Мямля
28 сентября 2023 г., 04:38
От начала заточения минула без малого седмица. Без сытной еды, бани и свежего воздуха Илья заметно похудел и осунулся. Борода его отросла, рубаха засалилась и почернела, а волосы свились в колтун, хоть Илья их иногда и вычёсывал.
Погребной стражник Жихарь по доброте души каждый день тайком приносил ему краюху хлеба да пару варёных яиц, которые хоть и принимал Илья с благодарностью, ел без особого удовольствия. Пуще голода терзала его смертельная тоска и неволя, да ещё тревога за дорогих сердцу людей и оставленного на попечение князя Бурушку.
Жихарь хоть и перекидывался с ним парой слов, по нутру своему был молчун, и на все вопросы Ильи отвечал уклончиво. В княжеской семье, дескать, все здоровы, мора и войны нигде на Руси нет, а за Бурушкой, мол, приглядывает Добрынин постельничий Некраска — малый проворный да старательный.
Ни о чём другом они не говорили. Разве что однажды рассказал тот Илье про его соседа, прозванного Мямлей, который всё это время вёл себя как и положено умалишённому: то тревожно бормотал что-то невнятное, то кричал петухом или выл по-звериному, а то, подползши к самой решётке, таращился на Илью с любопытством, скалясь беззубой улыбкой.
Оказалось, что бедняга этот когда-то был колдуном, который, по мнению Владимира, пытался наслать порчу на весь его род. Чем так не угодил Мямле князь, Жихарю было неведомо, однако услыхав навет, решил Владимир на всякий случай бросить колдуна в погреб да посадить на цепь. Казнить Мямлю он не стал, посчитав умение насылать порчу весьма для себя полезным. Но годы шли, а колдун так и гнил в застенках без надобности, потому совсем потерял рассудок.
— Отчего же князь его не выпустит? — спросил тогда у Жихаря Илья. — Теперь-то, поди, нет от него никакой опасности?
— Не знаю, Илья Иванович, — тот лишь пожал плечами. — Однако, дело бывало ― и коза волка съедала.
Прямого ответа Илья от него так и не получил. Подумал он, что, видно, совестно было князю перед людьми за то, что без доказанной вины столько лет держал человека в погребе, чем жестоко сломил его волю и свёл с ума.
Иногда от скуки прислушиваясь к странному лепету старика, улавливал Илья слова, наполнявшие его душу тревогой.
— Полегла, уснула дружина княжеская. Амбар-то крепок, да углы худы! Варит-варит Любава детям кашу из травы, варит да не знает, что и сама не жива давно, да и тех детей уже нет, некому кашу есть, скисшее молоко пить. Ау-ау, не аукнешься! А как свистнуло, так и гаркнуло! Труби, воевода, тревогу, смерть твоя у порога! Беда да мука— всё князю наука!
— Эй, старче, — тихо позвал его Илья. — О какой такой Любаве ты говоришь?
— Это ты скажи, богатырь Илюшка, кого это мне землица родная кажет?! Вижу теперь, что князь-то в пир, разбойник в мир, а ты, озорник, как домовик!
Не понял его Илья, но на всякий случай, легко подхватив пудовые кандалы, встал и подошёл ближе.
— Как хоть звать-то тебя, мил человек? — спросил он, вглядываясь в полумрак.
Мямля сидел в углу — тощий, заросший и грязный, точно спятивший бродяга, и как малое дитя погремушкой, позвякивал цепью, что обвивала его щиколотки и запястья. Рядом с ним, прямо на грязном полу, находилась еда — плошка каши, лепёшка да несколько яблок.
— Звать меня уж давно некуда, а кличут Мямлей, аль Шептуном, — со смешком передёрнул тот, кидая Илье одно из яблок, сморщенное и поеденное червями. — Без хлеба куска, чай, везде тоска?
— Благодарствуйте, — поймал яблоко Илья.
Совестно ему было старого человека Мямлей звать, и грубое это прозвище решил Илья не применять.
— Дед Шептун, да как же видишь ты то, чего и видеть нельзя?
— Земля сама кажет, чего я не просил. А коли ты попросишь, и тебе откроется. Давай, Илья, попроси землю-матушку, без языка-то и колокол нем.
Хоть и чудно и странно было Илье, встал он на колени и, поклонившись трижды, попросил у родимой земли показать ему то, о чём говорил старик.
