Тихие воды глубоки

      Витичев оказался городком маленьким и бедным. К вечерней заре обезлюдила широкая базарная площадь, лавки закрылись, окрестные улочки опустели, и лишь время от времени попадались подвыпившие забулдыги, вразвалочку расходящиеся по домам, горланя песни.       Сразу по прибытии стал Илья расспрашивать всех встречных, есть ли где в городе постоялый двор, и не сможет ли кто приютить их на ночь глядя. Интересовал Илью и Мокшак — где он живёт да как туда пройти.       Видно, потому, что выглядели они с Соловьём уж больно чудно — огромный старец с увесистым дубовым посохом и полураздетый татарский мальчишка на богатырском коне — отвечал народ неохотно. На все расспросы кто-то опасливо пожимал плечами да пьяно мямлил, а кто-то сразу пускался наутёк, не зная, чего и ждать от странного верзилы и его спутника.       Лишь одинокая пожилая женщина, как видно, пожалев путников, а может и не разглядев сослепу, согласилась пустить их в дом. Старушка выглядела такой сухой и сгорбленной, что Илья невольно задумался, как жила бедняжка совсем одна, и чем кормилась — при такой-то немощи. Вспомнилась ему и родная матушка, отчего на душе сделалось тяжко. Хоть и знал он — недостатка ни в чём родители не испытывали, а всё ж одним без сына трудно, небось, им было, да и неспокойно.       Избёнка, куда их пригласили, оказалась плохонькой, трубы и той не было, а дым от глиняной печи выходил через окна да через крышу. Войдя внутрь и разглядев её ветхое хозяйство, Илья опешил, а сердце его защемило от жалости. Однако, хотя вещей у старушки имелось совсем немного, в горнице было чисто, в углу горела лучина, а в закопчённом чугунке весело бурлили щи.       — Пособить тебе чем, матушка? — не удержался Илья. — Дров наколоть али воды натаскать в бочку?       — Благодарствуйте, батюшка, — она села за старую покосившуюся прялку, — только ты ведь спешишь к Мокшаку, когда тебе воду-то таскать?       — А ты, матушка, как узнала-то, что я к колдуну собрался? — удивился Илья.       Заохала женщина, грустно покачав головой.       — А куда ж тебе, если не к нему? Пир там нынче, а ты, я гляжу, странник-сказочник, — она подслеповато прищурилась. — Только не ходил бы ты туда, батюшка, не будет тебе удачи. За песни твои Мокшак и чёрствой краюхи не даст, а за великий рост и вовсе на порог не пустит.       — А чего это он, матушка? — Илья с Соловьём невольно переглянулись. — Боится, что ли, кого?       Она кивнула, а после сказала, проворно теребя кудель:       — Говорят, лютый враг его — богатырь Илья Муромец.       Бойко крутилось в руках старушки берёзовое веретено, трещала лучина, и вспомнилось Илье, как совсем недавно во всём свете не было у него врагов, да и друзей не имелось. Одинокий и немощный, не смел он мечтать о славе и подвигах. И хотя с той поры многое изменилось, слегка чудно было узнать, что какой-то колдун, о котором Илья даже не слыхивал, избрал его своим главным недругом.       — Так не Илья ведь я, хозяюшка, — слукавил он для чего-то. — Иваном меня звать, но про богатыря того я слышал, да и товарищ мой много чего о нём знает.       Взгляд его упал на Соловья, который не смог сдержать улыбки. Уж что-что, а сочинять дурацкие хвалебные песни он был горазд. Кабы и вздумал Илья вдруг тащить Соловья на пир, памятуя о прошлом, не позволил бы даже рта раскрыть.       — Вместе, стало быть, пойдёте-то, соколики? — старушка подняла на них глаза.       Вот этого Илья уж точно не хотел. Во-всяком другом случае, готовясь к схватке с врагом, понадеялся бы он на свою силу да удаль, но теперь противником его был колдун, а не богатырь. Только тут осознал Илья, что бой предстоял непростой, а исход мог повлиять на и без того нелёгкое путешествие.       Подумал Илья, что коли от коварного чародейства отнимутся в схватке его руки и ноги да онемеет тело, и сделается он таким же точно черепом — что станет тогда с Соловушкой? Как будет Илья искать себе смерти, чтобы хоть и на том свету, а найти его и отбить у поганых чертей?       Не в первый раз вспомнил он про зелья да заговоры, только всё это теперь было без толку.       — Нет, — Илья упрямо тряхнул головой, — один пойду. Да и не в чем ему, без рубахи-то.       — Рубаху возьми в углу, от сынка моего осталась, новёхонькая, — старушка тяжело поднялась и, подойдя, участливо тронула Соловья за плечо. — Уж ты и сам всё знаешь, милок, но Ивана-то не оставляй…       С этим спустилась она в подклеть, оставив гостей одних.       — Чего это с ней? — едва затихли шаги, Илья торопливо стянул с себя балахон и кольчугу.       Бряцание при ходьбе могло выдать в нём воина, да и какой прок в ней супротив колдовства. Щит, шлем и палицу тоже пришлось оставить, а вот заветный меч-кладенец так и остался висеть на широком поясе под хламидой.       Уж хотел Илья идти к терему Мокшака, что со слов прохожих стоял шагах в сорока от сторожевой башни, да Соловей остановил его, ловко метнувшись к двери.       — Хоть и мог бы ты управиться сам, Илья Иванович, — сказал он уверенно, — уж шибко ты горяч, оттого мне и боязно… Странником-то оделся, только всё ещё легко богатыря в тебе распознать. Вон, и хозяйка наша догадалась. Сильный ты слишком да ладный, тут любой бы усомнился. Кабы такой молодец вместо того, чтоб удаль свою показывать, ходил по домам и за гроши сказки сказывал, кто б ему поверил?       — Так это ж ты меня заставил, — отвернулся Илья, — а обратного пути теперь нет.       Полный раздумий и волнений, не хотел он показывать своей тревоги. За самого себя Илья не печалился, однако никак не мог взять в толк, к чему клонит Соловей.       — А вот ежели бы ты, ну, слепым оказался? — хитро улыбнулся тот. — Яснее бы стало, почему такой великан подался вдруг в странники?       — Ишь ты, — хмыкнул Илья, смекнув, — а ты, стало быть, при мне вроде поводыря?       — Ага, — Соловей подмигнул. — Такая-то краса слепому досталась...       Весело глядя, сложил он руки Илье на плечи да стал тихонько перебирать его кудри, точно уговаривая.       — Моим духам никакое колдовство противиться не сможет — выходит, будешь ты там под моей защитой. Хоть так эе пригодятся. За семью я уж отомстил, теперь ещё и богатыря того вызволим…       Из занавешенного бычьим пузырём оконца в горницу едва проникали отблески алой зари, отчего лицо его не казалось более бледным, а большие чёрные глаза блестели, как когда-то прежде. Во взгляде Соловья увидел Илья решимость, и на миг подумалось, что прав он, и идти вдвоём против чародея будет сподручнее.       — Ох и любишь ты себя хвалить, — хмыкнув, уклончиво ответил Илья, — про стыд, видать, и не слышал.       — Так ведь это правда, Илья Иванович, — улыбка Соловья сделалась шире, — кабы был я не столь хорош собой, ты б на меня и не взглянул. Отдал бы князю да в Чернигов вернулся, и если по совести — правильно бы сделал.       «Так, да не так, — подумал Илья, — может, и привлекла меня диковинная красота, да только одной её мне бы точно было мало».       Однако говорить об этом вслух он не стал.       — Ага, — Илья шутя щёлкнул его по лбу. — Погубил душу мою, окаянный, а теперь ещё и хвалится. Хожу за тобой, как привязанный, чего хочешь со мной, то и делаешь…       — А ты знаешь ли, чего я хочу-то? — улыбка исчезла, но лихорадочный блеск глаз остался прежним.       — Знаю, — смутился Илья, отведя взгляд, — однако погодить нам надо маленько. Только для тебя ведь терплю…       Уж как не по себе ему было, а о деле всё ж Илья вспомнил. Коли дал обещание, надобно держать, а на улице меж тем совсем уж стемнело.       — Ну что, поводырь, — кивнул Илья, — на пир нам пора. Хоть и не срамился я отродясь, скоморошничая, да видно нет у меня другого способа добраться до этого злодея.       — Погоди-ка, Илья Иванович, — Соловей быстро вынул из ушей серьги и, завернув в тряпицу, сунул за голенище.       На гвозде у двери висели не только рубаха, но и старая мужицкая шапка. Быстро одевшись, смог Соловей ещё и хорошенько спрятать под неё непомерно длинные волосы.       — Вот теперь я готов идти, — он сильнее натянул шапку.       Снова навалились на Илью сомнения: колдун-то, поди, не лыком шит, своего в Соловье признает, точно как Заряна давеча. Их, нечистых-то, кто разберёт — может, чуют они друг друга, словно звери, и тогда уж несдобровать бестолковому мальчишке. Супротив сильного чародея сейчас Соловью не выстоять.       — А Мокшак-то эе твоих не почувствует? — настороженно спросил Илья. — Всё же оба вы с ним на одну колодку…       Однако Соловей лишь отмахнулся.       — Нет. У баб чутьё-то на нечисть особое, у мужиков оно куда как слабее. Нужно лишь быть осторожнее, да чертей его не тревожить без надобности.

