Тихие воды глубоки

      Проснулся Илья уже засветло. Лес за оконцем весело гудел, шелестел листвой, скрипел могучими ветками.       Беглым взглядом окинул Илья залитую солнцем избёнку: направо от двери стояли узкая лавка и грубо сколоченный стол, а между ними и печкой умостилось окно без ставней, за которым теперь шумели деревья и громко щебетали птицы.       На душе невольно посветлело, хоть сердце и полнилось смутными тревогами. Как бы ни был Илья счастлив, вспоминая прошлую ночь, поводов радоваться находил мало. Угасал Соловушка, постепенно уступал проклятой нечисти, и кабы не его ослиное упрямство — кто знает, может, и сгинул бы раньше, оставшись бледной тенью себя прежнего…       Илья скосил взгляд на безмятежно спавшего на его плече Соловья. Осторожно коснулся он растрёпанных длинных волос, с тревогой всматриваясь в бледное, точно из белой глины вылепленное лицо.       «А ведь с мальцом тем вы и впрямь похожи…» — он вдруг вспомнил мальчишку, такого же упрямого и горячного, с дерзкими чёрными глазами — остался тот лежать в траве, будто крепко уснул, только на обескровленном лице застыло выражение детского недоумения — мол, за что так со мной.       «Тьфу ты, нашёл, о чём думать! — про себя выругался Илья, прогоняя наваждение. — Нет, совсем они разные, а я эдак накаркаю беду, старая ворона!»       Понял Илья, что опасно ему и дальше залёживаться да в мыслях глупых вариться, но Соловья решил пока не будить — пусть лучше наберётся сил перед тем, как весь день трястись в седле.       Поднявшись тайком, снова затопил Илья печку, принёс чистой воды с дождевой бочки да поискал на полках съестного. Кроме соли, муки да сушёных грибов нашёл он в берестяном лукошке пшено, из которого сварил кашу.       «Надо бы заехать, что ли, куда на ярмарку, — покосившись на сброшенный на пол нелепый наряд Соловья, подумал Илья. — Прежний-то халат хоть и стар был, да уж привычный, а на гусляра этого и вовсе глядеть тошно — всё песня его дурная в голову лезет да Заряна, будь она неладна».       Конь у них остался один, а ехать спина к спине аж до самых Святых гор было бы утомительно, да и неприлично. После всего, что случилось промеж них этой ночью, решил Илья, что касаться Соловья на людях он более не станет, да и глядеть на него особенно тоже. Теперь уж влюблённый блеск в его глазах разве что слепой не заметит, а выдавать свои чувства к другому мужику Илья не хотел.       «Нечего нам срамиться да людей смешить, — заверил он сам себя. — После разгрома татар денег у меня куры не клюют, уж на вторую-то лошадь точно хватит».       Покончив с делами, разложил Илья Хавроньины пироги по деревянным плошкам, а чугунок с кашей поставил на середину стола. К тому времени на дворе уж был полдень, вот только Соловей просыпаться, похоже, и не думал, а знай себе посапывал, свернувшись в клубок, будто кот на печи.       «Пойду, разбужу, — решил Илья. — Эдак он только к ночи очухается, и чего потом, ещё один день терять?»       Подойдя к постели, присел он на корточки, но вместо того, чтобы растолкать Соловья, принялся его разглядывать да любоваться, точно не видел прежде.       «И чего это я до времени хоронить-то его вздумал? — спросил себя Илья с невольной усмешкой. — Вон же, спит себе сладко, краса моя ненаглядная… Что только мечу проклятому в нём не понравилось? Рассыпался, зубоскал железный, вот и поделом ему».       Увлечённый своими мыслями, не заметил Илья, как дрогнули длинные ресницы, а припухшие от ночных поцелуев губы тронула едва заметная улыбка.       — Чего глядишь-то, Илья Иванович, — чёрные глаза Соловья чуть приоткрылись, — влюбился, что ли?       — Ага, так я тебе и сказал, окаянному, — весело хмыкнул Илья. — Вставать пора. Солнце уже высоко, а путь к Святогору неблизкий.       Протянул он Соловью руку, вот только подниматься с постели тот явно не спешил. Со вчерашнего дня вёл Соловей себя так, словно ни дорога, ни спасение от неминуемой смерти его не заботили. А ведь бледен был меж тем хуже прежнего. Другой бы уж и сам стал торопить Илью собираться в путь, но Соловей как всегда упрямился, стараясь делать всё по-своему.       — Может, подремали бы ещё, Илюша? — он сладко потянулся, так и не взявшись за протянутую руку. — Заснули-то уж под утро. А то и погостили бы тут денёк-другой. Никого, кроме тебя, не хочу видеть, так бы и сидел в этом лесу с тобой до самой смерти.       — До какой ещё смерти-то, шальной, чего удумал?!       Рассердился Илья не на шутку. Да нечто ему одному это надобно — оставив родную землю, бросив всё, скакать за тридевять земель, потом морем плыть да взбираться на крутые горы, чтоб упасть Святогору в ножки и умолять спасти Соловья да пощадить? Коли помереть охота, поганцу, стало быть, об Илье он и не думает. Разорвут, де, черти его душу — и пущай, а уж ты, Илья Иванович, живи потом, как знаешь, велика ли потеря-то? Схоронил да забыл, Хавронье своей на радость. Коли так паршивец про него думает, так чего же склонял на пакости, ежели знал, что жизнью своей вовсе не дорожит, и наперёд никогда уж не быть им вместе?       — Вставай, пока добром прошу, — строго приказал Илья, — а за «Илюшу» в другой раз по лбу щёлкну. Что я, мальчишка сопливый, чтобы так меня звать?!       Только вот его горячность Соловья, похоже, вовсе не вразумила. Вспомнил тут раздосадованный Илья, что и вчера ничего не сказал тот про Святогора, не ответил, поедет к нему или нет, и готов ли после спасения остаться с Ильёй навсегда.       — Вчера, вроде как, можно было, — Соловей игриво улыбнулся, обнажая тонкие ключицы, — или это только в постели разрешено?       Вспыхнул тут Илья не то от гнева, не то от стыда. Разве ж о постели теперь надобно было думать? Жизнь Соловья висела на волоске, а ему, бесстыжему, всё бы шутки шутить да над старым Ильёй насмехаться. Как ни хорошо было им ночью друг с другом, не привык он, бобыль-одиночка, говорить с кем-то про такие вещи, да и не умел вовсе.       — Вчера, положим, много чего можно было, — Илья рывком скинул с него одеяло, — только ты и о делах иногда думай, а не только про срам один!       Поскольку после всего так и уснул Соловей, в чём мать родила, Илья смутился и хотел было снова прикрыть его одеялом, да уж не стал, лишь покраснел точно рак, не зная, куда и глядеть. Сам он перед сном успел натянуть исподнее, с чего-то решив, что Соловей поступит также.       Безотчётно злясь на обоих, схватил Илья с пола раскиданную одежду и с силой швырнул Соловью в лицо.       — Вставай уже, бес окаянный! На руках мне тебя, что ли, за стол-то нести?! — закричал на него Илья. — Жить он не хочет, сопливый паршивец! Словно стал бы тебя кто-то спрашивать!       Соловей ничего не ответил. Он молча сел на постели и, тряхнув длинными волосами, стал спокойно одеваться, точно никого рядом не было.       Уж и понял Илья, что хватил через край, да такой вот вспыльчивой и гневливой была его натура. В душе мягкий и ранимый, внешне часто бывал он суров и неприветлив, потому и люди относились к Илье с опасливым уважением. Но когда поступал он и впрямь несправедливо, жгуче чувствовал вину и себя ни в чём не оправдывал.       — Грубый ты человек, Илья Иванович, — наконец холодно произнёс Соловей, направляясь к столу.       — Какой уж есть, другим-то, чай, не стану, — пускай гнев Ильи улёгся, говорил он по-прежнему сердито.       Более они ни о чём не спорили. Соловей хоть и подчинился, и ехать к Святогору не возражал, за едой сидел мрачный, с опущенными к полу глазами, будто не желал он даже глядеть в сторону Ильи.       Вроде бы и каша удалась, и пироги оказались вкусны, да только ели оба мало, без аппетита, что на Илью было совсем не похоже. Переживал он, что опять слишком круто обошёлся с Соловьём: грубо обругал, да ещё и швырнул одежду ему в лицо. Сам Илья на такое непременно бы разозлился, и хоть умел он просить прощения, да всё не решался и сидел, будто немой, не зная, с чего начать.       — Ладно уж тебе дуться-то, — наконец произнёс он, неловко отводя взгляд.       — Кто это тут дуется? — спросил Соловей, впервые подняв на него глаза.       — Да вот ты, а то я не вижу или тебя не знаю, — стараясь вперёд уж не горячиться, ответил Илья. — На сердитых-то воду возят, слыхал?       — Вот себе это и скажи, — тот спокойно выдержал его взгляд, — не я ж тебя обругал.       Без шапки длинные волосы Соловья то и дело ему мешались, потому заплёл он их в небрежную косу, отчего выглядел словно ещё моложе своих лет… Совсем совестно стало Илье за свою грубость.       — Да ведь я за дело, — угрюмо буркнул Илья. — Мне твоя жизнь своей дороже, а ты стал упрямиться…       — Ага, — кивнул Соловей, с досадой сжав кулаки, а в непроницаемо чёрных глазах вдруг вспыхнул будто бы с трудом сдерживаемый гнев, — только, может, то-то меня и пугает, что ты одну жизнь на другую поменять собрался?! Духам-то моим обещанная жертва нужна, и кто же ей станет, Илья Иванович? Мне, значит, здесь помирать нельзя, а тебе там, стало быть, можно?       