Половцы
29 сентября 2023 г., 06:35
Очнулся Илья затемно. Торопливо сев на лавке, он осмотрелся и сразу же заметил ожидающую его пробуждения Хавронью, сидевшую прямо на земляном полу. Обычно Хавронья не приходила в ночное время, поэтому, увидев её, Илья немного встревожился.
— Случилось чего, Хавроша? — спросил он, потирая заспанные глаза.
Сон, что видел Илья, всё никак не шёл у него из головы, но явь всё же была важнее.
— Беда у нас, Илья Иванович, — она оглядела его каким-то особенным взглядом. — Собаки-половцы нарушили мирный уговор и прямо теперь идут на Киев. Числом они, говорят, около двухсот тысяч, а то и более. На закате из Лубны прискакал гонец, сказал, что ни одна крепость на Посульской линии не смогла их сдержать. Кабы был жив переяславский-то князь Владимир Глебович да цела его дружина, так, может, ещё бы и ничего. Да сам ведь знаешь: год тому назад разбил его Васька из-за глупой бабской ссоры, да ради собственной славы. Родовлад Владимирович с остатками дружины хотел дать бой ханской орде, да где там — и сам он, и всё войско полегли ещё до начала сражения. Жена его, молодая княгиня Милослава, как узнала о том, говорят, бросилась с младенцем с городской стены. Вьяхань, Синеч, Лукомоль — сожжены дотла. Снепородские бояре сами отдали Тугоркану ключи от города, обещав платить десятину во всём: богатстве, товарах, а также в конях и даже воинах из ополчения.
— Выходит, к войску их ещё людей поприбавилось, — озабоченно нахмурил лоб Илья.
— Выходит, что так, — Хавронья кивнула. — Да только не в одних людях там дело. Гонец сказывал, что есть у татар какое-то оружие, будто бы несущее врагам скорую и неминуемую погибель. И что оружие это вовсе не греческий огонь или какой-то хитроумный механизм, а живой человек из плоти и крови.
Она замолчала, но тут и слова были не нужны. Сразу же понял Илья — сон про Соловья показал ему не будущее, а прошлое, которое, как известно, изменить уже было нельзя.
— А Васька чего ж? — угрюмо спросил он, подымаясь на ноги. — За богатырями уже посылал?
— Скажешь тоже, — только и отмахнулась Хавронья. — Заявил наш воевода, что коли все они трусы и изменники, князь видеть богатырей в Киеве более не желает. Добрыню Никитича и того услали в Галич, а оттуда, сам ведь знаешь, скоро-то не воротишься.
Плюнул Илья с досады, да что тут поделаешь? Подозрительности и упрямства Владимиру было не занимать, а Василию, видать, шибко вскружила голову лёгкая победа над Переяславлем.
— Ну, а князь чего? — расхаживая взад-вперёд по своей темнице, Илья скрестил руки на груди.
— А ничего, — она поджала губы. — Просить помощи станет он только у своих бояр. Гонцов уж разослали, со всех-то уделов, может, ещё тысяч с полста воинов наберётся, только ведь это что — капля в море. А поскольку Владимир рассорился со всеми князьями-соседями, другой подмоги ждать нам неоткуда.
— Воюют-то, Хавроша, не числом, а уменьем, — невесело ответил Илья. — Только вот у нас нынче по семь воевод на брата.
Хотя и княжеская, и боярские дружины были прекрасно вооружены и хорошо обучены, в общем бою не было у них никакой сплочённости. Княжич Василий многим боярским воеводам казался слишком молодым, неопытным и не в меру заносчивым, потому слепо доверить ему своих людей старые вояки не спешили. Уже сейчас Илье было ясно: в битве против сильнейшего врага станут русские дружины действовать вразнобой, не имея ни единого вожака, ни чёткого плана.