Однако как ни напрягался Илья, как ни всматривался во мрак — ничего необычного не увидел. Кругом него был всё тот же погреб, бревенчатые стены да старый колдун, дико хохочущий за решёткой.
— Дадут дураку честь, так не знает, где и сесть! — неистово хохотал Мямля, дёргая иссохшими, словно птичьи лапы, ногами.
И хотел уж Илья на него обидеться, да плюнул и промолчал, вернувшись к своей лавке.
«Чего взять с сумасшедшего-то, — угрюмо думал он, укладываясь. — А я нынче и впрямь шут гороховый, над таким грех не посмеяться».
Не успел Илья лечь, навалилась на него невесть откуда взявшаяся дремота. Но прежде чем уснуть, как всегда вспомнил Илья про Соловья, и сердце защемило от тоски. Что бы сказал он, увидев «своего» Илью Ивановича таким тощим да грязным? Вот уж до чего дошло — послушался сумасшедшего. Видать, и сам рехнётся вскорости.
«Здоровым да румяным я тебе не шибко нужен был, а худым да бледным, видать, и подавно», — невесело вздохнул Илья и провалился в сон.
Во сне увидел он Киев-град точно с высоты. Илья чувствовал себя птицей, парящей над осаждёнными городскими стенами. Кругом Киева стояло плотное кольцо несметной половецкой орды, возглавляемой самим ханом Тугорканом. Казалось, что осада длилась не один день, но ни княжеской дружины, ни богатырей, что ещё так недавно пировали вместе с Владимиром, нигде не было видно.
Перепуганные, измученные голодом люди собрались на вече. Думалось Илье, что дружина то ли ушла с князем в военный поход, то ли поспешно оставила город, и теперь каждого киевлянина ждала жестокая судьба — плен или смерть.
Не успел Илья как следует встревожиться, как сон вдруг переменился. Теперь оказался он словно в татарском шатре, устланном дорогими коврами да верблюжьими шкурами. Шатёр казался большим, отчего понял Илья, что хозяин жилища был человеком зажиточным. В центре горел очаг, и лишь его тусклые отблески освещали развешанные по стенам искусное оружие, дорогую конскую упряжь и замысловатые талисманы. На женской стороне заметил Илья девушку-невольницу, старательно взбивающую в ступе кумыс, а недалеко от входа, подле широкого ложа из шкур, лежащего ничком жестоко избитого ребёнка.
Это был мальчик лет шести — худенький и слабый, точно птенец, выпавший из гнезда. Одежда на нём была изодрана, отчего на теле отчётливо видел Илья свежие синяки и ссадины. Из раны на бритой макушке сочилась кровь, а большую часть головы покрывал грязный след от сапога.
— Мой отец теперь твой господин, ничтожный кусок дерьма.
От стены с горкой сундуков отошёл коренастый широкоскулый юнец в богатом кафтане, отороченном лисицей. Он говорил на чужом языке, но Илья отчего-то понимал смысл каждого слова.
— Будешь и впредь упрямиться и кусаться, точно бешеный щенок, — он подошёл к мальчику и присел перед ним на корточки, — велю выдрать тебе зубы и отрезать язык!
Выпрямившись, он крепко пнул ребёнка носком сапога, отчего тот сдавленно вскрикнул и, прикрывая голову, перевернулся на спину.
— Ты понял меня, шавка?!
Красный от злости юнец силой отвёл руки мальчика, но вместо ответа тот плюнул кровью ему в лицо.
— Ах ты тварь! — дико заорал он, занося ногу для нового удара.
Илья неистово хотел вмешаться, но не мог сдвинуться с места. В несчастном ребёнке узнал он Соловья — жестоко преданного отцом, маленького, слабого и беззащитного.
Когда и это видение рассеялось, перед ним возник Святогор. Могучий и крепкий, заглянул он Илье в глаза и, взявши за плечо, сказал тихо и с беспокойством:
— Ты на кого похож-то, Илья Иванович? Одни только косточки торчат, а бородища, гляди, что мочало. Ох, горе же ты моё горькое!
Опешил Илья от его речей и… вдруг проснулся.