***

      Выйдя на улицу, Соловей уверенно взял Илью под руку, чего тот никак не ожидал. Хоть и не было вокруг ни души, Илья вмиг почувствовал себя глупо и неловко.       — Ты чего схватился-то за меня, шальной? — буркнул он, наскоро отнимая руку. — Народу тут, положим, нет, а ежели кого по дороге встретим?       Он оглядел улицу: тихая и узкая, шла она вдоль покосившихся домишек, таких бедных, что у многих не было даже плетня и хоть захудалого крылечка. В оконце одной из избёнок увидел Илья лохматого, заросшего бородой мужика, неспешно плетущего лапти, в другом домишке — высокую худую бабу за прялкой, у ног которой ползал голый чумазый ребёнок. Где-то качали зыбку, тихонько напевая, кто-то натужно кашлял, и даже бегающие по дороге тощие кудлатые псы выглядели одичалыми. Некстати подумалось Илье, что ничего-то не имелось у этих людей, и вся их жизнь от рождения до смерти была одним лишь выживанием.       — Успокойся, Илья Иванович, я уж знаю, что делаю, — прервал его мысли Соловей. — Думаешь, тут зрячий, а на пиру нет? Коли решили мы, что ты слепой, значит, мне тебя и водить повсюду.       Хоть и были слова Соловья разумными, изображать слепого по пути на пир Илье вовсе не нравилось. Да и не умел он притворяться, не говоря уж о неловкости. Никогда в жизни своей не видел он, чтобы два мужика шли по улице, взявшись за руки, потому и срамиться перед людьми не хотел.       — Да ну тебя, окаянного! — он упрямо мотнул головой. — В городе нас уже многие видели. Сюда, значит, сам я шёл, как положено, а стемнело — так и ослеп? И без того гадко мне за дурацкий вид. Как дойдём до ворот Мокшака, там и хватайся за меня, сколько влезет, упираться не стану.       Соловей спорить с ним не стал. Пожал плечами да отошёл, мол, «как знаешь, я предупредил».       До терема шли они молча, грязными косыми переулками, вглядываясь в сумеречный полумрак. Заметил Соловей белую Сторожевую башню, что как гора возвышалась над плохонькими низкими лачугами.       — Гляди-ка, Илья Иванович, — указал он, — никак, нам туда.       Присмотрелся Илья и увидел впереди, чуть поодаль от башни, высокую остроконечную крышу терема с устроенными по бокам резными гульбищами.       — Похоже на то, — кивнул он, соглашаясь. — А хороши у колдуна-то проклятого хоромы. Что скажешь, Соловей Тугорканович?       — Скажу, что твои, Илья Иванович, ничем не хуже будут, — он лукаво улыбнулся. — Ну, чего, давай руку-то, уж пришли.       — Да рано ещё, — почуяв насмешку, Илья хмуро отвернулся. — Сказал же, дойдём до ворот, вот только тогда.       В огромные дубовые ворота с вырезанными на них жар-птицами стучать им не пришлось. Массивные тяжёлые двери распахнулись перед ними сами, точно приглашая войти.       — Чудно, — усмехнулся Илья, набрасывая длинный широкий капюшон да прикрывая глаза повязкой. — Кто ж это нам ворота-то отпер?       Соловей молча взял его руку и, положив на своё плечо, осторожно повёл Илью через широкий двор. Хоть и не был тот в самом деле слеп, трудно ему дались первые несколько шагов. Мало того, что кругом было темно, ещё и глаза его застилала ткань. Кроме того, шаги Соловья оказались не так широки, как его собственные.       — Как бы нам с тобой не растянуться тут, колдуну на потеху, — с досадой шепнул Илья. — Страсть боюсь оттоптать тебе ноги али споткнуться на ровном месте да ненароком чего-нибудь расколотить.       — Расколотишь ещё, успеется, — тихо ответил ему Соловей, — мне ведь тоже нелегко с непривычки. Ничего, батюшка странник, справимся, нам бы только до трапезной добраться, а там уж усажу тебя на лавку, глядишь, обоим полегче будет.       Сосчитал он ступени высокого, увенчанного деревянными колоннами крыльца, и нарочно тоненько да звонко сказал Илье:       — Десять ступеней у них в крылечке, батюшка Иван, уж ты не расшибись!       — Уж поди не расшибусь, соколик, с твоей-то помощью, — также громко ответил Илья чужим старческим голосом. — А коли за мною не уследишь, крепко выдеру, ежели дух не испущу!       От этого представления оба невольно прыснули со смеху. Однако хоть и забавно было им дурачиться, дело предстояло опасное, а потому, взойдя на крыльцо, Илья вновь нахмурил брови, а его лицо под капюшоном сделалось сосредоточенным и серьёзным.       Двери в сени и горницу отворились перед ними также сами, да уж никто этому не удивился. Решил Илья, что раз пришли они к колдуну, чудес тут, верно, будет достаточно, и что терем этот так же непрост, как сам Мокшак.       — И куда нам теперь? — уже в горнице спросил он у Соловья.       Что творилось вокруг, Илья по-прежнему не видел, однако решил, что при свете поглядеть на чародея сумеет, потому как повязка его была тонка.       — На шум пойдём, музыку-то слышишь, — сказал тот уверенно. — Думаю, там гости и пируют.       Прислушался Илья. Музыка доносилась сперва слабо, но чем дальше они шли, тем сильнее звучали бубны, гудки и сопелки, тем слышнее были зычные голоса певцов. Ведомый жгучим интересом, слегка приподнял Илья капюшон, чтобы хоть так взглянуть на происходящее вокруг. Однако не успел он как следует оглядеться, как новые двери впереди отворились, и за ними показалась освещённая многими свечами не то трапезная, не то сенница — сослепу Илья и не разобрал.

***

      Только войдя внутрь, смог он разглядеть и праздничное убранство, и самого хозяина. Сенница была богато украшена, на заморских дорогих коврах вдоль стен стояли тяжёлые столы, полные всяческих кушаний. Было тут и жаркое из мяса, и разнообразные пироги, запечённые лебеди и студни из говяжьих ног. У каждого из столов с бочонками стояли молодые чашники, которые то и дело подливали в чарки мёда и вина.       Сколь роскошными ни выглядели угощения, на крытых шелками лавочках не увидел изумлённый Илья ни одного гостя. Пусто было за столами, и лишь челядь, музыканты да певчие развлекались на этом странном пиру.       За низким дубовым столом не сидел, а полулежал на мягких сафьяновых подушечках сам хозяин терема. Хоть и был тот Мокшак умыт да затейливо причёсан, всё поглядывал он в медное зеркало, что держали перед ним двое молодых парней, точно сам собой любовался.       Сразу заприметил Илья и непомерную длину его волос, и тяжёлые серьги вроде тех, что снял с себя Соловей. Коли судить по лицу, колдуну можно было дать лет тридцать али тридцать пять, однако волосы его были седыми, а бороды тот и вовсе не носил.       «Видно, не шибко допекают черти хлыща этого, — со злостью подумал Илья, тайком разглядывая его наружность, насколько позволяла повязка. — Вон он, весь румян да упитан, не то что мой заморыш-то малахольный».       Надменно и лукаво глядели на Илью карие лисьи глаза, точно втайне ждал тот его появления, и ничуть не был удивлён.       А вот Илья всё продолжал изумляться. Подражая голосам гостей, то один, то другой чашник «пьяно» выкрикивал, подзывая самого себя, и сам же бежал выполнять приказ.       — Эй, мальчишка, налей-ка мне мёда. Лебедь вкусен, да плавает по воде!       — Долго мне ждать вина-то, тетери?! Эта курица и та воду пьёт!       Ничего не понимал Илья, потому стояли они с Соловьём посреди сенницы да молча ожидали приглашения.       — Сядь за стол, перехожий человек, — наконец-то кивнул Мокшак в знак приветствия, — поешь да попей с нами. Ведь тот, кто мало кушает, желает обидеть хозяина.       Растерялся Илья, не зная, как быть. Вроде биться шёл, да, попав на пир, нашёл его уж больно диковинным. Сам с собой, что ли, пировал колдун? Только вот что за прок ему в таком гулянии?       — Здравствуй, батюшка боярин, — снова изменив голос, для вида поклонился ему Илья. — Только где же…       Чуть было не спросил он про гостей, да Соловей успел незаметно ткнуть его в бок. Вспомнил тут Илья о своей «слепоте» и продолжил, притворно кашлянув:       — Только где же мне сесть-то прикажешь? Укажи вот ему место, батюшка.       