— Не пора ли тебе восстать из мёртвых-то, Илья Иванович? — спросила Хавронья, точно читая его мысли. — Гляжу, опять залежался ты на печи. На боярские-то полки надежды нет, перед такой напастью отдать князю дружину означает оставить свой дом безо всякой защиты. А многие ли на это пойдут?
Она поднялась и встала напротив Ильи, тряхнув тяжёлой косой. Хоть и понимал Илья её правоту, вступать в эту битву ему отчаянно не хотелось.
— Ты отпустил разбойника, тебе с ним и биться, — Хавронья как всегда угадала причину его тревоги. — Сам, поди, видишь, нет нынче для Киева никакого другого спасения.
— Не смогу я с ним биться, — упрямо мотнул головой Илья. — Нет у меня такой силы, разве что Святогор или Добрыня бы подсобили, только где их теперь взять?!
— Да ведь ты уже побеждал его, Илья Иванович, — воскликнула она, продолжая настаивать на своём, — стало быть, сила-то при тебе!
— Нет! Не побеждал я его, Хавроша! — невольно горячась, прикрикнул на неё Илья. — Поддался он, потому что в Киев попасть хотел! Он когда со мной бился, даже шапку свою не снял, а свист-то был будь здоров. Да и… не в этом одном дело.
Сказал и смешался, оробел под пристальным, проницательным взглядом. Казалось, никто во всём свете не знал его лучше, чем эта бойкая девочка, и потому стало Илье непереносимо перед нею совестно. Как объяснить ей — практичному и по-житейски мудрому человеку — то, что даже самому Илье казалось нелепым, преступным и странным? Как дать понять, что выбор между глупыми чувствами к разбойнику и священным долгом перед Родиной для него невыносим?
«Уж лучше б я век не вставал с той проклятой печки!» — досадливо мелькнуло в голове.
Сколько горя уже принёс русским людям одержимый местью Соловей, и сколько ещё принесёт, ведали, верно, лишь одни его кровожадные духи. Может статься, войдя во вкус, Соловей и вовсе повредился рассудком, и остановить его сейчас было бы благом даже для него самого.
Обо всём этом думал Илья, на чём свет стоит браня себя за постыдную слабость.
— А ведь ты его всё одно победил, — тяжело вздохнула Хавронья и точно исподволь опустила глаза. — Видела я, как он на тебя поглядывал, рожа его кривая бесстыжая. Думал, небось, что по простоте своей ты ничего не заметишь, да только я-то не вчера родилась, тут же негодника раскусила!
— О чём это ты, я никак в толк не возьму? — резко отвернулся Илья, силясь избежать её взгляда.
Уж коли мог бы он провалиться сквозь землю — сделал бы это тотчас, да где там, такая, как Хавронья, достанет и из-под земли.
— Да сарафанился он с тобой, заигрывал, понимаешь? — она деловито упёрла руки в бока. — А ты, Илья Иванович, уши-то и развесил. Чего он хотел-то хоть знаешь теперь, аль до сих пор невдомёк?
От её прямых и безжалостных вопросов на щеках и шее Ильи проступили пунцовые пятна, сердце сперва ухнуло куда-то в пятки, а, вернувшись на место, заколотилось так, что биение его, казалось, слышал даже дремавший за решёткой Мямля.
— Да ну тебя, Хавронья, — метнулся Илья в сторону, натыкаясь на всё подряд, точно курица без головы, — не могу я с девицей, да про такое!
— Сказал тоже, «девица», — она строго насупилась. — Да не будь меня, чего бы с тобою стало? Один облапошил да присушил, другой на голодную смерть в погреб бросил — хорошо тебе жилось-то без этой девицы, а, Илья Иванович?! Теперь вот скажи мне как на духу — есть промеж вас что али нет?!
Ничего не ответил Илья, да и что тут скажешь, когда сам он не знал, что творилось теперь у обоих на сердце. Молча сел он на лавку и, склонив голову на грудь, сгорая от стыда, закрыл лицо ладонями.
