Горшок и Молния

Миха не сразу понял, что произошло — не до того было. Сначала боль, раздирающая тело и разум на части, испуганные лица друзей, нависшие над ним и рассыпающиеся на полупрозрачных клонов, серое мрачное небо над головой. Прилёг он посидеть, что ли? И чего там Князь Андрейка, но не его, а Болконский такого глубокого увидал, а? Горшочек не понимал… но пытался высмотреть. И никак не мог. Что ж за напасть такая, ну. Небо кружило голову, но, увы, не своей неописуемой красотой, что захватывало дых аж. А дых захватывало ого-го как! Только тоже… Не сладко, а солоно. Ещё Андрюха, Яшка напуганные, остальные бледными тенями самих себя бродят и никакого коннекта. Или он один их не слышит?.. Раньше они его воплей о спасении коллектива в упор не слыхали, замечать, наверное, не хотели, теперь оглох, как Бетховен, Миха сам. Потом его переложили — хотелось, чтобы трогали — ни на минуту не оставляли в покое, ё-моё! Только вот приятного мало — наружу пробивается жалостливый стон. Не слышит ни бельмеса — чувствует, как сокращается горло. Больно, сильно. А он даже опротестовать не может, что его как куклу ростовую. Туда-сюда. Это от беспомощности так тошнит или почему?.. Чего-чего, помнится, хотел? Внимания. Ишь, как взъелся на Реника с Княже. Внимания не хватало, тоскливо было чувствовать себя за бортом, отданным на съедение акулам. Что ж, теперь с избытком. Кушай, не обляпайся. Что-то больше не хочется. Ещё один страсть как боялся остаться — ну, так вот, несут его. Да лучше бы там лежать оставили — тут же каждый шаг отдаётся удушливой волной колючей, прожорливой боли. Кажется, его иногда отключает… А он и не замечает, проваливаясь будто в абсаны. Не ощущает, как вылетает и залетает в реальность за новой порцией боли и беспомощности, от которой плакать хочется. Перед глазами, будто в кумаре, плыл затылок Князя. Затылок был зол?.. Не-е-ет. Напряжён? Точняк… зол был Андрюха. Мишка только по движущимся лицам друзей да сменявшемуся пейзажу догадывается, что идут. Ползут, плывут, его качает, как в колыбели. Небо потерял, да?! Ну, так вон оно — хмарь серая, почище, чем в родном болоте Питерском вырисовывается… Только его, верхушки скал да деревья видно. Летают птички, наверное, даже красиво поют. Но не для него. Мышка вон, вся бледная-пребледная, говорит что-то постоянно, улыбается вымученно, рядом шагает, глаз не сводит. Нехорошо получается — он лежит, а Машунька ножками-ножками. Замученная такая, устала поди… Ко всему прочему и тошнить начинает — ну, правильно, кровь же заливает из носа, внутри всё чешется, зудит, словно комары изнутри покусали, гады… А вкус крови непереносим. Не быть ему вампиром. Ну и не хотелось нихрена. Вампиром-вегетарианцем? Томатный сок?.. Не прикольно. Помнится, в Тамтаме ещё, после хорошей драки, так же бодро заливался… Они тогда все еле-еле ноги сделали — со скинами помахались на славу и дёру дали. Не то, чтобы накостыляли сильно — нет, скорее им, да и вписались парни из-за него. Тогда они были все заодно, мушкетёры… Шли потом, Мишка всё останавливался проблеваться от этой крови… Главное, что не один был. А теперь — вроде и рядом, да далеко. Или нет? Не докричаться. Вон помогают… Придерживают… не дают грохнуться со скалы, скатиться озорной колбаской. Лось, вроде, челюсть разжимает — действие это вспыхивает огнём, отзывается болью от головы во всём теле, но хоть не задохнётся. Когда отпускает немного звенящая