Он показал на Соловья, всё это время стоявшего, почтительно склонив голову. Сжимая, как и прежде, его руку, не мог Илья не заметить знакомую дрожь. Тут только понял он, что гостями колдуна могли быть вовсе не люди, а зловредные духи из тех, что надёжно его оберегали.       — Гляжу, притащил ты мне в терем татарина, — произнёс Мокшак, перекинув своё внимание на Соловья. — Хорошо ль поступать так с хозяином? Хоть сам и не русский я, а берендей, отняли псы эти наши земли. Впрочем, и вам от них досталось, так чего же ты, старик, с ним шастаешь?       — Так это ведь ты только и глядишь, батюшка, — тут же нашёлся Илья, — а вот мне оно не дано совсем. Кто слепой с малолетства, с того какой спрос?       Хмыкнул Мокшак, призадумался.       — Слепой-то, вроде, руками видит, — он сощурил и без того узкие глаза, — или не так у вас принято?       Тут увидел Илья, как с широкой тарели прямо в рот колдуна сам собою направился мелко порезанный кусок мяса, затем последовал ещё один, и ещё, а вот из золочёного кубка отпил тот уже сам.       — Я татар этих отродясь за рожи-то не щупал, кто ж их знает, какие они есть? — стараясь не выказать изумления, ответил Илья. — Да и мальчишку своего всегда узнаю по голосу да запаху. Стало быть, и наружность его знать мне ни к чему.       — А ведь очень красивый у тебя поводырь, — произнёс Мокшак каким-то другим голосом. — Тощий, правда, да дело-то наживное…       Не понравилось Илье то, что он услышал. Может, так же глядел тот бесстыжий на жену заколдованного богатыря, прежде чем с собой увести. Крепко сжал Илья кулаки, чтоб сдержаться, да уж чувствовал, что трудное это будет дело.       «Ишь, чего захотел, пёс блудливый! — заклокотала, забурлила внутри него ярость. — Я вот прежде всего зенки тебе выдавлю, а уж после переломаю надвое, потому как не лясы точить приехал!»       Как видно, поняв, что Илья разгорячился не на шутку, Соловей с трудом усадил его на указанную лавку. Могло статься, не ожидал он найти у колдуна таких гостей, и теперь молча прикидывал силы, потому должен был Илья тянуть время да через силу развлекать пакостника хозяина.       — Эй, песенники, — приказал Мокшак, — а ну, спойте-ка нам что-нибудь протяжное, чтоб не громкое да не тихое. А то гости мои приуныли, поди, да сказителя хотят послушать.       После того, как песенники, соскучившись лицом, затянули грустную, унылую мелодию, обратился он к Илье, продолжая ловко ловить ртом летящее в него мясо.       — Окажи нам честь, перехожий старец, расскажи про то, что делается на Руси. Али порадуй историями про подвиги разные да про удалых русских богатырей.       «Рассказал б я тебе одну сказочку, во что да как один колдун окаянный превратил богатыря Тихомира Родовладовича, — зло подумал Илья, — да, видать, ты её знаешь лучше меня».       Илья, конечно же, промолчал, выжидая время. Захотел он промочить горло мёдом перед тем, как начать, да только Соловей ему не позволил.       — На столе ничего не трогай, — шепнул он так строго, что Илья удивился. — Еда эта человеку заказана. Отведаешь — увидишь их всех, только в наш-то мир уже не вернёшься.       Поморщился Илья с отвращением, и Мокшак, похоже, это заметил.       — Что же ты, странник, так ничего и не съел? Кушанья мои не по вкусу? — он напыщенно хмыкнул. — Побалуй себя перед сказкой хоть кулебякой да медком, чай, издалека вы шли, меня искали.       — Благодарствуй, боярин, за угощение, — отказался Илья, — не могу я сегодня ни есть, ни пить. Дал обет Перуну нерушимый, так что уж не взыщи. А вот ежели денег дашь, так возьму, тут для меня нет запретов. Про кого ж рассказать тебе, батюшка? Про Буслая, Добрыню аль Святогора?       