— Вот, — присела возле него Хавронья и участливо погладила по плечу, — не в недостатке силы твоей богатырской причина. Биться с ним не можешь, потому что чувствуешь то, чего не должен. Может, тебе и стыдно, Илья Иванович, да только стыда тут никакого нет. Запутался ты, увяз в нём, проклятом, как муха в меду, потому что душа у тебя доверчивая, а сердце чистое.
Стала она жалеть Илью, да так ласково и простодушно, что не выдержал первый на Руси богатырь, не смог сдержать слёз и горько плакал, точно испуганный ребёнок, ищущий мамкиного утешения.
— Что же делать мне, Хаврошечка? — позабыв про гордость, сокрушённо всхлипывал Илья, уронив голову ей на колени. — Что мне теперь-то делать?!
— Тш-ш, — тихо успокаивала его Хавронья, мягко гладя ладонью по спине и волосам, — всё обойдётся, Илья Иванович. Ты ж у меня умница, вот, глядишь, поплачешь, а потом и решение придёт. А не придёт, так я у тебя есть, вместе-то мы что-нибудь обязательно придумаем. Уж я тебя ни за что не брошу, в лепёшку расшибусь, а во всём помогу.
Не успел Илья прийти в себя, как из маленького оконца долетел до них тревожный зов боевого рожка и зычные голоса дозорных с городских стен.
— Враг у ворот!
— Тревога, князь!
— Враг у ворот!
Вмиг высохли слёзы, Илья и Хавронья настороженно переглянулись. Множество звуков развеяло, разметало безмятежную ночную тишину: рожок трубил тревогу, бряцали доспехом и окликали друг друга воины, спешно покидая свои гридницы; сотники, громко бранясь, выравнивали строй; неистово ржали разбуженные шумом кони, а из княжеского терема слышался надрывный женский плач.
— Чего-то они больно скоро, — сказал Илья, наспех утирая лицо рукавом рубахи. — Гонцов-то, говоришь, только теперь к боярам разослали. Эдак на выручку князю никто не подоспеет.
— Так а я про что, Илья Иванович? — тревожно насупилась Хавронья. — Теперь уже не избежать боя нашему войску. Может, мне всё же доложить князю о тебе? Ведь ежели и татары слышали о смерти Ильи Муромца, твоё появление вызовет смятение в их рядах. Для всех ты единственный, кто смог одолеть Соловья-разбойника — может статься, это хоть на день задержит штурм.
«Да уж, — невесело подумал Илья, — и устроят они нам с Соловьём смертельный поединок на глазах у всех. Тут уж или я его, или он меня одолеет, вот только биться с ордой Тугоркана хвалёной княжеской дружине после нашей с ним смерти всё одно придётся».
— Ты ведь знаешь меня, Хавроша, от боя с врагом я никогда не бегал, — сказал он, скрестив руки на груди. — Ступай, что ли, да расскажи обо мне Владимиру. Пусть вернут коня и доспехи, да меч-кладенец, само собой. Да и на что князю такое оружие, которое не то что поднять — оторвать от земли никто, кроме меня, не сможет?
Хавронья кивнула, но, уходя, словно о чём-то призадумалась. По-своему истолковав её сомнения, Илья добавил уже менее заносчиво:
— Не за князя воевать иду, за Родину-матушку и простых русских людей. А что до Соловья — будь что будет. Видно, судьба у нас с ним биться насмерть друг против друга.
— Может, ещё и не станете вы биться, Илья Иванович, — строго заглянула в его глаза Хавронья. — Только ежели поединка не миновать, ты обязательно победишь! Помни, это он тебя обманул, заморочил голову и сбежал, чтобы потом вернуться и разорить да пожечь половину Руси. Стоила ли сотни загубленных жизней какая-то там месть? Моих родителей тоже убили, и что?! Разве стала я убивать невинных? Ты вон год под замком просидел, чуть жизни не лишился, а всё из-за кого? Думай теперь об этом, Илья Иванович, а я уж найду способ рассказать о тебе князю, и ежели он не совсем дурак, жди скорого освобождения.