боль, отступает темнота да дурнота, понимает, что снова дальше несут-трясут. Не собираются бросать одного. А ему непереносимо почти. И мутит, по-прежнему. Голова совсем дурная — не просто оглушённая. Ему так ни после одной попойки худо не было. А так, знаете, будто прожарили крепко, да не до конца… Предварительно сделав из него выпаренную отбивную. И главное, всё-всё тело болит и стонет, дышит на ладан. Нет ни сантиметра неушибленного — будто каток добротно поработал… Но откуда тут каток-то? По камням его размазало, как ещё не переломало? Или он и этого не ощущает. Вроде и стараются парни нести осторожно, а всё равно, бл*, растрясает так, словно он в буханке в кузове по бездорожью катится, лёжа на полу, из глубоко-мазохистских убеждений. И кожа воспалённая постоянно пылает — и нет положения, где она совсем не болит… Пробовал ёрзать — ещё мучительнее натирает одежда. Чуть сознание опять не потерял, чем снова едва не вызвал волну ужаса по рядам их уменьшившейся компашки. Из него теперь походец, как из Князя балерина. В тех местах, где выступал нездоровый пот, пекло особенно сильно, словно паяльником узоры выводило на коже, как по зиме морозец на стекле. Такие крайности… вот только будто Миха и сам стеклянный, треснутый, уроненный. Что-то всё-таки друзья все слишком напуганы. Ну, может… конечно, не наплевать им совсем, что там с ним… или просто человеческий фактор — боятся, что откинется у них на глазах. А, судя по волнам невыносимой боли, — вполне может. Никто из ребят явно не желал в живую увидать, как умирает человек, как помрёт он. Трупы и нести совсем неприятно, должно быть. Они тяжёлые и безвольные. Миха-то ещё хоть как-то барахтается, пусть через силу, пусть через скрип зубов, но ведь живой. Это же бодрость духа в ребятах должно сохранить?.. У него всегда порог невысоким был, а тут вовсе не удивился бы, если это его от мучений и мутит. Вот скоро и того — помрёт от шока. Вот он был, и вот его не стало… Не со скалы же сиганул Андрюхе в урок? Или?.. Да нет, точно… И не камнем… В памяти внезапно воскресает яркая вспышка перед темнотой и болью. И про песню их что-то… Ну, ребятки, не бывает так. Что он, в самом деле, молнию словил? А вариантов больше и не было… Дурак — как есть дурак, ё-моё! То-то журналюги изойдут… Да и плевать на них. Пусть бы и изойдут, если реально молния. Это ж надо было сработать громоотводом! Круто даже про такое прочесть. Только стать самому сумкой для молнии — не очень круто. Но произошедшего назад не воротишь, с ним уже случилась беда. Не так он обессмертиться хотел — не в борьбе со стихией во всяком случае. Это глупо. Чё с ней бороться-то! Вот с системой — другое дело, да… А тут… А чё это до него обрывком ветер донёс?! Парни поют, бл*дь? Серьезно, блин? Не, ну, нашли, конечно, время, Паганини хреновы. Он тут в любой момент преставится, а эти репетируют, как без него выступать будут… Горшочек от возмущения аж чуть челюстью не клацнул, но та такой вспышкой боли неимоверной взорвалась, что он про всё забыл… остался Миха наедине со своей непереносимой болью, от которой глаза из орбит лезли, норовя сбежать. А когда вспомнил, то решил во что бы-то не стало выжить. Князь — ладно, пусть горланит. Но Реник — крупнорогатая скотина!.. Ну и что, что помог? Их, поди, фиг не разберёшь. Хотят они от Горшка избавиться, тогда ясно, что поют… или всё же спасти. Тогда, почему поют — неясно решительно. И как это расценивать?..

