Timshel

День: 1015. Время: 24 По спине под мантией градом струится пот. Гермиона тяжело дышит, крепко прижимая руки к открытой ране на груди Тео. — Держись, осталось еще немного, — едва слышно шепчет она. Лицо Нотта перепачкано в саже, правая скула разбита, и глаз уже начал заплывать. Он скребет перепачканными в крови руками, загребая лишь грязь и каменную крошку, в бессмысленных попытках отыскать свою волшебную палочку. — Все закончилось, — Гермиона бросает взгляд на бездыханное тело Нотта-старшего, лежащего в паре метров от них, и повторяет, — закончилось. Вокруг звучат звуки битвы. Из окон высокого здания вырываются столбы огня: кто-то использовал Адское пламя, и теперь из дома врассыпную выбегают члены сопротивления вперемешку с Пожирателями. В отсветах полыхающего пожара Гермиона замечает искаженное яростью лицо Пэнси, отбивающейся от агрессивной атаки волшебника в маске. Паркинсон уворачивается от пущенного в нее багрового луча и пускает Аваду такой мощи, что зеленый луч, угодив в грудь ее противника, освещает все тело изнутри зловещим сиянием. — Паркинсон! — что есть мочи кричит Гермиона, выпуская в черное небо столп красных искр. Пэнси оборачивается, судорожно шаря глазами, и находит Гермиону, склонившуюся над распластанным на земле Тео. Она не мешкает и бросается к ним, на бегу выставляя вокруг себя щитовые чары. — Что с ним? — хрипит Пэнси, падая на колени рядом с другом. — Дай мне портключ, — торопливо просит Гермиона. — Я выронила свой на той стороне дома. Пэнси выуживает из кармана мантии маленький мешочек, в котором у каждого из членов Ордена хранился порт-ключ, и протягивает Грейнджер. Трясущимися руками Гермиона вытряхивает большую монету на грудь Тео, поспешно опуская его руку сверху, и хватает Паркинсон за плечо, увлекая ее в сторону, чтобы аппарация не затянула их за собой. С хлопком, едва различимым в реве бушующего пожара и криках, Тео исчезает, и на земле, где он лежал мигом ранее, остается большое кровавое пятно. — Он убил своего отца, — хрипит Гермиона. Желчь подкатывает к горлу, грозя прорваться наружу, но Гермиона не позволяет слабости взять над собой верх. Краем глаза она замечает сноп красных искр — сигнал Ордена, означающий, что кому-то нужна подмога. — Ты видела Клири? — Пэнси отрицательной качает головой. — Блядство! Ладно, идем вместе, надо зачистить территорию. Они бегом направляются в сторону, где кому-то требуется подмога, стараясь держаться подальше от объятого Адским пламенем дома, который грозит вот-вот рухнуть. Завернув за угол Гермиона видит, как четыре высоких фигуры в капюшонах окружили кото-то, сокрытого их спинами, и беспрестанно швыряют проклятия. По мерцающему в воздухе щиту бегут трещины, а из-за такой массированной атаки его практически невозможно обновить. Гермиона поднимает руку, чувствуя, как палочка в ней начинает дрожать от осознания того, что она сейчас собирается сделать, и кричит: — Путрида вивус! Ослепительно-желтый луч вырывается из ее палочки и несется в ничего не подозревающих врагов, в последний момент разделяясь на четыре. Заклинание ударяет в спины фигур в капюшонах, и барабанные перепонки Гермионы грозят лопнуть от оглушительного унисона голосов, сливающихся в один протяжный вой боли. Если Гермионе суждено будет пережить войну, она никогда не перестанет слышать этот дикий, полный мучительной боли крик умирающих от ее заклятия. Воздух наполняет невыносимый запах гниения, забивающий ноздри, въедающийся под самую кожу. Пожиратели корчатся на земле, сочась мерзкой жижой, плоть с их костей оплывает, оголяя истлевающий костный каркас под ней. Пэнси наклоняется, и ее рвет прямо на собственные ботинки. Клири и Финниган — именно их так яростно атаковали Псы — горбятся, пряча лица в сгиб локтей, в тщетных попытках не вдыхать ужасную вонь. Симус не справляется с позывами, а вот аврор оказывается крепче. Гермиона отмечает это все будто со стороны, кажется, словно ее сознание вырвалось из тела в попытках спастись от ужасов сегодняшней ночи, часть из которых сотворила она сама. День: 1016. Время: 8 — Все свободны. Грейнджер останься, — Грюм захлопывает папку с отчетами, и в комнате слышится стук отодвигаемых стульев. Грозный Глаз ждет, пока все не покинут кабинет, и взмахом руки накладывает на дверь заглушающие чары. Гермиона сидит на своем месте, ее спина прямая, взгляд направлен в стену над левым ухом старого волшебника. — Что это было за проклятие? — спрашивает Аластор, его глаза — обычный и волшебный — внимательно изучают лицо девушки. — Проклятие мгновенного разложения, — кратко отвечает Грейнджер. Грюм прищуривается. — И кто его создал? Гермиона переводит взгляд, глядя на своего полководца с вызовом. — Я. В кабинете повисает тишина. Она знала, что