Кивнул ей Илья и, как положено богатырю, стал готовиться к предстоящему сражению: очищая тело своё от грязи, а мысли — от всякой скверны.
Ждать пришлось долго, а может, лишь казалось Илье, что как-то слишком медленно тянется время. Уже рассвело, а никто не приходил, чтобы снять с него кандалы и вызволить из ямы.
Время шло, и чем дольше ждал Илья, тем тяжелее становилось у него на сердце.
«А ежели, решив, что я всё ж заодно с татарами, князь и вовсе меня не выпустит? — промелькнула в голове тревожная мысль. — Раз тут Соловей, а мы с ним в сговоре, стало быть, мне на руку осада Киева. Свободный-то, да с оружием, я ведь, чего доброго, и на своих напасть могу, и кто ж остановит, коли начну дурью маяться? Да, вроде как, без других богатырей-то и некому».
Уже представил Илья, как кричит да бранится на Хавронью разгневанный Владимир, но тут за стенами громко затрубили боевые рожки, давая сигнал войску покидать город.
«Вот и всё! Выходит, прав я оказался насчёт княжеского подозрения! Теперь положит Владимир по глупости своей всю дружину, да и сына своего за одним»!
Кинулся Илья к решётке и, без усилия разогнув толстые прутья, стал осторожно, но скоро трясти Мямлю за плечо, стараясь разбудить.
— Сделай милость, помоги ты мне, дедушка, — когда тот открыл глаза, Илья встал перед ним на колени, отвесив земной поклон. — Покажи мне, как давеча, что там теперь творится! Мне это знать надо, чтобы понял я, как защитить Киев и родную землю. Без позволения выйти отсюда — я для всех враг. Василий, поди, решит, что я с разбойником заодно, а значит, меня убить попытаются. Только ведь и я так просто не дамся, а стычка наша накануне боя сильно ослабит дружину. Князю теперь совет дельный нужен, а не пустое согласие с каждым его словом. Коли буду знать, как действует хан, да чего хочет, проще мне станет в одиночку биться с половцами.
Вздрогнув спросонья, хмуро поглядел на него Мямля.
— Не будет чуда — нет худа, а будет чудо — не худо, — пробормотал он, да только Илья как всегда его не понял.
Вдруг схватил Мямля свою грязную ложку, да так крепко щёлкнул ею Илью по лбу, что на миг всё перед ним потемнело.
***
Когда мрак рассеялся, ощутил Илья себя точно за городской стеной. Тут же увидел он две огромные армии киевлян и половцев, стоящих теперь друг против друга. Русскую конницу возглавлял княжич Василий, облачённый в тяжёлый доспех и длинный алый плащ, прихваченный массивной золотой брошью. Лицо его было бледным и суровым, а большие серые глаза глядели на противников так, что казалось, из них вот-вот полетят искры. Среди сотников и десятников Василия много было тех, кого хорошо знал Илья, с кем ходил он в походы или кутил на княжеских пирах. По правую руку находился деверь самого Владимира — боярин Юрий Мстиславович. Слева от Василия восседали на крепких конях непобедимые братья Моимировичи — Радогаст и Молчан. Тут же заметил Илья совсем ещё юного Сбыслава — родного племянника княгини Апроксевны. Глядел Илья то на одного, то на другого знакомого воина, и душа его полнилась тревогой. Хоть по вооружению, боевым умениям и чёткости строя киевской дружине во всей Руси не было равных, проклятой силы Соловья хватило бы, чтобы уложить в сырую землю всю княжескую конницу ещё до начала сражения. «Мне, Илья Иванович, разницы-то нет, большой кто или маленький. Я каждой живой твари сердцебиение слышу, просто так ко мне не подкрадёшься, равно как и от меня не сбежишь», — вспомнились Илье слова Соловья. «Выходит, внезапно напасть на тебя не выйдет, — тут же подумалось ему. — Только, ежели, обойдя, стрелой