***

А потом он снова выпал, причём надолго, наверное… Потому что уже не несут, лежит, закутанный в тёплое и колючее. Кожу дико щиплет. Хочется высвободиться, да не дают, мягко за руки придерживают, чтоб не покалечился ещё сильнее, а всё равно любое лишнее прикосновение — боль. Её так много, она везде, затекает в самые далёкие уголки сознания и топит всё хорошее в болотной вонючей жиже. А ещё пить очень хочется, ну, пожалуйста, дайте кто-нибудь воды. Будьте людьми! Стакан воды умирающему — это же классика, с*ка! А голоса попросить по-прежнему нет. Может и есть, да вся нижняя половина лица — один сплошной комок боли, особо не поговоришь. Даже от случайного сокращения мышц больно до багряных кругов перед глазами. Глазами… взглядов его не понимают. Миха и сам не понимает, что у него с выражениями глаз, лица. Всё выражает нешуточную муку. А ведь его снова вырвало… И опять Лось тут, как тут. Склоняется, тревожно заглядывает в лицо. Прикидывает, каковы шансы?.. Нет бы дать ему спокойно помереть, решил поиздеваться Саня над немощным. Снова челюсть открывал, прочищал — понятно, ё-моё, что помощь оказывал, но… От этого «но» хотелось выть, однако Миша на это был не способен. Приходилось стойко терпеть — выбора не было. Не способен Горшок был и на жалостливый скулёж. От очередного движения Лося что-то хрустнуло и в башке, словно взорвался воздушный шарик… напугав и ослепив. Его перекосило от боли и перепада давления. Кажется, он снова выпал из реальности, пока ему насухо вытирали горящие губы. Он попытался ухватиться за ощущение влаги, но не смог, выскользнул из сознания.