***
Над ним стола невесть откуда взявшаяся Хавронья и обеспокоенно трясла его за плечо, видно, стараясь разбудить. — Ты-то чего здесь, Хавроша? — встрепенувшись, сел на лавку Илья. — Нечто князь и тебя в измене заподозрил?! Потирая ото сна глаза, он всё никак не мог понять, как оказалась Хавронья в погребе, и что теперь с нею будет. — Да нет, — она отмахнулась, — сама я пришла с гостинцами, дядька Жихарь впустил. Я ведь теперь у князя работница, помогаю поварихам на кухне. Про тебя мне всё Добрыня Никитич рассказал — это он послал в Чернигов человека, он же помог мне при княжеском дворе устроиться. Ох и сердита же я поначалу была на Владимира! Думала в щи ему всякий раз плевать, пущай подавится, собачий сын. Ишь чего выдумал — безвинного человека голодом морить! Хавронья села рядом на лавку и принялась сердито развязывать узелок, что принесла с собой в корзинке. — А ты и впрямь думаешь, что сижу я тут совсем уж безвинно? — спросил Илья, неловко отводя взгляд. Не знал он, как оправдаться перед Хавроньей, в самом начале настойчиво предостерегавшей его насчёт Соловья. Ведь окажись тот и вправду коварен да изворотлив, ловко обведя доверчивого богатыря вкруг пальца — объяснить опрометчивый поступок Ильи было бы куда как проще. Однако никакого обмана промеж них не случилось, а случилось то, в чём доброму человеку и сознаться-то невозможно. — Не всё ли равно теперь-то? — Хавронья разложила перед ним вкусно пахнущие рыбные кулебяки. — Ты поел бы лучше, Илья Иванович, а то смотреть на тебя исхудалого больно. Глядь, какие румяные, только-только из печки. Сама пекла, других не подпускала. Она улыбнулась, достав из корзинки ещё и крынку молока. От аппетитного запаха и вида у голодного Ильи подвело брюхо, потому накинулся он на кулебяки так, будто ел впервые в жизни. — Ну и Хавроша, ну и мастерица, — торопливо жевал да нахваливал Илья не успевшую остыть стряпню. — Ты уж будь добра, голубушка, угости ещё и старичка за решёткой. Нынче он шибко мне удружил, да и жаль его, горемычного. — Это колдуна-то? — вглядываясь в темноту, настороженно нахмурилась Хавронья. — Дядька Жихарь сказывал, что он бешеный, а ну как кинется да покусает? — Не бешеный, — весело подмигнул ей Илья, — чудной только малость. А кусать тебя он не станет, зубов уж нет. Довольный и сытый, растянулся Илья на лавке. Спать более не хотелось, а вот рассказы о том, что творилось в Киеве и во всей русской земле, пока сидел он под замком, Илья бы послушал. — Как кусать — зубов нет, а как пироги мои жевать, стало быть, найдутся? — Хавронья упрямо упёрла руки в бока. — Обойдётся, ухват старый, не про него угощение! Разве для того я ещё до зари печь топила да тесто ставила?! Хоть и хотелось Илье отплатить колдуну добром, знал он: спорить с Хавроньей — всё равно, что с Соловьём, дело и вовсе никчёмное. В этот день узнал Илья немало новостей, да только большого интереса ни одна из них у него не вызвала. Однако то, что простой ростовецкий люд прислал купцов к Владимиру с прошением за Илью, приятно тронуло его душу. Рассказала Хавронья и о том, что кто-то в Киеве пустил слух, мол, умер первый русский богатырь после княжеского пира — ни то от яда, ни то от внезапно случившейся хвори. Но какие бы ни ходили пересуды, в смерти Ильи народ винил Владимира, а богатыри по всей Руси роптали на князя, не скрывая досады. — Стало быть, помер я для людей? — хмыкнул Илья невесело. — Быстро же меня схоронили. Вроде и не год прошёл, а уж оплакали. — Да ведь всем слухам-то верить нельзя, — пожала плечами Хавронья, — я вот не поверила. Пока не увижу покойником, твёрдо знать буду — жив Илья Иванович, да и всё тут. «А может, оно и к лучшему, — неожиданно мелькнуло в голове, — с мёртвого-то какой спрос? Ушёл на вечный покой прославленный в былинах Илья Муромец, а никому неизвестный богатырь-затворник всё так же помогает людям, да безо всякого для себя почёта громит врагов русской земли». Представил Илья, как тихо зажили