снять али копьём. Оно бы, конечно, можно, кабы не целая половецкая армия за спиной». В отличие от русского войска, половцы стояли в несколько рядов, в первом из которых находились лучники и легковооружённые всадники. Ни облачением, ни лицом на половцев эти люди не походили, и понял Илья, что были они наёмники из числа чёрных клобуков, кого силой или деньгами заставил Тугоркан подчиниться своей воле. Тяжёлая же конница и осадные орудия располагалась позади, словно бы прикрывая собой ханскую ставку. Из собственного опыта и понаслышке знал Илья, что в битвах кочевники не ведают страха, оттого что пьют какой-то специальный травяной отвар, будто бы делающий их сильнее и выносливее. Кроме того, в случае осады города, в войско Тугоркана могли непрерывно поступать свежие отряды из числа сдавшихся на милость хана боярских и княжеских дружин, а вот киевлянам, запертым внутри толстых сторожевых стен, помощь ждать было бы уже неоткуда. — Великий хан Тугоркан имеет, что сказать княжичу Василию, — выехав перед строем, громко объявил на ломаном русском глашатай, одетый только в лёгкий кожаный доспех. — От киевского князя требует он лишь десятую часть богатств, людей, коней и припасов, а также желает получить ключ от города. Коли исполнит князь Владимир волю хана, Киев не будет сожжен, а все его жители, кои не вошли в упомянутую десятину, останутся живы и отпущены по домам. Василий ответил на это кривой усмешкой. Зная его заносчивый и вспыльчивый нрав, ничего другого Илья от него не ждал. — Когда поляжем мы в бою, — Василий оглядел своих воинов, — тогда всё и возьмёте. А коли останется в живых хоть один из нас, вам, собакам, в Киеве не бывать. Мёртвые срама не ведают, а честь русскому воину дороже жизни. Хоть и понравился Илье ответ Василия, ощутил он горечь и досаду. Кабы мог он сам ринуться в бой да придать решимости своим бывшим соратникам, может, исход сражения был бы иной. Ведь сколь бы ни был лют Соловей, на поединок с богатырём Ильей Муромцем затратил бы он немало сил. — Что ж, выбор княжича сделан, — громко объявил глашатай. — Перед началом битвы по традиции проходит поединок богатырей. Есть ли в русском войске тот, кто не побоится бросить вызов нашему батыру? — Я пойду, — тут же вызвался старший из братьев Моимировичей, — дозволь мне принять бой, воевода? — Добре, Радогаст, поди, покажи себя перед этим сбродом, — кивнул Василий. — Кем бы ни был этот их батыр, ни разу не видел я, чтобы в поединке кто-то одолел тебя или твоего брата. — Как будем драться-то, мурза? — спросил глашатая Радогаст. — Пиками верхом, али на кулаках? — На кулаках, богатырь, — тот довольно кивнул и тут же выкрикнул «выходи» на своём языке. Когда половецкие ряды расступились, пропуская поединщика, сердце Ильи болезненно ёкнуло в груди. В тот же миг увидел он Соловья, необычно бледного и исхудавшего, казалось, пуще прежнего. До того мягкие черты его лица с высокими скулами, ямочками и по-девичьи пухлыми губами, словно заострились, а во взгляде блестящих чёрных глаз появилось что-то холодно-зловещее. Одет Соловей был в точности так, как и прежде — простой стёганый халат, заправленные в сапоги шаровары да большая меховая шапка, с помощью которой, как видно, мог сдерживать он вселяющихся в него духов, постоянно жаждущих крови. Вспомнил тут Илья, как не хотел Соловей расставаться с ней в мыльне, и только теперь понял, что делал он это не из упрямства, а в страхе за людей, а может, и самого Илью. «Что же ты сотворил-то с собой, Соловей Тугорканович? — горько подумалось Илье. — Кабы не проклятая месть, жил