***

Следующее выныривание из своего пузыря в полную боли реальности сопровождается остро ноющей челюстью, боль эта перекрывает всю остальную, разошедшуюся по всему телу, делая ту сносной. Только легче от того не было. Весь какой-то перекошенный, глаза режет, а закроешь — окажешься в вакууме. Страшно, одиноко. Будто нет никого рядом, а он тихо умирает. Как больше всего боялся — один. Пересиливал себя Миха, лупился сквозь взвесь. Пусть он был не нужен… но ребята были очень сильно нужны ему. Верно, говорят, что всё в сравнении познаётся. Несмотря на превратившуюся в агонирующий пульсар челюсть, не может снова не попытаться поймать капельки воды, когда Машулька обтирает лицо. Знобит, пробирает мурашками, а её пальцы, как бабочки, невесомо порхают по коже. Терпимо. Нежно так, заботливо. А в глазах страх. Он с горечью допускает на миг мысль, что нужен им не только, как курочка, несущая золотые яички. Курочек много, а он, вон, совсем-совсем один. И всё-таки стекающих капелек воды чудовищно мало, совершенно не помогают совладать с пустыней внутри. Язык такой высохший, что походит на губку. Впитывает всё, что попало. Но товарищи-музыканты догадались, наконец, напоили. Тоже, как пытка — по ложечке вливать, хочется же сразу глоток сделать хороший, но чашку ему тоже не дают. Вон даже руки придерживали… аккуратно, упрашивали не копошиться. Да и кто? Он едва не задохнулся от подтвердившегося предательства — Андрейка! Чё, жалко ему что ли?! Навалился — кабан, умирающему напиться нормальное, ё-моё, не даёт! Настроение скачет, словно мячик-попрыгун. От отметок «Они все предатели — только смерти моей и ждут!» и «Я им только ради заколачивания бабок и нужен! Терпеть мои загоны просто так — ага, разбежались, бл*дь! Я продаваемый бренд!» до «Им больно и страшно, как и мне, я им нужен!», «Я не могу их снова подвести». Мишка вообще не очень понимает, почему они здесь остановились. Чего ждут? Смерти его, да?.. Чё дальше-то не потащили — к людям и помощи? Неужели растрясать передумали? Раньше им это, понимаешь ли, не мешало. Вон, на ночлег устраиваются. Тоже бы поспать, может, хоть не так всё болеть будет. «Ну или помру во сне…» — приходит вдруг страшная мысль, застилающая собой все остальные, погубившая остатки здравого разума. И заснуть не получатся, страх и боль мешают. Какие-то таблетки ему растолкли да ложечкой споили — только проку с них было, как с козла — горного молока. Только горечь во рту оставили. А вообще рот хоть и пересохшим был и вообще лицо приносило больше всего мучений, но другие физиологические процессы никуда не делись. Потому — перед тем как спать засобирались — его, бл*дь, переодели. Княже с Яшкой и Балу корячились и потели над ним. Ну, точно, как покойничка бл* — в чистое обрядили! Миха бы предпочёл обгаженным лежать, чем снова муку от чужих, пусть и осторожных прикосновений испытывать. Да и одежда, взамен безвременно истлевшей, какой-то наждачной показалась. Только кто бы его спросил, а? Они что-то, конечно, говорили, но слов по-прежнему было не разобрать, как он извилины не напрягал… Некстати, пришла мысль, а не прорезалась ли та у него во лбу, как третий глаз! Ну или как у Гарри Поттера этого, бл*дь! А ведь если выберется отсюда, точно Горшком-который-выжил называть некоторые субъекты станут. Мишка было хмыкнул довольно, отвлекаясь от боли, но та вернула его в реальность за шкирняк, вспышкой в потревоженной щеке, засветившей, как дальний свет фар. Какое тут спать, когда, кажется, что скоро кожа с него ошметьями слезет, челюсть отвалится, как у зажигалки зиппо! А огонёк не зажжётся, а потухнет?.. Горшочек ёрзает — пусть и больно, но не может так лежать… Он же ещё не умер! Невыносимо это, ё-моё! Рука знакомая тянется к нему, унять тревожные мысли, Мишка спугнуто замирает. Обычно от прикосновений больно, но вот Андрюха как-то колдовски наловчился обходить самые болезненные точки да водить подушечками пальцев легонько так, что, вроде, и нет. Если бы спросили Мишку, дав выбор, он бы, ё-моё, не отказался от них, даже, если б и реально болезненно это было. Соскучился он. Крепко. В последнее время тактильный голод был почти ощутим. Горшенёв, конечно, сам виноват был, своей ершистостью отпугивая, но, ё-моё! С каким пылом он отталкивал, с таким же и принимал. Андрюха знает — человек он такой. А ведь Миха никогда и не дёргался, если Князь замахивался на него. Когда рука убралась с его головы, Горшок был почти разочарован. Чё всем спать, что ли? А как же умирающего караулить? Вот когда его ломало — сидели ведь, гады, а тут… Явно же ко сну готовились! Ну, а чё, не ширнётся ж он щас… Он и оправиться сам не может — какое там. Тоскливо очень стало… но долго это не продлилось. Потом Княже вон рядышком с ним устроился, но видно было, что тоже не спит, смотрит пристально, не отходит. И Михе сделалось чуточку лучше — рядом. Андрюха его нигде не касался, а простое человеческое тепло всё равно шло, отогревая. Не жгло, а приятно теплилось и Мишка тянулся всем существом. Князь в отличие от других — даже не пытается делать вид, что спит. Говорит что-то. Сказочник его. Неожиданно маятник качнулся в нужную сторону, снова теплота затопила исстрадавшуюся душу. Да, его даже слышно, пусть плохо, как через помехи, но есть контакт. И, слушая его размеренный голос, немного успокаивается буря у Мишки внутри. Ведь не так страшно, когда Андрюха рядом, да и другие тоже. Яшка, вон, смотрит с пола, улыбается слабо. Шурик подмигивает, Лось вообще пальцы в глотку пихал, чтоб помочь. Поручик кулаком грозит. Машунька ласково глядит. Может, он и не один? С мыслью этой Горшочек и засыпает.