бы они с Соловьём где-нибудь в Священных горах, подобно отшельнику Святогору, и на сердце его отчего-то потеплело. Ни тебе подозрительного и неблагодарного князя, которому надобно служить, ни людской молвы да злых пересудов за спиной о том, что правильно сделал Илья, а что нет. Кабы не песенники да гусляры, может, и не было б до простого Муромского мужика никому никакого дела, однако, с горечью понималось: точно так же, как стократно превозносят былины его подвиги, всякий неблаговидный поступок станет для Ильи много тяжелее и непростительнее, чем для обычного человека. «На кой чёрт все эти мысли? — грубо осадил он сам себя. — Кабы был я ему нужен, поди, не сбежал бы в лес среди ночи, да объяснил, в чём это я такой непонятливый!» «Объяснил? — одна мысль словно обгоняла другую. — Это в каких же выражениях? Сам-то ты позволил бы ему, Илья Иванович, хотя бы намекнуть на то, о чём думаешь? Однажды уж было — сказали тебе почти всё, как есть, и чего же? Хватил об лавку так, что чуть дух не вышиб. И как потом говорить с таким бешеным медведем, что скорее убьёт, чем в ответ-то признается?!» Нахмурился Илья, злой сам на себя. Казалось бы, ну чего ещё надо-то: хотел он избавиться от Соловья, не убивая и не отдавая его князю — вот, всё исполнено, теперь плюнь да забудь. Мало ли, кто на кого поглядывал, средь мужиков-то обычное дело: одна девка нравилась, на другой женился, уважив выбор родителей, стали жить, и уже вскорости былая любовь навсегда стёрлась из памяти. А всё потому, что много их таких было, весёлых да нарядных, ладных да румяных, с тяжёлым косами да лукавым взглядом. У иного за всю-то жизнь, может, и с десяток зазноб наберётся, только вот Илья, на свою беду, уродился другим. От всех прочих отличался он не только небывалой силушкой, но и тем, видно, что за весь его долгий век ни от кого, кроме проклятого Соловья, не ныло и сладко не трепетало его сердце, не кружилась голова, и ни один другой человек не являлся Илье в будоражащих срамных снах. Уж сколько тех горячих и постыдно влажных снов видел он в своей темнице, Илья и считать перестал. Днём думал он о князе да Добрыниных наставлениях, что говорить и как вести себя, дабы вновь обрести свободу, а ночью, точно в омут, с головой бросался в сладкие грёзы о том, чему никогда не суждено будет сбыться. Ведь, невзирая на своё горячее желание, и даже имея возможность снова увидеть Соловья, Илья никогда не допустил бы ничего подобного. Сама судьба развела их, сделав врагами, не говоря уж о том, как смешно и нелепо выглядел бы прославленный Илья Муромец, волочащийся за другим мужиком. — Тьфу ты, — погруженный в свои раздумья, тихо ругнулся Илья, — и впрямь, срам на всю Русь. — Да в чём же тут срам? — не поняла его Хавронья. — Кабы ты сам этот слух пустил или науськал кого, так, может, ещё и нехорошо бы было. А так-то чего? Сидишь тут взаперти, во всём князю послушный, а ведь мог бы и забуянить. Тебе кандалы-то эти — что пуховая подушечка, а решётка железная, что тонкие ивовые прутки — переломил и на свободе. В бою тебе тут равных нет, да и кто бы решился-то? Добрыни Никитича нет нынче в Киеве, Потыков Михайло жену возвращать уехал, а уж про остальных я и не говорю — супротив тебя они что воробей супротив сокола. «Верно говоришь, Хавроша, — нахмурил лоб Илья, — уж давно бы плюнул на всё и уехал к себе в Чернигов. Князей на Руси много, чай, кому-то бы и сгодился. Одно только и держит тут — слово, данное старцам да Святогору, семь лет верой и правдой служить киевскому князю». — А чего с женой-то? — неожиданно для себя спросил Илья. — С какой такой женой? — уставилась на него Хавронья. — Ты чего, Илья Иванович, никак, обжениться уж успел? — Да не обо мне речь, — поморщился он, ненароком припомнив Заряну Изяславовну. — Михайло Потыков, ты же сказывала, жену уехал возвращать. Чего с ней стало-то, похитили или сама сбежала? — По слухам сбежала, а так, кто её знает, — махнула рукавом Хавронья. — Михайло