бы ещё да жил, а теперь уж сам стал точно призрак». Хоть и знал Илья, что всё это лишь видение, и что не может он вмешаться, как бы ни хотел, силой мысли подоспел он к Соловью, чтобы преградить ему путь и удержать от страшной бойни. — Постой, — собственный голос показался Илье эхом, — слышь, да погоди ты… Он попытался удержать Соловья за плечи, но руки ожидаемо схватили пустоту. Однако в этот миг тот замедлил шаг, и в глазах его словно промелькнуло удивление. — Илья Иванович? — тихо позвал Соловей, и до того непроницаемое лицо его будто осветилось надеждой. — Ты чего, — Илья опешил, не зная, что и думать, — видишь меня, что ли? Он силился, но не понимал, как смог Соловей почувствовать и уловить его присутствие. Из всех дорогих ему призраков, что, возможно, блуждали теперь по ту сторону яви, Соловей вспомнил и назвал по имени лишь одного Илью, даже не упомянув покойных мать и братьев. Всё это вихрем пронеслось в голове, обескураживая и сбивая с толку. — Погоди меня немного, — лицо Соловья вновь обратилось в холодную маску, — должно быть, скоро уж свидимся, если сам ты пришёл за мной. Шагнув сквозь Илью, он решительно двинулся вперёд. Стянув с головы шапку, вскоре одинокий и безоружный встал он перед огромным киевским войском. — Я хочу другого противника, — неожиданно для всех по-русски сказал Соловей, даже не взглянув на спешившегося для поединка Радогаста. — Княжич Василий Владимирович, вызываю тебя. Выходи, и если ты мужчина, прими смерть за своего отца. Как по киевскому, так и по половецкому войскам прошёл встревоженный ропот. Первые наслышаны были о невероятной силе странного батыра, только покамест не понимали, в чём именно она заключалась. Вторые в недоумении озирались на своих темников и баскаков, явно ожидая другой развязки дела. «Чего это он? — удивился Илья не менее остальных. — Других, стало быть, не тронет?» Лишь один Василий, полностью уверенный в собственной победе, презрительно скривив рот, неспешно и спокойно сошёл с коня. — Что за спесивый щенок посмел гавкнуть на воеводу, да ещё и поминать тут славного киевского князя, моего отца?! Когда поравнялись они с Соловьём, встав друг против друга, все увидели, что был Василий значительно крепче, выше, да и куда старше своего противника. Хоть немало удивляла простых русских воинов диковинная наружность половца, тревогу могли внушать разве что глаза: непроглядно чёрные, холодные, словно не принадлежащие человеку. — Ещё молоко на губах не обсохло, а туда же, лезешь в драку, да на кого! Ежели и впрямь ищешь ты смерти, красна девица, то вот он я, — Василий зло усмехнулся, разглядывая его длинные волосы и позвякивающие на ветру тяжёлые золотые серьги. — А может, мне взять тебя в жёны вместо того, чтобы убивать? В постели, слыхал, девки татарские больно уж горячи. Киевская дружина разразилась на это смехом, половцы же безмолвствовали, как видно, ожидая, к чему всё идёт. — Не спешил бы ты, княжич, свадьбы-то затевать, — спокойно ответил ему Соловей. — Одну девицу отец твой уже просватал, да больно неудачно. От того брака родилась на свет смерть его сына, а может, и погибель всего Киева. Так что умрёшь ты, Василий Владимирович, не просто по моей прихоти, а из кровной мести за ту самую Любаву и двух её сыновей, о которых ты, княжич, уверен, даже не слышал. А вот самому Владимиру отомщу я уже совсем за другого человека, и, клянусь Тенгри, так же легко этот паршивый пёс не отделается. «Это он про меня, что ли?» — встревожился Илья. До его «смерти» мстить князю Соловей собирался лишь за убитую семью, а теперь к