты и сам виноват, а всё же мне жаль, что так оно… у нас вышло. Бить заведомо слабых Илья не любил, только что было делать, когда не оказалось на Руси почти ни одного человека сильнее его самого. Биться с названым братом Святогором Илья бы не стал. Хоть силы их были почти равны, великан намного превосходил его годами, а к старшим относиться надлежало с почтением. — В чём виноват-то, Илья Иванович, — весело рассеял его думы Соловей, — в том, что после всего на выручку прибежал, или что тебе нравлюсь? — Ты опять, что ли, за своё, пёс паршивый?! — тут же не на шутку рассвирепел Илья. — Гляди, вот получишь от меня на орехи, так потом не жалуйся! Чтобы не говорить с Соловьём дальше, поскакал он быстрее, но вскоре, однако, повернул обратно. Как бы ни злился, не мог Илья просто отбросить признательность за своё спасение.