Передрагович просил было помощи у Добрыни Никитича, но тот отказал. Борьба, мол, за жену-беглянку — дело, не достойное богатыря. С тем и уехал Соловья твоего поганого искать. — Искать Соловья?! Добрыня?! — Илья, резко вскинувшись, сел на лавке. Вид у него, верно, был таким суровым, что далеко не робкая Хавронья явно опешила и испуганно закивала. — Ладно, Хавроша, ты ступай… — быстро смягчившись, виновато пробормотал Илья. — Коли будет охота, приходи завтра, а на сегодня уж всё. А ну как тётки хватятся тебя в кухне или… увидит кто. Она послушно встала и, поправив простой деревенский сарафан, взяла в руки свою корзинку. — Завтра опять приду, — пообещала Хавронья, строго поглядев на Илью. — Смотри, доешь всё до крошки, а то сил не будет с Добрыней-то тягаться. — Чего мне с ним тягаться? — он тут же залился краской. — Это уж, Илья Иванович, тебе самому видней, — сказала она и ушла, кликнув стражника. Понял тут Илья, что как ни юна была Хавронья, ума у неё, видно, хватило, чтобы за его внезапным беспокойством уловить волнение и тревогу вовсе не за названого брата. — Девка Гагула села прясть да заснула, — услыхал Илья из темноты насмешливый голос Мямли. — Кто во сне видел, тот наяву прозевал, так оно, что ли, богатырь Илюшка? Поднялся Илья и, прихватив кулебяки, направился к решётке. Мямля встретил его довольной беззубой улыбкой. — Ну, — он протянул к Илье тощую грязную руку, — сказывай, чего видал-то. Получив пирожок, Мямля воровато сунул его за пазуху. Прежде чем ответить на вопрос, Илья призадумался. «Что, ежели безумный видит в точности то же, что и я, — он тяжело сел, понурив голову, — или ему открыто много больше, чем простому человеку?» — За науку и помощь спасибо тебе, дед Шептун, — поклонился ему Илья. — Только правда ли всё, что я видел? Неужто ждать нам осады Киева и бегства всей княжеской дружины? Ежели князя с войском в городе не было, так богатыри на что? Почему ни один из них не дал бой врагу? — Эх, Илья-Илюша, — покачал головой Мямля, — знаешь, как про тебя-то сказано? Видит кот молоко, да рыло коротко. — Отчего ж так? — насупился Илья. Ещё с поры окаянного меча люто невзлюбил он загадки, поэтому и теперь был сердит. Уж коли есть, что сказать, рассуждал Илья, говори прямо, а юлить да мутить воду — только тратить впустую время. — Будущее-то сто раз перемениться может, а вот прошлого, плачь не плачь, вспять не повернуть. Сказал так Мямля да улёгся на землю, свернувшись калачиком. После закрыл он глаза и засопел, точно никого рядом и не было. Поняв, что другого ответа от него не добиться, вернулся Илья к своей лавке, сел да призадумался. «Если показала мне родная землица осаду Киева, о которой я не знал, стало быть, осада эта впереди, и её ещё можно избежать, — он озабоченно наморщил лоб. — Надо бы князя упредить, да что ему сейчас мои слова — плюнь да разотри. Добрыне бы сказать, да нет его, Соловья ловить уехал. А уж как поймает да привезёт в Киев, тут-то и будет князю огорчение. Сколь ни упрям Владимир, Соловушка мой, чай, упрямее, а может и хитрее».***
Без малого год просидел Илья у князя в яме под замком. За это время многое передумал и перечувствовал он вдали от людей. Каждый день прибегала к нему Хавронья покормить досыта да рассказать, чего нового в Киеве и во всей Русской земле. Хотя вскорости вернулся в стольный град Добрыня Никитич, князь был тому не рад и сильно на него осерчал. Не сумел Добрыня добыть Соловья-разбойника, потому как тот словно в воду канул — исчез без следа, и ни одна живая душа ничего о нём не слышала. Со слов Хавроньи выходило, что все считали Илью мёртвым. Князь велел Жихарю не беспокоить себя понапрасну. Коли помрёт Илья — шума не поднимать, схоронить тихо, проведя обряд, князю или ещё кому о том не докладывая. Год без еды даже богатырь бы не вынес, вот все и решили, что нет уже Ильи Муромца на белом свете. Теперь уж шибко роптали другие богатыри на князя. Кроме случая с Ильёй, услал он опального нынче