списку добавился ещё один человек, и по всему выходило, что был этот «кто-то» богатырём Ильей Муромцем. — Какая ещё Любава?! Кто это тут пёс?! Да ты что, сопляк, белены объелся?! — не сумев сдержать гнев, ринулся на него Василий. — Хватит пустой болтовни, дерись или сдохни, свинья, коль меня вызвал! — Ну, раз уж сам просишь, — Соловей поднёс пальцы ко рту, — изволь… Свиста Илья не слышал — возможно, сама Мать Земля защитила его от этого. Он видел, как стелилась трава, как один за другим вставали на дыбы и яростно ржали кони первой боевой линии, опрокидывая и топча копытами перепуганных седоков. Видел, как, затыкая уши, одни воины спешно поворачивали назад, внося панику и нарушая строй, другие же, как бывший воевода Юрий Мстиславович и могучие братья Моимировичи, прикрывшись щитами, тщетно пытались прийти на выручку своему княжичу. Однако, не выдержав направленного на неё одну напора, голова Василия лопнула и в мгновение ока раскололась надвое, словно орех. Из ушей и рта его хлестала кровь, а мёртвое уже тело в предсмертной агонии рухнуло наземь, резко дёрнулось и навсегда обмякло. От внезапности ужасной смерти своего воеводы огромное русское войско пришло в страшное смятение. Наконец-то опомнившиеся сотники стали трубить отступление, и осыпаемые стрелами воины безо всякого порядка, кто как мог, ринулись к городским воротам. Когда всё было кончено, к бездыханному телу княжича подъехал сам хан Тугоркан. Облачённый в тяжёлые, искусно выкованные китайские доспехи, он посмотрел вниз, и, заметив на плаще Василия массивную золотую брошь, небрежно приподнял её концом своей пики. — Разве я не велел тебе как всегда убить их всех? — строго спросил он Соловья, всё ещё неподвижно стоявшего над телом. — Сегодня русских было слишком много, великий хан, — ответил он, не поднимая глаза. — С такой ратью даже я бы не справился. — Даю тебе ровно три дня, чтобы вернуть растраченные силы, — поворотив коня, сухо ответил тот. — Без способности убивать ты лишь бесполезная пыль под моими ногами. Со странным чувством взирал Илья на Соловья, застывшего теперь над трупом сына своего заклятого врага. Был ли он рад, что наконец-то отомстил за мать, ощущал ли внутри себя облегчение или гнев — глядя в его бледное, точно застывшее лицо, Илья так и не сумел понять. Ужасало, скольких добрых людей оставил обездоленными, а то и вовсе лишил жизни этот мальчишка, упрямо следуя к своей цели. Осознавать, что на самом деле это он, Илья, из одной лишь больной привязанности не смог, а вернее, не захотел уничтожить столь опасного врага Русской земли, жгло изнутри, наизнанку выворачивая душу. «Чем же я, прославленный в былинах герой, прикроюсь, ежели спросят меня на том свету, почему допустил ты погибель стольких невинных ради спасения одного убийцы и разбойника? — мрачно думал Илья. — Как стану я смотреть в глаза добрым людям? Кем считать мне себя теперь — защитником или главным врагом Русской земли?!» И снова с беспощадной жестокостью осознал Илья, что выбор, который он сделал, на самом деле никогда не был правильным, однако при этом был единственным возможным для него самого. «Что ж, прошлого не воротишь, — решил Илья, — если должен я избавить Русь от этой напасти — так тому и быть. Видать, настало мне время вновь просить помощи у брата Святогора».***