***

А наутро все снова спешно подрываются и снова тащат-несут, выбиваясь из сил — он так-то в завязке всегда набирает немного, но ощутимо, чтобы его вот так передвигать. Из нескладных кусочков расслышанных разговоров понимает, что да, прав был — молнией его шибануло. А несут они его вниз — там должен сесть вертолёт. Миху уже ничего не удивляет, сил никаких, он как бревно лежит, сучками-ручками, ножками не дрыгает, чтоб не мешать. Облегчение обрушивается на него. Во-первых, ночь пережил — уже победа, во-вторых, не смерти его, конечно же, ждали, а когда уляжется буря и вертушка сможет к ним пробиться, ё-моё! Ребята ему и слова в упрёк не сказали, а он такого понавыдумывал! Миха даже порозовел — музыканты перепугались, что его давлением приложило, но Горшок причину знал. Потому сейчас тряска далась чуть легче. Не в физическом плане. Напротив, боль не стихла, а приобрела другой характер. Не острый, а ноющий, окольцовывающий всё тело. Челюсть опухла совсем, будто Миха поцеловался с роем пчёл. Его даже напоить утром не смогли. Однако теперь он понимал, что, куда и зачем. И всё равно отдельный кошмар — переход через реку. По бокам от него напряженные лица друзей, решавших, как справиться с возникшим на пути к спасению препятствием. Над ним — издевательски ясное небо с приветливым солнышком. Под ним, невидимый, шумит бурный ледяной поток. Ощущение, что его над пропастью переносят, не меньше. Может, будь у него возможность вниз заглянуть — было бы легче. Но нет… Не было бы — понимает Миха и всё равно внутренне обмирает, готовый уже прощаться с жизнью, в то же время уверовав в друзей. А он вообще, человек-загадка.

***

И всё же справились! Его даже брызгами не намочило. Шум горной реки остался позади. Лица «носильщиков» чуть разгладились, никто не покалечился, они преодолели препятствие. Краем глаза Миха заметил, как товарищи дали друг другу «пять». Андрей метнул на него облегчённо счастливый взгляд и сказал что-то успокаивающее, кивая в небо. Ага, прилетит вдруг волшебник в голубом вертолёте и покажет кино. Мишку это повеселило. Ждали они недолго. Вертушку он не увидел — услышал. Села на полянке, куда его в кулёчке и притащили. Он думал, что станет легче от осознания, что его сейчас заберут и помогут, как следует… Казалось — радоваться надо бы — вот он, вертолёт, вот его аккуратно, но быстро туда запихивают под взглядами друзей. Княже успевает только легонько ладонь ему пожать, а Мишка даже не находит сил на ответное движение, только запоминает и смотрит побитым псом. Стоит ему только расстаться с друзьями, как чувство одиночества наваливается с такой силой, что из глаз снова текут слёзы. Странно, что вообще есть чему течь. Вертолёт отрывается от земли и взмывает вверх, начиная свой путь. Один из медиков, замечая его слёзы, явно решает, что они вызваны болью, добавляет обезболивающее в капельницу, чтоб облегчить бедолаге страдания, а Мишке не легче. Мычит, делая только хуже, елозит под покрывалом беспокойно, его просят быть потише. О, да — его прямо там, скрючившись в оглушающем своим рёвом вертолёте, и обезболили, наконец. Боль, которая за эти сутки измотала, но не убила, не исчезла полностью, но стала терпимой. От этого стало легче дышать, но… Не объяснишь же, что теперь ему очень хочется обратно туда, на землю.