Добрыню Никитича, куда Макар телят не гонял, с новым поручением, хотя все понимали, что это ссылка за нерасторопность в поимке разбойника. Сам же Владимир хоть и знал обо всём, видел кругом лишь врагов да измену, потому отъезд большинства богатырей в чужой предел воспринял спокойно. Пусть, де, послужат кому другому, зажрались, мол, забурели на его-то харчах, а в Новгороде али в Смоленске так хорошо платить им никто не станет. Илью же такие вести вовсе не радовали. Помнил он тревожный свой сон и хорошо понимал, что без поддержки богатырей одолеть несметную орду половцев князю будет очень непросто. — Слышь, дедушка, — после сытного обеда позвал он Мямлю, — чего там землица-то родимая тебе показывает? Ждёт нас осада али нет? Ты сказывал, что будущее переменить можно, а как его менять — не открыл. — Так я ж, Илюшка, во хмелю что хошь намелю, а проснусь — отопрусь, — только и хмыкнул Мямля, принимая от Ильи ещё тёплый чугунок щей. — Как будущее менять? Да кто же его знает! Ты вон, тетеря, опять мне попался. Верю-верю всякому зверю, собаке и ежу, а тебе погожу. За нос-то водить — не в хороводе ходить, а худой ум лучше всяких дум. Рассмеялся Мямля своим скрипучим смехом, а Илья лишь рукой махнул. Присказок этих за год наслушался он довольно, да только мало чего понял. Ясно было лишь то, что считает его Мямля совсем уж простофилей. Крепко задумался Илья о предстоящей Киеву осаде. По опыту княжеской службы знал он, что половцы старались избегать больших сражений. Нападали внезапно, точно вырастая из-под земли, разоряли удел, а потом так же скоро возвращались в степи, уводя с собой скотину и пленников. Помнил Илья и ещё кое-что: Тугоркан и все его темники, баксаки и тысячники никогда не участвовали в битвах, не то что русские богатыри да князья. Ханский шатёр ставили половцы на возвышенностях позади своего войска, сам же Тугоркан, восседая на коне, отдавал приказы, которые сопровождались особым боем барабанов или сигналами боевых труб. В случае поражения хан первым покидал поле битвы, и только после его отъезда сотники трубили об отступлении. «Хитро придумано, — усмехнулся про себя Илья. — Такого ни стрелой не снимешь, ни копьём не достанешь. Бой ведёт Тугоркан, точно в шахматы играет, а у нас нынче на ратном-то поле кто в лес, кто по дрова: княжье слово супротив воеводиного». — Семья сильна, коли крыша одна, — произнёс он вслух. — Так, что ли, говорят-то, а, дед Шептун? Мямля не ответил, завозился только, запыхтел, точно ёж, что, однако, бывало с ним часто, так что Илья не стал беспокоиться. За год свыкся он с чудачествами соседа и даже по-своему к нему проникся. Сказать по правде, в погребе сиделось Илье хоть и скучно, но не особенно тяжело. Целыми днями лежать без дела за детство и юность свою он привык. Обидно было, что зря пропадает богатырская силушка, да что поделаешь — в неволю Илья попал не то чтобы без вины. Заботливая Хавронья через день стирала и сушила его новую одежду, Жихарь среди ночи тайком выводил подышать во двор, а когда пришли холода, отдал валенки и тулуп, а после соорудил в погребе что-то вроде очага. В баню Илья не ходил, мылся там же, черпая из бочки дождевую или талую воду. Хавронья то и дело стригла его волосы и бороду, так что вид Илья имел опрятный и вполне приличный. С того дня странных снов о прошлом и будущем Илья больше не видел, сколько ни просил. То ли не хотела Мать — Сыра Земля посылать ему эти видения, то ли мысли Ильи были слишком заняты пропавшим без вести Соловьём. «И вот куда подевался-то, шальной? — встревоженно ворочался Илья, слушая сопение соседа. — Ежели сбежал в степь, так там ему верная смерть. Положим, ни звери, ни люди Соловья не тронут, да только чем он станет жить? Охотник из него, может, и хороший, а вот разделать да приготовить дичь непутёвый сам нипочём не сможет. К своим идти нельзя — казнят по приказу хана, а супротив родного отца, пусть душегуба и предателя, Соловей никогда не пойдёт». С