Видение рассеялось, и вновь очутился Илья в своей темнице, а рядом с собой не нашёл он никого, кроме полоумного колдуна, да пришедшего рассказать о постигшей Киев беде Жихаря. Он-то и сообщил о том, что, удаляясь в свой шатёр, Тугоркан проявил милость и разрешил убитому горем князю забрать и похоронить тело Василия и всех тех, кто в возникшей суматохе пал с ним на поле боя. А ещё о том, что дал хан киевлянам ровно три дня на траур по княжичу и бескровную сдачу города. Однако на этом беды Владимира не окончились. Не вынесла кончины сына его любимая жена — княгиня Апраксевна. Услыхав страшную весть, упала она без чувств, а когда пришла в себя, сбежала из терема и на глазах у всего Киева бросилась вниз с городской стены, завещав сжечь её в одной ладье с Василием. После её кончины и без того безутешней князь от горя совсем потерял голову. Сперва хотел он казнить всех воинов, что были тогда на поле боя и позорно бежали, оставив тело Василия на поругание врагам. Но поскольку в этом случае обезглавить пришлось бы всё княжеское войско, внял Владимир доводам встревоженных бояр и велел запереть себя в светелке наедине с женой и сыном. Там, громко стеная и рыдая навзрыд, провёл князь весь день и всю ночь, не давая предать их тела огню. Лишь на исходе второго дня согласился князь отпереть дверь, чтобы тела забрали для проведения обряда. Обо всём этом узнал Илья от Жихаря, что по просьбе Хавроньи исправно носил им с Мямлей еду. — Что теперь с Киевом-то будет? — мрачно спросил его Илья. — Вече-то соберут, али нет? — Ох, кабы знать, — тяжело вздохнул Жихарь. — Хавроша твоя даром, что ещё девчушка, уж очень оказалась умна. Вместо того, чтобы самой идти к князю, распустила слух, что, мол, жив Илья Муромец, обиды не помнит и как прежде готов постоять за Русскую землю. Давно уж знал Илья, что в уме да осторожности не уступала его Хавроша даже Добрыне Никитичу. Вот кабы и сам Илья хоть вполовину таким же уродился, скольких бед можно было бы избежать. Однако и смелость её восхищала Илью не меньше — кормить опального богатыря, презрев княжескую волю, решилась бы далеко не каждая. — Это верно, уж она такая, — Илья сосредоточенно нахмурил лоб. — И чего говорят теперь обо мне в Киеве? — Хорошее, — Жихарь кивнул. — Радуются люди, называют чудом твоё спасение. — Кабы чудо было, не хоронили бы мы теперь княжича да княгиню, — отвёл глаза Илья. — Князь-то чего обо мне сказал? Уж теперь он меня, видать, совсем уж за кровного врага держит. Вспомнил он последний свой разговор с Владимиром, и на душе стало тошно и пакостно. Поскольку всё же скрыл от него князь свои истинные намерения относительно Соловья, до сих пор держал Илья на него обиду. Хоть понять князя было легко, да только не привык Илья, чтобы выставляли его дураком и посмешищем. Многим людям сказал он, что везёт разбойника на праведный княжеский суд, которого, верно, никогда бы и не случилось. — Может и так, — точно нехотя согласился Жихарь, — только князю надо теперь Киев спасать, тут уж не до обиды. — Думаешь, и татары уже обо мне знают? — зачем-то спросил Илья, неловко потупившись. — А чего им не знать-то? — подымаясь с лавки, пожал плечами Жихарь. — Вон, ихний лагерь стоит совсем от нас близко. Не зря ж говорят, слухами земля полнится, а причудами — свет. «Причудами, это точно», — хмыкнул про себя Илья, провожая его взглядом. До сей поры не знал он, что уготовила ему судьба — славную битву во имя Родины или позорную казнь за предательство и сговор с врагом. — Эй, отопри! А ну, кто там есть, немедленно отоприте! — донеслись до Ильи громкие крики и удары, точно кто-то снаружи пытался высадить дверь. — Кто такие?! — не на шутку встревожился Жихарь. — Опомнитесь, черти, ночь на дворе! — Сам проснись, старая тетеря! — снова раздалось из-за дверей. — Князь Владимир Илью Муромца видеть желает!