***

В больнице шумно, страшно, одиноко. Врачи профессионально-вежливы. И от этого ему так холодно, что он сейчас бы не стал выпутываться из того одеяла, зарылся бы с головой, спрятался. Да и без одеяла тоже… Лишь бы рядом кто-то был, кому не всё равно. Мишка с трудом, но воспринимает информацию, доносимую врачами — жить будет. Самое страшное позади, друзья его не бросили, помогли. Оказывается, что не такой уж он и счастливчик — выживают при ударе молнии девять из десяти человек. Но вот последствия могут быть настолько грозными, что тут невольно задумаешься о значении слова «повезло». Не назло ли ему? Остаться инвалидом — один из его похороненных где-то глубоко внутри страхов. К счастью, у него пока, кроме сломанной челюсти да порванных барабанных перепонок, всё, вроде, нормально. Челюсть, и ту сломало из-за удара, с каким его молния шандарахнула о земь. Вот, переломался всё-таки, но не весь, а тока морда лица. Ожоги поверхностные — кожа пошелушится да может даже и не облезет. Шрамы — останутся, но с ними даже круче… С этой сеточкой разорванных капилляров не надо гримироваться, ха! Однако, по словам медиков, накрыть может и позже. Эта мысль заставляет его содрогнуться. А тем временем его отвозят в процедурную, или операционную, шут поймёт. Объясняют, что на челюсть нужно будет установить специальную конструкцию — и ближайшие три, минимум, месяца он будет не только почти лишен слуха (как деду старому кричать придётся, бл*дь!), но ещё и без возможности худо-бедно озвучить свои мысли. Называется, почувствуй себя глухонемым, ё-моё! Три месяца — никаких тебе концертов да он же сдохнет от тоски и скуки смертной! «Прекрасно, — уныло думает, — вот прям совсем то, что было нужно». С такими отнюдь не веселыми мыслями Мишка и погрузился в искусственный сон. Уколов ему навтыкали — будь здоров. Реально — будь здоров, Горшок!

***

Кажется, просыпаться в непонимании и оглушении уже входит у него в дурную привычку, от которой следует быстрее избавляться. Ему не нравится. Постепенно выныривая из серого тумана забытья, стараясь ощупать языком непонятную пластинку во рту, Миха вдруг встретился глазами с Андреем. И резко вспомнил — поход, горы, молния, чудовищный переход, хижина, вертолёт… всё это ещё очень живо в памяти. Князев выглядел так, будто ему всё ещё нужен хороший отдых, пару суток поспать точно надо. Или даже больше. Осунулся он, подсох, щетина неаккуратная. Голубые глаза ярко выделялись на фоне бледной рожи, в обрамлении смачных синяков, в которых можно спрятаться. Будто квасил тот неделю, не просыхая. Но нет… Андрюха к нему наклонён близко-близко, выхлоп Мишка бы почуял — нос намётан. — Вот скажи мне, — хрипло выдохнул тот ему в лицо, растормошив ресницы, видимо, достаточно громко, чтоб его лопнутые перепонки уловили. Чуть поёжившись от боли Миха внимал, не решаясь «не». — Как? Ну как именно в тебя молния прилетает, а? Князев будто бы на полном серьёзе ответа ждёт, но Горшок ответить-то и не сумеет — мало того, что челюсть всё ещё болит, так тут и непривычная хренотень во рту мешается — всё как обещали доктора, изъясняться не может. Он только глазами хлопает, хмурится. Не то зло, не то обиженно. Не дождавшись, Андрюха резко, с нехорошим присвистом выдыхает: — Почему, бл*дь, отстал-то? Какие нахрен цветочки-камушки рассматривал? Хозяйку медной горы встретить хотел? — его голос аж звенит от обиды и… страха? — Сам же всегда твердил, что расцепляться нам нельзя, — он замолчал, тупо глядя на свои подрагивающие ладони, сложенные на коленях, а потом выдал: — Молчишь теперь… Не твой стиль, Мих! И вот уже Мишке до невозможности обидно становится — и так всё болит, а Княже почти кричит на него. Аж перепонки шевелятся, ё-моё, но зато всё — каждое слово, приглушённо, но долетает, да, бл*дь! Не призывал же он эту чёртову молнию! Не хотел он, чтоб она в него попала! Не мыслил в тот момент, как бы так сдохнуть поэпичнее. Андрей взгляд его красноречивый читает, видимо, — не зря ж всегда умели без слов общаться, потому затыкается резко. За руку вот осторожно берёт — и Горшенёву внезапно спокойно делается. Князь тёплый-тёплый, знакомый, родной. Он не желает зла — он тоже напуган его, Михиным, состоянием. — Мишк, — устало и тихо произносит его Андрюха, так что Миха того скорее не слышит, а по губам читает, — словами надо проблемы решать, а не сидеть в углу, надувшись как мышь на крупу. Иначе — ничё не решится само собой… Или вот так… — Замолчал понуро, глядя на него странно влажными глазами. — Напугал ты нас, — через минуту продолжает. И Миша с ужасом и беспомощностью, какая обычно только у детей бывает, понимает, что да — не показалось, это его всегда стойкий друг плачет, зло стирая слёзы с лица. — Меня очень напугал. Но ты в порядке будешь, — словно себя убеждая, повторил, второй рукой поглаживая его легонько по голове. — А поговорить мы оставим на потом, когда сможешь. Ты спи сейчас, что ли… — убрал руки, нежно так прошептав: — Сон, говорят, лечит, а я тут покараулю. Миха вздыхает выразительно, посапывает, Князь считывает и жмёт плечом. И Горшенёв опять-таки послушно соскальзывает в почти спокойный сон. Имеет на него Княже такое умиротворяющее влияние. Тем более — обещал же рядом быть. Значит, с такой стражей можно и не бояться костлявой, возвратившейся за забытым панком.