После его отказа от кушаний лицо Мокшака словно переменилось. Злее стали лисьи глаза, щека чуть заметно дёрнулась, но глядел он теперь вовсе не на Илью.       — Знать хочу всё об Илье Муромце, — отчеканил он зычным голосом. — Много ли совершил он подвигов, и какой из них принёс ему самую великую славу?       Вот тут Илья призадумался. Про какой же подвиг рассказать? Как разбили они Тугоркана уж и так каждый знал. В Киеве, почитай, все мальчишки игрались в Илью Муромца да двенадцать богатырей. Если вспомнить разбойников с мельницы, тут уж и про Алтырь-камень говорить придётся, а где камень, там и Заряна проклятая, о которой Илья и думать-то не хотел. Многих победил Илья в поединках, многих половцев умертвил да других врагов Русской земли, только нечто о том красиво расскажешь? Вот, де, дрался Илья, дрался, да победу одержал, а назавтра опять в чисто поле поехал. Словно и делать-то ему нечего было, кроме как срамить других богатырей или ждать нападения татар.       — Поля он как-то вспахал на все окрестные сёла, — хмыкнул наконец Илья, — так шибко много радости было у людей.       — И это всё, сказитель? — презрительно спросил Мокшак. — Больше добавить нечего? Сдаётся мне, что военная доблесть того Ильи Муромца — болтовня пустая да пыль в глаза.       — Отчего ж болтовня-то, батюшка, — усмехнулся Илья в ответ. — Сам велел выбрать лучший из подвигов, а у Ильи не лучших-то не было. Вот потому я так долго и думаю, а ответа не нахожу.       Сам не заметил Илья, как перестал он вовсе прикидываться — говорил с колдуном своим голосом и сидел перед ним, вскинув голову да гордо расправив плечи. В Мокшаке тоже произошла перемена: отложил он теперь свою трапезу, высокомерно и кичливо глядел на обоих, будто говоря, мол, умысел ваш раскрыт, а притворщик из тебя, Илья Иванович, и вовсе никудышный.       — Не расскажешь ли мне, как пленил он Соловья-разбойника? — щека Мокшака задёргалась чаще, однако голос остался спокоен.       Щелчком пальцев велел он всей челяди убираться вон. Догадался уж Илья, отчего отпустил он своих людей, но позволил каждому уйти. Понимал, что когда дома ждут голодные семьи, часто нет у бедняков выбора, кому служить. Сам бы Илья, может, и не пошёл бы к такому, как Мошкак — колдуну и душегубу — да уж после князя и Соловья ни от чего не зарекался.       — Вот пусть сам он тебе и расскажет, — сказал Илья, сорвав надоевшую повязку. — Только спешим мы нынче шибко, потому, может, сразу к делу переступим?       Невольно подумал он с насмешкой, что почём зря они с Соловьём так над подложными странниками корпели — считай, сами себя потешили, да кто ж знал наперёд. Одним рывком разорвав на себе гуслярский наряд, Илья потянулся к ножнам, но Соловей снова остановил его, отведя занесённую руку.       — Что такое? — взглянул на него Илья. — Нехорошо тебе?       Тот покачал головой.       — Позволь, Илья Иванович, сперва сказать ему пару слов, — скинув шапку, Соловей быстро вернул серьги на место.       Судя по выражению лица, вовсе не просил он разрешения, потому Илья позволил им говорить.       — Хм, — глядя на копну рассыпавшихся волос, Мокшак, казалось, забавлялся его наружностью. — Не таким я представлял тебя, Соловей-разбойник. Совсем сопляк. Куда твоим эе со мной управиться? Уж и не знаю, где ты таких слабых понабрал — чай, все болота обошёл да кострища?       Видно, теперь пребывал он в весёлом расположении духа, только вот Соловей потешать его явно не собирался.       — Да вроде сами они меня нашли, — бледное лицо сделалось непроницаемым и холодным.       Что он добавил в конце, Илья не разобрал, только вдруг побагровел Мошкак, подскочил со своих подушечек. Глаза его засверкали, а брови сдвинулась так грозно, что на какой-то миг показалось Илье, будто кинется колдун на мальчишку и разорвёт его живьём. Однако Соловей был не робкого десятка, потому начали они яростно браниться по-татарски, да только ни единого слова понять было нельзя.       