Опешил Илья от неожиданности. Ведь не раз думал он про то, что, ежели придётся, пожертвует собой ради спасения непутёвого Соловья. Оставит, значиться, одного жить на белом свете, так чем же Илья лучше его и справедливее? Был ли другой способ отвоевать у нечисти душу человека, Илья точно не знал, но себя вместо Соловья и впрямь предложил бы не раздумывая.       — Так ты поэтому, что ли, ехать-то не хотел? — тихо спросил и без того взволнованный Илья.       — Теперь-то не всё ли равно? — взгляд Соловья показался ему непривычно пустым и холодным. — Чего я хочу, меня так и сяк никто бы не спрашивал.       Совсем растерялся Илья, решая, как поступить и что ответить. Напрасно обидел он Соловушку, а как загладить вину не знал. Раньше мать с отцом на Илью никогда не серчали, не за что было. Не мог он как другие ребятишки проказничать да озорничать, лежал себе как бревно — чего на такого злиться? Коли гневался на него князь, так Илья не особо тужил — не друзья ведь они, не товарищи. Отойдёт Владимир через день-другой да опять отошлёт с поручением. Ежели Хавронья всерьёз обижалась на что-то, дарил ей Илья дорогие подарочки да старался как-нибудь помочь по хозяйству. С Соловьём же всё было иначе, потому и тяжко стало у Ильи на сердце.       — Ну, будет тебе, — с трудом нарушив молчание, он подошёл и неуклюже потрепал Соловья по плечу, — давай уж мириться, слышь?       Однако, чуть коснувшись его, ощутил Илья ту самую дрожь, что часто досаждала Соловью и раньше. Черти ведь никуда не исчезли, а шапка их более не сдерживала. Понял Илья, что дорога длиною в год и впрямь будет Соловью непомерно тяжела, а намерение остаться в лесу — оно вовсе не от жажды скорой смерти, а от желания поберечь силы и самого Илью, да побыть с ним вдвоём как можно дольше.       — Кабы мог я забрать себе всех чертей твоих проклятых, уж давно бы сделал это без сожаления, — с горечью прошептал Илья и крепко обнял Соловья, позабыв о раздоре.       Хоть и боязно было, что тот оттолкнёт его, Соловей ничего подобного не сделал — напротив, обнял Илью в ответ, но дрожь словно усилилась.       — Тяжело с ними, Илья Иванович, — тихо отозвался он, уткнувшись в него лицом, — я бы и одного тебе не отдал, не то что всех разом.       «Неужели и впрямь не вырвется от меня, медведя неотёсанного, — от нахлынувших чувств сердце Ильи застучало быстрее. — Выходит, не сердится больше?»       Никогда б не поверил он, что на старости лет будет так маяться да обмирать душой из-за мальчишки, да ещё и натворившего на Руси столько всяких бед. Казалось, что рядом с Соловьём все чувства Ильи закипали разом, и это бурление, вырываясь наружу, точно огромная горячая волна сметала и утягивала за собой и его самого, и обоих их вместе.       Хоть ранее и умел любить Илья Иванович, была это лишь любовь к родителям да к родной земле. Однако то, что обрушилось на него теперь — смешение надежды, боли, счастья и стыда — не походило ни на что, испытанное прежде. Не был он готов распахнуть свою душу, впуская туда другого человека, да только ни душа, ни разум Ильи больше его не слушались.       — Ты прости меня, Соловушка, дурня-то старого, — голос Ильи предательски дрогнул, — вперёд уж я тебя ничем не обижу! Хочешь, режь меня тут на ремни, только прости, окаянного!       Совестно было Илье за свою брань да за то, что не понял мук и тревог Соловья, и в любови его усомнился. Ведь и сам он не знал, поможет ли им Святогор, и выйдет ли толк из этой долгой поездки. Не разобравшись, накинулся он с обвинениями на того, кто, подумав наперёд, просто хотел уберечь его от горького выбора — умереть самому или позволить умереть другому. Видел теперь Илья, что хоть и был Соловей намного младше его годами, а земной, будничной мудрости имел куда больше. А ещё открыто и смело принимал Соловей свои чувства, никого не стыдясь и ни от чего не прячась.       — Ты ведь не передумаешь ехать, да, Илья Иванович? — спросил Соловей тихим усталым голосом.       — Не передумаю, поедем, раз решили! — ответил Илья горячо. — Ежели даже не попытаюсь спасти тебя, а рукой махну — потом сам себя поедом съем за это, и не будет мне покоя ни днём, ни ночью! Коли не желаешь своему Илье Ивановичу такой жалкой участи — не упрямься. За спрос, чай, не бьют — узнаем у Святогора, что да как, а там видно будет.       — А ежели жизнь твою попросит в обмен, что будешь делать? — пытливо спросил Соловей, силясь заглянуть ему в глаза.       Вовсе не хотел Илья его обманывать, да и не обманывал — слова сами-собой нашлись, и так он сам в них уверился, так себя раззадорил, что иного ответа попросту не допускал.       — За меня не бойся, Святогор мужик толковый, почитай, за двести лет много чего видывал на своем веку, — легкомысленно отмахнулся Илья, хмыкнув, — и в помощи мне он никогда не отказывал. У добрых-то знающих свои верные способы есть, как изгнать из человека чертей без душегубства. Так что духи твои проклятые в этот раз без жертвы обойдутся — и так уже они тебя потрепали, вот и будет с них… Ты только прости меня, чурбана грубого, и давай в путь собираться.       — Хорошо, Илья Иванович, коли так в нём уверен, будь по-твоему, — Соловей осторожно провёл по его волосам рукой, и на губах наконец-то появилась улыбка. — А простить я уж простил тебя давно, да хотелось подольше поглядеть, как ты из-за меня терзаешься. Потому и ты извини.       — Да за что ж мне прощать тебя, глупого? — радостно улыбнулся Илья, почувствовав небывалое облегчение на душе. — Один же я во всём виноват был.       Вместо ответа приподнялся Соловей на мысках и легко, точно невзначай, поцеловал его в губы.       — Чего это ты? — опешил Илья.       Не то чтобы он был против, но, видно, с непривычки эти торопливые поцелуи Соловья всякий раз смущали Илью и сбивали с толку.       — А того, — тот лукаво подмигнул, — стану теперь целовать тебя, как только снова меня обругаешь. Дорога впереди длинная, народу вокруг будет много — глядишь, может, когда и отучишься.       Даже и не заметил Илья, как опять обозвал его «глупым», а ведь только что винился да каялся за свою грубость. Однако было Илье теперь смешно и досадно понимать, что препираться да бранить Соловушку он, видать, отучится нескоро.       — И впрямь ты дурной, Соловей Тугорканович, — Илья порывисто прижал его к себе. — Нечто думаешь, я тебе такое на людях-то позволю?       — Драться ты со мной будешь, что ли? — как и обещал, Соловей снова прижался к его губам своими. — Тогда лучше тут и отвыкай.       Теперь уж Илья был готов, и сам с упоением и нежностью ласкал его языком, страстно желая растянуть этот миг, насколько возможно.       Покидать лесную избушку и ему стало нестерпимо жаль, да только нельзя было терять время попусту. Впереди их ждала долгая и трудная дорога, дающая хотя бы призрачную надежду спасти жизнь и душу Соловья.

***

      Завершив нехитрые сборы, выехали они уже после полудня. Пока не было у них второй лошади, посадил Илья на Бурушку Соловья, а сам пошёл рядом, взяв коня под уздцы.       Вскоре из леса выбрались они на просёлочную дорогу, петляющую среди заливных лугов да крестьянских полей. Поскольку шёл Бурушка неторопливым шагом, часто обгоняли их мужицкие телеги да купеческие возы, оставляя за собой клубы рыжей удушливой пыли. Уж давно позабыл Илья, каково это — день-деньской проходить пешком, но все неудобства сносил терпеливо, понимая, что Соловью такая прогулка далась бы куда тяжелее.       Жара крепчала, и более всего хотелось Илье, скинув рубаху, порты да тяжёлую кольчугу, искупаться в какой-нибудь речке, но её нигде не было видно. Куда ни глянь — поля, луга да тёмная кромка леса вдалеке, словно и не выезжали они из давно покинутого Чернигова.       Широко и ярко раскинулась перед Ильёй родимая земля, но особо весёлых дум у него не было. Знал ведь, что придётся надолго покинуть дорогие края, что ох как нескоро дождётся Илью любимая матушка, и что долго ещё не услышать ему протяжных да грустных русских песен и не увидеть знакомых лиц. То лишь и радовало Илью, что был он не один, и что тяготы чужбины могли они разделить вместе с упрямым, но дорогим сердцу человеком.       — Не упрел ты там, Соловей Тугорканович? — спросил Илья, когда полуденный зной сделался совсем нестерпимым. — Может, воды хочешь, или ещё чего?       — Так я много чего хочу, Илья Иванович, — тот весело усмехнулся, утирая пот, — только ведь ты мне не нянька, уж как-нибудь сам управлюсь.       — Ишь ты, — тут же отозвался Илья, — ну, коли ничего не просишь, так терпи. Ехать-то ещё долго, а я уже взмок весь. Хоть бы колодец какой случился поблизости. Облился бы ведром, а то и двумя, да так бы и шёл мокрым дальше.       