***

В следующий раз просыпается, когда в палате, кроме Князева, ещё и Гордеев нарисовался. Взбешённый, с перекосо*бленным напрочь *балом. Спорят они с Андро, ругаются громким ш-шипастым шёпотом. Могли бы и не шёпотом — всё равно до него слова все туго доходят. Но вообще Мишка представляет примерно о чём там речь может вестись… И так муторно на душе становится. Жаль, проблеваться самостоятельно он всё ещё не может. Приходится гасить в себе такое желание. — Тур надо продолжить, Князь! — повышает голос почти до крика их директор. — Это бизнес. А Горшок пусть долечивается, ты споёшь прекрасно, делал же так уже. — А не пошёл бы ты нахер, а Гордейка? — Княже тоже не выдерживает, теперь и его Мишка худо-бедно, но слышит. Андрей опасно щурится, будто присматривается, как Саньку лучше в табло прописать. — Бизнес… Наш друг, наш Мишка чуть не умер, ты серьёзно думаешь, что мы скажем, такие, «о, ну, теперь-то всё хорошо, погнали дальше»? Да никто из нас отсюда без Мишки не уедет! — Ну, тогда готовьтесь искать нового директора. — Гордеев уходит, хлопая дверью. Мишка затравленно думает, о поломанном графике, о людях, что его так и не дождались… Часть его хочет вторить Саньку — иди хоть ты, Княже, народ порадуй, но… Застревает эта мысль костью в горле, хорошо, что говорить он не может, а то жалел бы уже, корил себя за бескостный язык. Дикий, почти животный ужас охватывает его при мысли, что вот они послушаются и оставят его тут одного валандаться. А потом поймут, что справляются и без него и всё. Суши, Мишка, сухари! — Скатертью дорожка, — мрачно бурчит Андро, возвращаясь к своему стулу у кровати. Он его не слышит, но читает действие без ошибки. Миша поспешно прикрывает глаза — во-первых, не хочет, чтоб Андрюха смущался, или ещё чего, прояснять начал, оправдываться… У них потом будет время обговорить всё. А во-вторых, уж больно резко защипало в глазах. Не один! Не бросили и не бросят его… Может быть, он и не был один? Мысль настолько оказывается светлой, что губы чуть-чуть трогает улыбка, несмотря на яркую боль. Пожалуй, поход в горы всё же удался… А дальше, он уверен, они смогут найти свой общий путь. Без балласта в лице Гордейки. И он притирается болящей щекой к оказавшейся приятно холодной ладони Князя, который её зачем-то положил рядышком на подушку, но дотронуться не решился.