Насторожился Илья, взволнованно глядя то на одного, то на другого вздорщика. Чуяло сердце неладное, но остановить Соловья означало бы унизить его перед врагом, потому молчал Илья, с тревогой ожидая, чем всё закончится. В любой миг готов он был вступиться за Соловья, однако в пылу ссоры тот, казалось, и забыл о нём вовсе. Мокшак же злобился да бранился так, что стены сенницы дрожали, а крытые шёлком лавки ходили ходуном.       — Да что меж вами такое-то?! — прикрикнул Илья на обоих, когда терпение его лопнуло.       — Твой щенок меня вызвал, вот что! — красный от гнева, бросил ему Мокшак. — Мерзавец! Захотел со мной поединка?! Ну так что ж, будь по-твоему! Раздавлю, размажу, как поганого жука, а уж после и с Муромцем твоим разделаюсь!       Всё поплыло у Ильи перед глазами. Знал он про строгий закон степи — коли вызвал кто кого на поединок, отказаться от него ни один права не имел. Тяжкое клеймо труса навечно ляжет на весь род того, кто уклонится, и даже предкам его на том свету не будет покоя от срама и бесславия.       Однако победить слабого мальчишку — невелика честь для столь могучего колдуна, да к тому же Соловей сам его вызвал. Вот и впал Мокшак в страшную ярость, ведь каким бы ни был исход поединка, соплеменники долго ещё станут над ним потешаться, мол, что же это был за славный бой — топор супротив куска мяса.       «Вот же дурной, да нечто так можно?! — мысли Ильи метались, обгоняя одна другую. — Ведь это я должен убить колдуна, чтобы снять заклятие!»       Кроме того, что борьба предстояла неравная, непременно хотел он вмешаться, да не тут-то было.       Откуда ни возьмись, мелькнул перед глазами Ильи острый кинжал, пущенный кем-то с невиданной силой. Поймав его на лету, резко обернулся Илья и увидел деву поляницу, сжимавшую в руках увесистое железное коромысло.       Давно как-то от Добрыни Никитича слышал он сказ о деревенской девке Алёне, что на Волховском мосту таким вот коромыслом разбила рать мужей новгородских, вышедших биться супротив дружины Василия Буслаева. Подивился тогда Илья, да вскоре и думать о ней забыл. Где-где, а уж в тереме окаянного колдуна никак не чаял он встретить ту самую легендарную девицу.       — Как смел ты, богатырь Муромский, явиться в дом моего мужа?! — грозно воскликнула дева, сверкнув очами. — Коли хочешь ты его смерти, сразись сначала со мной — Алёной Немировной!       Ещё более изумился Илья, не веря своим ушам. Да неужто эта Алёна Немировна и есть похищенная жена Тихомира Родовладовича, о которой он так печалился? Та, которую должен был вызволить Илья из ненавистного плена, та, что была верна любимому мужу и родила ему детей?       Вновь засвербили в голове его неприятные мысли о женском коварстве и порочности. Как живая встала перед ним жена Святогора, и видение это не влекло за собой ничего хорошего.       Хоть и предстоял им смертельный поединок, принялся Илья разглядывать Алёну Немировну, немало дивясь, как же её угораздило славного да честного русского богатыря променять на подлого, бессовестного чародея.       Хороша была собой Алёна Немировна: лицом бела, румяна, брови черней соболя, глаза что лазорев цвет, статна станом, ростом велика, а в русой до пят косе поблескивала нить белого жемчуга.       — Да не стыдно ли тебе, Алёна Немировна, мужем-то своим хлыща этого называть?! — нахмурился Илья, в душе своей проклиная её красоту. — Опоил он тебя, что ли?! Али не помнишь, кто твой настоящий супружник, и как его имя?!       По лицу её понял Илья, что сказанное Алёну Немировну лишь разгневало. Закатав длинные рукава да ловко перехватив своё коромысло за один конец, махнула она им подле себя, да так сильно, что по сеннице словно ветер пронёсся, а тарели, кубки и другая утварь на столах зазвенели.       