Вытащил он крынку с водой и стал пить, да так жадно, что едва не осушил её всю.       — Точно не хочешь? — он снова поднял взгляд на Соловья.       Бледный, с блестящим от испарины лицом, тот, однако, покачал головой, явно желая уступить всю воду Илье.       — Нет. Вот найдём колодец, там и напьюсь, — он ласково потрепал густую конскую гриву. — Слушай, Илья Иванович, устал ведь, поди, полдня пешком-то идти. Полезай, что ли, в седло, а я притулюсь сзади аль спереди. Неужто твой Бурушка двоих нас на себе не вынесет?       — Он-то, может, и вынесет, — оглядевшись по сторонам, хмыкнул в ответ Илья, — а вот я нет. От одного твоего запаха голову теряю, а ты, поганец, ещё и ерзать вечно норовишь. Покатались мы уж как-то с тобой после баньки, мне за глаза того раза хватило. Так что давай уж как есть — ты там, а я здесь.       — Зря, — только и хмыкнул Соловей в ответ.       Хоть и видно было, что от полуденного зноя и ему несладко, Соловей широко улыбался, а значит, пока всё шло хорошо.       — Чего зря-то? — лукаво прищурился Илья.       Знал он наверняка, что скажет тот какую-нибудь бесстыжую шутку, да такой разговор Илья начал сам, чего обычно за ним не водилось.       — «Поганцем» зря назвал, — Соловей тут же ответил, — должок теперь за тобой.       Сразу вспомнил Илья о глупом его обещании целовать прилюдно за грубости. И хотя на дороге никого не виднелось, Илья на всякий случай снова осмотрелся.       — С ума-то не сходи, уговора такого со мною не было, — сказал он чуть строже, чем до того. — Видать, шибко уж припекло тебе голову, и колодец тот нам ещё как понадобится.       Проехав ещё версты полторы, увидели они трёх крестьян. Стоя у обочины рядом с возом, груженным тюками, они о чём-то оживленно спорили. Решил Илья расспросить их, где бы купить лошадь да новую одежду, и направился прямо к спорщикам. Однако, едва поравнявшись с ними, услышал разговор, показавшийся ему любопытным.       — Повязать её за рассоху верёвками, подогнать лошадок поболе, да тут и делу конец! — размахивая руками, горячился одни мужичок в до дыр заношенном зипуне. — Чай, мы не бабы, с лошадьми-то как-нибудь уж управимся.       — Не сама ж она туды пришла, — спорил с ним другой, по виду меньшой во всей компании, — и не на кобыле приехала! Нам, братья, пошибче схватиться надо, да так вот, все разом, глядишь, и вытянем.       — Вишь, ты, Моесилка, лихой-то какой! — тут же возразил ему третий мужик с топором за поясом. — Так уж хватали её кто ни попадя! Буслаевичи-то, братья-кузнецы, уж на что могучи — с места даже окаянную не сдвинули. А кричали-то как с напруги, чай, за поприще было слышно!       До того громко мужички эти спорили, что не заметили даже, как к возу их подошёл Илья, ведя коня своего под уздцы.       — Нечисто тут что-то, Илья Иванович, — тихо сказал ему всё ещё сидевший верхом Соловей, — не связывался бы ты с ними.       Уж и сам понял Илья, что людям помощь нужна была богатырская, и абы кто тут не справится. Зарёкся он попусту не тратить время в пути, да ведь не баклуши бить задумал. Не то выходит, узнал о чужой беде и решил просто бросить людей безо всякого участия.       — Может, дело-то совсем плёвое, им вроде поднять тяжесть какую-то нужно, так я с этим мигом управлюсь, — слегка виновато взглянув на Соловья, нахмурился Илья. — Выручим мужичков и поедем тут же дальше. Или худо тебе, может?       Окинул он Соловья обеспокоенным взглядом, но кроме привычной уже бледности ничего тревожного не приметил.       — За меня не волнуйся, в порядке я, — покачал головой Соловей, видно, более беспокоясь о нём.       Зная, что врать Соловей не станет, Илья успокоился и, хорошенько осмотревшись, понял, о чём толковали крестьяне. Впереди них раскинулось поле, которое было когда-то пахотным. Глубокие частые борозды тянулись по нему аж до самого леса, однако участок подле ракитового куста был нетронутым и заросшим, а посреди него над землёй возвышалась огромная соха, точно нарочно оставленная там кем-то.       — Здравы будьте, люди добрые, — наконец громко обратился к мужиками Илья, — вижу, беда у вас, так могу пособить. Соху, что ли, ту с поля убрать не можете?       Обернувшись на приветствие, мужики вдруг испуганно переглянулись и, хлопая глазами, стали таращиться то на Илью, то на Соловья.       — Здравствуй и ты, батюшка, — сказал мужичок с топором, что, кажется, был всех старше, — да, никак, ты Илья Муромец?       — Он самый, — поймав настороженный взгляд, Илья горделиво вскинул голову.       — Так ведь князь-то киевский, говорят, тебя в яме голодом уморил? — пролепетал тот, кого назвали Моесилом. — Нешто брешут?       Уж и устал Илья каждому встречному разъяснять, что на самом деле жив-здоров, да решил на простых людей не сердиться. Хотел он предложить им помощь, только и всего, а рассказ про свои злоключения Илья и сам давно слушать притомился.       — Так всему, о чём болтают, верить-то, мужички, нельзя, — он по локоть закатал рукава рубахи. — Ну, чего, нужна вам подмога-то, или сами управитесь?       Мужики точно спохватились, загудев наперебой.       — Как не нужна-то, Илья Иванович, ещё как нужна! — перекричал всех старший. — Нам с братьями эта часть поля-то от сестры нашей старшей досталась, Алёны Невзоровны. Муж-то её как сгинул, так никто ту сошку проклятую из земли не может вырвать. Уж мы и десятерых приводили, и у ратников в ногах валялись — всё без толку! Послал к нам как-то князь Родислав Васильевич, почитай, всю свою дружину — ни на вершок соху не сдвинули!       Призадумался Илья, почёсывая бороду. Как ни хотелось ему поскорее похвастать силушкой да продолжить путь, а всё же могла быть та соха особенная, заговорённая, или проклятие какое на ней лежало — недаром же Соловей его предупредил.       — Выручи ты нас, богатырь батюшка, — мужик в заплатах отвесил ему земной поклон. — Пахать ведь надо, а она вот не даёт! Вынь ты с нашего поля окаянную соху, да упрячь вон хоть под ракитов куст! Глаза б наши её не видели!       Стали все трое по очереди бить перед ним поклоны да слёзно упрашивать. Поглядел Илья на Соловья, чтобы понять его мысли, да, увидев его помрачневшее лицо, понял — и впрямь не сулит эта соха им ничего хорошего.       — Один не ходи, Илья Иванович, — нехотя спешившись, сказал Соловей, точно угадав его мысли. — Соха-то ерунда, ты с ней мигом управишься, да есть там кое-что пострашнее да поопаснее.       — Это как с тем мечом, что ли? — тихо спросил его Илья. — Так ведь я с ним разделался, а вот тебе бы силы-то поберечь.       Не хотел Илья впутывать Соловья в новые неприятности, да теперь его уж явно было не остановить.       — Нет, не с мечом, — лицо Соловья из обычно мягкого и улыбчивого сделалось сосредоточенным и серьёзным, — тот нечистью был, а тут что-то другое. Может, и безопасно оно для тебя вовсе, да я уж всё одно в стороне-то не останусь. А ну как тебе, Илья Иванович, снова помощь моя понадобится.       «Да уж, — подумал про себя Илья, — такого-то помощника как бы самого спасать не пришлось».       Хоть и помнил он всё то добро, что сделал для него Соловей — от Заряны спас, загадки меча разгадал, богатырей призвал на подмогу — а всё же сейчас силы в нём с каждым днём угасали, потому тревожился за него Илья, как никогда прежде.       Видя, что богатырь почему-то мешкает, вновь стали переглядываться промеж собой мужички. Во взгляде каждого читал Илья вопрос: «Да верно ли это Илья Муромец? Уж не надул ли нас этот громила проезжий?»       — Ладно, пойдём, что ли, посмотрим? — кивнул Илья Соловью.       Братьев попросили они стоять пока что смирно и ждать у обочины.       — А ведь я говорил тебе, — сказал Соловей, взглянув в его глаза. — Ежели что пойдёт не так, песню-то про тебя, поди, никто не сложит.       Он улыбнулся и пошёл по полю следом за Ильёй.       — Так ведь ты у меня есть для песен, — ответил Илья с широкой ухмылкой. — Глядишь, снова чего-нибудь дурное придумаешь. Стало быть, не пропаду.       Когда поравнялись они с сохой, не показалась она Илье ни шибко большой, ни особо тяжёлой. Сам он ходил с такой по полю, помогая землякам в труде, потому сразу ухватился за толстую дубовую рассоху.       — Ну, чего, дёргать, что ли? — обернулся он к Соловью, стоящему за спиной.       — Дёргай, Илья Иванович, — тот кивнул. — Это что-то не в самой сохе, а в земле, что прямо под нею.       Потянул Илья сошку вверх, да легко её поднял безо всякого усилия. Все три брата вдалеке только ахнули и, сорвав шапки, принялись кричать и обниматься, горячо поздравляя друг друга.       — Ну, Илья Иванович! Ну и силища!       — Да прибудут с тобою Перун и Ладушка, батюшка богатырь!       — Уж нам во век этого не забыть, Илья Иванович! Проси чего хочешь — тотчас сделаем!       