другой стороны, понимал Илья, что из-за своей мести тот мог всё ещё быть где-то поблизости. В лицо Соловья почти никто не знал, стар он или молод, уродлив или хорош — поди разбери. Хоть и оставались сомнения, всё же ростовецкий люд мог худо-бедно описать наружность спутника Ильи Муромца: в город прибыли они ночью, и кроме низкого роста и мохнатой шапки указать большинству было не на что. «Да на что мне всё это?! — подумалось с досады. — Пропал, и хер с ним! Всё лучше, чем слюни-то пускать да только про пакости думать. Чего там говорилось-то — с глаз долой, из сердца вон?! Где там?! И какой только дурень это выдумал?!» Рассердившись, завалился Илья набок и, закрыв глаза, велел себе спать, ни о чём более не думая. Однако беспокоило то, что во сне мог он снова дать слабину, разомлев от сладких любовных грёз, и то ещё, что незаметно для себя стал Илья точно Мямля вплетать в свою речь глупые поговорки, чего ранее никогда не делал. «С дурачком-то рядом, поди, и сам скоро с ума сойдёшь, — снова открыв глаза, насупился Илья. — Вот и станешь ты, Илья Иванович, и палицей швыряться, и через реки на коне перепрыгивать». Поняв, что опять ненароком вспомнил про Соловья, затужил Илья пуще прежнего. О чём бы ни думал он, с кем бы ни говорил, мысленно всякий раз возвращался Илья к Соловью и его хладнокровному бегству. Ведомый одной только местью, тот, понятное дело, о «своём» Илье Ивановиче давно и думать забыл, а вот сам Илья сделать этого почему-то не мог. «И чего не жилось-то мне спокойно? — вздохнул он горько. — Говорила же Хавроша, что пропаду я через своё же упрямство. Какого рожна стал с ним возиться? Пленник и пленник, да мало ли их было-то, а вот поди ж ты. Кабы тогда на крыльце сам с ним не заговорил, кабы не дозволил чинить проклятую крышу, может, и не сблизились бы мы вовсе. Сидел бы я теперь в своём Чернигове да в ус не дул, вместо того, чтобы тут дурью-то маяться. Хотя, может, это и судьба моя была такого вот Соловья встретить и полюбить… Как там пословица-то? От судьбы не убежишь?» — Тьфу ты! — ругнулся он уже вслух, на чём свет стоит кляня прилипчивые мямлины присказки. Снова закрыл Илья глаза, и тут только почувствовал, как наваливается на него тяжёлая дремота. Во сне увидел он словно половецкую степь с шатрами, лошадьми и множеством костров, горящих тут и там. Место это напоминало скорее военный лагерь, разбитый вдали от мирных жилищ. Кроме воинов не нашёл Илья вокруг ни детей, ни женщин, не было рядом и верблюдов с овцами, которых разводили и всячески берегли эти люди. В одном из шатров увидел Илья хана Тугоркана, пирующего со своими баскаками. Хан сидел на широком стольце без ножек, но с искусно вырезанными из дорогого красного дерева спинкой и подлокотниками. Его кафтан яркого алого цвета был расшит золотом, а высокую меховую шапку венчали изогнутые, точно у буйвола, рога, промеж которых был помещён золотой солнечный диск. Широкое скуластое лицо Тугоркана с первого взгляда казалось расслабленным и безучастным, но чёрные точно ночь глаза горели, казалось, тщательно скрываемым гневом. Посреди шатра прямо перед пирующими на коленях стоял сгорбленный пленник, лица которого Илья видеть не мог. Собравшиеся на пир баскаки, жадно уплетающие мясо и лепёшки, все как один поглядывали на него с любопытством, а иные даже позволили себе язвительные усмешки. — Игдир-кан — кажется, такое имя ты получил от меня при рождении? — и вновь смог понять Илья незнакомый ему язык, на котором говорил Тугоркан. — Отчего же тогда я совсем не вижу твоего величия? — Такое имя подойдёт далеко не каждому человеку, — тут же узнал Илья красивый низкий голос Соловья, — кроме того, теперь все зовут меня иначе. — Мне нет дела до твоей новой клички, — Тугоркан брезгливо скривил рот. — Отвечай, как посмело явиться перед по-настоящему великим ханом жалкое отродье, которое даже нельзя назвать мужчиной? Неужто думал, что я снова пощажу тебя, потому что ось от телеги ты так и не