Выхватил Илья свой меч и резанул воздух так, что от создавшегося вихря те столы и вовсе попадали, опрокинув напитки и кушанья, расставленные для поганой нечисти.       С криком ринулась в бой разозлившаяся Алёна Немировна, нанося такие тяжёлые удары, что отбить их даже Илье оказалось непросто.       Хоть и непобедим был меч-кладенец, тем более против такого оружия, не хотел Илья ранить свою противницу или убить. Всё же, какая ни есть, Тихомиру Родовладовичу приходилась Алёна женой, потому собирался Илья, одержав бескровную победу, вернуть изменницу мужу.       Однако, как ни старался Илья щадить её, места для боя в сеннице было немного. Чтоб не задеть ненароком мечом разошедшуюся Алёну Немировну, приходилось Илье поспешно отбиваться или уворачиваться от коромысла, которое, описывая в воздухе круги, всё шибче теснило его к стене.       — Муж мой — богатырь Тихомир Родовладович, — поняв, чья берёт, насмешливо воскликнула она в пылу схватки, — которого ты, Илья, поклялся извести! Знай же — не бывать этому! Не тронешь его, пока я жива!       И вновь был сбит с толку Илья. Неужто не Мокшака она защищала? Того самого выродка поганого, что бился теперь насмерть с Соловьём. И хоть положение Ильи было затруднительным, бить в полную силу он не стал, а продолжал увёртываться да отражать могучие удары, сыпавшиеся на него со всех сторон.       Вдруг снова мелькнула перед ним тяжёлая русая коса с вплетённой в неё тонкой ниткой жемчуга. Сколь ни видал Илья поляниц, не помнил он ни одной, что украшала бы себя по-женски перед битвой. На полякования ездили они строго в мужском наряде и облачении, так что и спутать их с богатырями было немудрено.       «Видно, неспроста здесь эта цацка, — быстро мелькнуло у Ильи в голове. — А ну как нить эта заговорённая? Или вроде Соловушкиных серёг — нечисть какую приманивает».       Изловчился Илья, улучил момент да мощным ударом резко отсёк половину косы Алёны Немировны вместе с проклятым жемчугом.       Вздрогнула она, побледнела. Отрезанная коса — нестерпимый позор всякой женщины — тяжёлой змеёй упала к её ногам. От жгучего гнева глаза Алёны Немировны налились кровью, однако, уже занеся коромысло для сокрушительного удара, вдруг обернулась она кругом и замерла, словно не узнавая этого места.       — Где я? — растерянно пролепетала Алёна Немировна, опустивши коромысло.       — В тереме колдуна Мокшака, — ответил Илья, наскоро утирая со лба пот. — Околдовал он мужа твоего и тебя, видать, заодно. Но ты не волнуйся, Алёна Немировна, убью подлеца, и Тихомир Родовладович тотчас к тебе вернётся.       Долго смотрела Алена Немировна на обрубок своей косы. Может, и жалела она свои волосы, да, видно, не о том были теперь её мысли.       — Так вот оно что, — сказала она сердито, отшвырнув косу ногой. — Я-то думала жемчуг этот подарок от сестрицы моей Златыгорки. Обманули, выходит, приезжие-то купцы.       — Выходит, обманули, — безотчётно ответил Илья.       Сильно тревожась за Соловья, не знал он, как поступить теперь — бежать на двор, где противники готовились к поединку, или остаться в тереме, беспомощно ожидая, кто кого.       Тут только заметил он, что из-за тяжёлой двери со страхом и любопытством робко поглядывала на него местная челядь. Зла на них Илья всё ещё не держал, поэтому сказал Алёне Немировне, кивком указывая на слуг:       — Ты вот что, Алёна Немировна — собери-ка людей да припрячь их хоть в подвал, что ли. Пусть заткнут себе уши воском да там и сидят, пока всё не стихнет. И сама схоронись — чую, нельзя вам тут. На двор никого не пускай, опасно это очень.       Сказав так, сам Илья поспешил в горницу, чтобы хоть с высокого крыльца видеть всё, что происходило теперь снаружи. Надрывного смертельного свиста он пока не слышал, однако помня, что держаться надобно строго у Соловья за спиной, надеялся, что для поединка встал он именно так: задом к терему и всем, кто в нём находился.