Однако радостные крики эти Илья почти не слышал. В точности как сказал Соловей, увидел он в земле под сохой череп с глазами, горящими огнём. Заметив Илью, тот заворочался на месте, запрыгал да стал клацать зубами, словно хохотал.       — Что ещё за чертовщина поганая?! — уж занёс ногу Илья, собираясь растоптать череп в прах.       Однако Соловей остановил его, быстро одёрнув.       — Погоди-ка, Илья Иванович! — он внимательно посмотрел на череп. — Не губи его, не зловредный дух это.       Опешил Илья. Не знал он, что и думать, потому как существ таких отродясь ещё не видывал. Присевший же на корточки Соловей вёл себя спокойно, дрожи в руках не имел, и по всему выходило, что череп, лежащий под сохой, вовсе не был нечистой силой.       — Попробуй поговорить со мной, — вкрадчиво сказал черепу Соловей. — Ты ведь не так давно здесь, может, ещё и не разучился.       Ничего не понимая, таращился на обоих Илья, словно в странном сне, не зная, как ему поступить. Тем временем череп всё клацал челюстями, как видно, и впрямь силясь что-то им сказать.       — Илья-я-я, — наконец-то послышался из земли жуткий утробный голос. — Не убивай меня-я-я. Был я такой, как и ты, богатырь, Тихомир Родовладович…       — А чего это с тобою сталось? — недоверчиво насупился Илья.       Глаза черепа на миг затухли, словно тяжело ему давалось произносить слова, но вскоре снова услышал Илья странный голос, шедший, казалось, от самой земли.       — Колдовство на мне лютое… — он словно тяжело вздохнул. — Знай же, Илья… околдовал меня злой и подлый чародей Мокшак, прельстившись Алёной, моей женой. Пока пахал я в поле, похитили люди чародея окаянного жену мою, да я, узнав про всё от детей, тут же в погоню ринулся… Но тот трус биться со мной не стал, а наложил страшное проклятие. Теперь не живой я и не мёртвый… невидаль, чудище поганое, кого ни дети, ни Алёна, ни отец с матерью видеть не должны… Схоронился я под своей же сохой, чтоб однажды пришёл богатырь Илья Муромец и снял с меня страшные чары, убив моего обидчика… Вот ты и пришёл, Илья, а поможешь аль нет — уж не мне решать… Коли погубишь ты Мокшака, я опять обернусь добрым молодцем, а коли нет — век мне лежать во сырой земле, да так и не сыскать смерти…       Крепко задумался Илья над услышанным. Как не помочь брату-богатырю? Ведь и сам он мог попасть в беду — неужто товарищи его бы не выручили? И чародея наказать шибко хотелось, что из-за страсти к чужой жене сотворил такое с человеком. Да вот только жаль ему было драгоценное время упускать, ведь один чёрт ведал, где теперь этот Мокшак, и как скоро Илья его разыщет.       — Ты мне вот что скажи, Тихомир Родовладович, — совестливо отводя взгляд, спросил Илья, — далеко ли теперь чародей-то твой?       — Тут он, злодей, — гневно заворочался череп, — в Витичеве его терем… Уж давно бы его извели, да многим боярам да князьям колдует он на богатство… Нынче пир у него, негодного. Может, на том пиру тебе погубить его случится…       «А ведь это недалеко, — подумал Илья, — за день-то точно управлюсь».       — Ну, чего скажешь-то, Соловушка, — спросил он, отведя Соловья в сторонку. — Богатырь-то про Витичев толкует, а мы теперь почти под ним. Всё одно лошадь да одежду надо покупать, так может управлюсь со всеми делами разом?       Соловей на это лишь улыбнулся и кивнул. Знал, видать, что, отказавши товарищу в помощи, Илья всю жизнь бы корил себя да сожалел. Раз уж суждено ему было поднять с земли ту соху, значит, судьба его снять злые чары и с Тихомира Родовладовича.       Оставив соху под ракитовым кустом и распрощавшись с крестьянами, пошли они дорогой в город Витичев, что был всего в нескольких верстах отсюда. С мужиков Илья взял обещание землю эту пока не трогать — дескать, соха была заколдованной, и надобно ему кое-куда съездить и снять проклятие. Так Илья позаботился, чтобы череп никто до времени не потревожил.       Ближе к вечеру терзающая Илью жара начала спадать, кроме того, наконец набрели они на колодец, вдоволь напились да наплескались водой, точно малые дети.       Ровно ступал по дороге Бурушка, в тени дубов, росших по обочинам. В воздухе витал горьковатый запах травы и сена, а тёплый ветерок приятно трепал им волосы. Всю дорогу до города Соловей улыбался да бесстыдно поддразнивал Илью, что в первой же корчме получит тот обещанный поцелуй на глазах у всех. Однако он не злился, понимая, что так Соловей нипочём не сделает, ведь поднимать на смех старого Илью вовсе не хотел.       — А ты как в терем-то к нему попадёшь, Илья Иванович? — спросил Соловей, бросив поводья.       — К колдуну-то этому? — Илья остановился, чтобы вытрясти камушек из сапога. — Да уж известно как, через двери, не в окно ж мне лезть.       Он лукаво подмигнул. Никакого особого замысла у Ильи не было — придёт да и убьёт, а коли спросят, за что, так Тихомир Родовладович сам всё расскажет, да и Алёна, жена его, подтвердит.       — Так он тебя не пустит, — не отставал Соловей, — а то и заклятье наложит, чего тогда?       — Чего не пустит-то? — переспросил Илья. — Может, я на богатство колдовать приехал, али больной. Бояр да князей, вон, пускает, чем я хуже других-то?       Однако на его слова Соловей лишь лучисто заулыбался, покачав головой. Видно было, что сильно позабавил его ответ, да только Илья так ничего и не понял.       — Чего ты? — насупившись, спросил он. — Я, значит, дело говорю, а поганец этот знай себе, скалится.       Отвернулся Илья в сторону, засопев сердито. Не любил он, когда над ним потешались, да ещё вот так, без причины.       — Простой ты шибко, Илья Иванович, хитрости в тебе нет, — Соловей осторожно тронул его за плечо. — Неужто думаешь, что тот, кто проклятие-то наложил, не знает, как его снимать?       — Так уж, поди, знает, — Илья недовольно стряхнул его руку, — и что с того?       Так и не смотрел на него Илья, но и Соловей не унимался, нагнулся ниже да силком повернул к себе его голову.       — Тихомир Родовладович сказывал, что именно ты должен был прийти да убить чародея, чтобы снять чары, — наконец пояснил Соловей, глядя ему в глаза. — Думаешь, увидит тебя Мокшак этот на своём крыльце и шибко обрадуется, что смерть за ним пришла?       О таком Илья и впрямь не подумал. Растерявшись, встал он столбом посреди дороги, не зная, что и сказать. Спрыгнул с коня Соловей и вдруг ни с того ни с сего принялся снимать с себя белый балахон гусляра, казалось, безо всякой на то причины.       — Ты чего устроил-то, бешеный?! — стал взволнованно озираться кругом Илья. — Баня тебе тут, что ли? Чего люди-то думать станут?       Захотел он наскоро чем-нибудь прикрыть стоявшего в одних портах Соловья, потому без раздумий и сам расстегнул да скинул с плеч лазоревый плащ.       — А вот теперь народ точно чёрти что про нас подумает, — рассмеялся Соловей тихо.       Хоть и ехали они по безлюдным местам, да и солнце уже клонилось к закату, а всё же не желал Илья, чтобы кто-то пялился на полуголого мальчишку, думал о пакостях да пускал слюни. А про то, что уже оба они разделись друг перед другом, он даже понять не успел.       — Да ведь это всё ты, бесстыжий, — Илья наскоро плотно укутал его плащом. — Стал бы я на старости лет-то позориться.       Как раз в этот миг из лесу вышла баба с лукошком ягод, и, заметив её, Илья тут же отнял от Соловья руки. Чертёнок прыснул в кулак, а баба, выпучив глаза, торопливо засеменила прочь.       — Ну, счастлив теперь? — рыкнул на него красный от стыда Илья. — Чего вот она об нас вообразила?!       Словно подгоняя обоих, нетерпеливо зафыркал Бурушка. Вечерело, и нужно было спешить в город, а вместо того они, одетые кое-как, стояли посреди дороги.       — Да теперь-то какая разница? — Соловей улыбнулся. — Ушла и ушла, чай, больше-то мы с ней не встретимся. Возьми балахон-то, мне он сильно велик, а тебе может и впору будет. Бороды, правда, той нет, зато капюшон длинный. Пойдёшь на пир сказителем али странником, там таких часто привечают. Палку бы найти ещё, вроде посоха… Может, дубок какой обломаешь?       Теперь только понял Илья, чего это вздумал он раздеваться. Богатырём Ильёй Муромцем не подпустил бы его до себя колдун, а перехожему старцу, возможно, и порадуется.       — Борода у меня своя есть, и той-то козлиной покраше будет, — ответил Илья, забирая у него наряд. — Только поверят ли люди в такого здоровяка странника, да и чего им рассказывать, коли попросят, ума не приложу.       — Расскажи про Добрыню Никитича, а то и про Святогора, — ответил Соловей, снова садясь в седло. — Уверен, ты немало про них знаешь.       Накинул Илья сверху белый балахон, и они продолжили путь. Одеяние гусляра хоть и оказалось ему коротко, фигуру сильно не обтянуло, да и меч можно было легко скрыть за широкий подол. Как и подсказал Соловей, обломал Илья один из дубов да сделал себе посох. Впереди их ждал Витичев и пир у окаянного колдуна.