перерос? На жестокие слова хана пирующие ответили дружным смехом, однако прямо бранить или задирать Соловья никто не спешил, помня о том, чей он сын. — Великий хан, я ведь не просто так искал с тобой встречи, — голос Соловья прозвучал на удивление спокойно. — У меня есть то, что поможет тебе достигнуть желаемого. Я добуду для тебя Киев, а ты отдашь мне князя Владимира. Загудели, зацокали языками ханские баскаки, кто встревоженно, кто насмешливо и зло. Видно было, что дерзость и самоуверенность юнца впечатлили и обескуражили многих. — Ты, верно, рехнулся, щенок, — зло сверкнул на него глазами Тугоркан. — Киев я добуду себе сам, видел теперь моё войско? Десять тысяч одних только лучников со дня на день прибудут в мою ставку от уйгур. Наше же войско перевалило числом за две сотни тысяч, так что никому тут не нужна твоя жалкая помощь. Умей ты хоть вспыхивать, как греческий огонь, она и тогда бы не понадобилась. И снова раздались со всех сторон голоса — здравницы хану да хмельные хвалебные речи. Поднимая в ответ свою чашу, щёлкнул Тугоркан пальцами, давая приказ убрать с глаз неугодного сына, но тот упрямо не желал подчиниться. — А скольких воинов ты потеряешь, пока дойдёшь до Киева? — также холодно спросил его Соловей. — Вспомни, сколько их гибнет в битвах за княжеские или боярские уделы, или при осаде сторожевых крепостей. Я же клянусь сохранить жизнь каждому из твоих людей. — Как? — осушив чашу, усмехнулся хан. — Может, ты тэнгри в людском обличии, посланный мне Небесами? Или могучий батыр, что один стоит целой армии? Так и быть, разрешаю тебе перед смертью раскрыть нам свой секрет. Покажи, что можешь, или просто сдохни. Твоя болтовня отняла у меня слишком много времени. В ответ на это собравшиеся дружно закивали, предвкушая веселье. Никто из них понятия не имел о настоящей силе Соловья, и потому думалось баскакам, что самоуверенного выскочку перед казнью ждёт неизбежное осмеяние и позор. Соловей же не спеша встал с колен и, невзирая на едкие выкрики и смешки, снова обратился к Тугоркану. — Великий хан, есть ли теперь в ставке пленники или осуждённые на смерть преступники? — он сделал паузу и холодно добавил: — Я хотел сказать, кроме меня. — Допустим, есть такие, — Тугоркан скрестил руки на груди. — Хочешь устроить бунт и занять моё место? Он рассмеялся собственной шутке раскатисто и громко, и этот смех тут же подхватили в шатре. — Вели вывести их всех в степь и поставить строем передо мной, — он говорил негромко, но так серьёзно и уверенно, что многих пирующих покинули их широкие хмельные улыбки. — Сами же оставайтесь на местах за моей спиной. Думаю, это сохранит ваши жизни. — Думаю? — хмыкнул Тугоркан, а многие его воины удивлённо переглянулись. — Ну да, — просто кивнул Соловей, — я ведь прежде никогда этого не делал. Зрителей не созывал. Просто чувствую, что за мной вы в безопасности, а вот передо мной ни одной живой твари лучше не становиться. Теперь ропот из весёлого и насмешливого сделался тревожным. Многие зашептались, торопливо спрашивая друг у друга, а не шаман ли он, и стоит ли великому хану доверять этому странному, невесть откуда взявшемуся коротышке. — Делайте, как он сказал, — отдавая приказ, Тугоркан громко хлопнул в ладоши. — Вывести пленных. Всех. Хочу посмотреть, на что способен тщедушный щенок лживой суки. Соловью развязали руки. Выходя из шатра, он окинул присутствующих точно тем взглядом, что был у него в раздевальне и на болотах. Илья заметил, что хоть и снова била того мелкая дрожь, в лице Соловья вовсе не было страха, а блестящие чёрные глаза казались пустыми и холодными. — Не ходите за мной, — велел Соловей воинам, что должны были его стеречь. Уже за пределами шатра он медленно поднял руку и, потянув за густой мех, снял и бросил на землю свою шапку. Рассыпались по плечам густые тёмные пряди, звякнули в ушах длинные золотые серьги, и, хищно улыбнувшись в пустоту, Соловей уверенно шагнул навстречу целой толпе пленников.