этот разговор неизбежен. Как и знала, что за этим последует. — Жду от тебя отчет по разработке, тестированию и деталям магической формулы. — И, чуть помедлив, он говорит слова, от которых Гермиона проведет пол часа в уборной убежища, мучаясь от жестоких судорог. — Хорошая работа, Грейнджер. Впервые в жизни она, самая прилежная и старательная ученица Хогвартса, испытывает к себе невыносимое презрение получив слова похвалы за свое ужасное достижение. День: 1029. Время: 17 Гермиона провожает взглядом Гарри, который прошмыгнул мимо из кухни, стараясь выглядеть как можно незаметней, и юркнул к лестнице наверх. С ним определенно что-то не так. Уже пару недель Поттер старается всячески ее избегать, и если поначалу, занятая миссиями Ордена и дополнительной работой с ОИРЗ — Отделом по исследованию и разработке заклинаний — которой ее нагрузил Грюм, девушка не замечала изменений в поведении друга, списывая его замкнутость и нелюдимость на усталость или стресс, то сейчас она окончательно убедилась в своих подозрениях. Что-то было определенно не так. День: 1034. Время: 2 Она распахивает глаза, судорожно хватая ртом воздух. Сердце в груди бьется как бешеное, а шум крови в ушах звучит так оглушительно, что заглушает ее хриплое дыхание и жалобный скулеж, который вырывается из искусанных до крови губ. Гермиона протягивает дрожащую руку и включает стоящую на прикроватной тумбе старую лампу. Мягкий свет загорается, отпугивая тьму, заставляя ту отползти в дальние углы, подальше от трясущейся, подобно осиновому листку, девушки, и освещает старую фотографию в треснутой рамке. Красивая женщина с густыми каштановыми волосами улыбается, с любовью глядя на стоящего рядом мужчину, который безудержно смеется, закинув голову назад, и крепко обнимает за плечи совсем еще юную Гермиону. Карточка была обычной, магловской, и хоть фигуры на ней не двигались, она каким-то невероятным образом передавала запечатленный на ней момент и те любовь и счастье, что испытывали изображенные на ней люди. Гермиона проводит кончиками пальцев по лицам родителей и до скрежета стискивает зубы, чувствуя нещадное покалывание в носу. Но она проигрывает этот бой, и крупные слезы скатываются по ее щекам, падая на растянутую футболку и расплываясь по ткани большими мокрыми пятнами. Ей снилось что-то ужасное. По-настоящему ужасное. Она слышала крики и плач, и голоса, которые звучали во сне, были очень похожи на голоса ее родителей. Гермиона металась во тьме, в тщетных попытках отыскать их, помочь, спасти от тех, кто заставляет их так страдать, но она никак не могла найти дорогу, билась, как пойманная в силки птица, и ее сердце разрывало на части от осознания, что она не успеет, ей не удастся их спасти, и они погибнут. Из-за нее. Из-за ее беспомощности, никчемности, неспособности защитить и вырвать их из цепких лап врага. Гермиона громко шмыгает и с силой трет лицо руками, утирая слезы, стараясь стянуть с себя липкую паутину ночного кошмара. Это всего лишь сон. Всего лишь кошмар. Они в безопасности. Орден их защитит. День: 1037. Время: 23 — Грейнджер, тебе известно что-то про убежища Ордена, на которые были совершены налеты в последнее время? — Драко задумчиво разглядывает напиток в своем бокале. Гермиона удивленно приподнимает брови. Сегодня Малфой на редкость немногословен, и Гермионе не раз казалось, будто его мысли где-то очень далеко. Поэтому его неожиданный вопрос вызывает у нее растерянность. — Нет. Я не слышала о нападениях. Когда это произошло? Малфой неопределенно пожимает плечами. — У меня нет точной информации. Несколько недель назад. Девушка отрицательно качает головой. В последнее время она очень загружена: участие в операциях, работа с ОИРЗ, встречи с Малфоем и вылазки в Саут-Йоркшир не оставляют толком возможности для сна, но находясь постоянно в обществе авроров и бойцов Ордена можно собрать разные слухи. Однако ни разу за последнее время она не слышала о нападениях на какие-либо из их убежищ. — Не слышала ничего об этом. А почему ты спрашиваешь? — неясное чувство тревоги зарождается у нее в груди. Драко переводит на нее задумчивый взгляд. — Темный Лорд в последнее время пребывает в непривычно хорошем расположении духа. И хоть он не озвучивал своему Ближнему кругу причину его радости, но по кое-каким крупицам информации я понял, что она связана именно с недавними нападениями на ваши убежища. Есть мысли, что это может быть? С учетом того, что Поттер все еще дышит и здравствует. Гермиона не сдерживается и фыркает. — Понятия не имею, — честно отвечает она. — Да и с Гарри тоже что-то неладное. Он в последнее время бегает от меня, как от учебника по истории магии. Видимо, надо все-таки его догнать и отвесить подзатыльник. Малфой усмехается, немного с отвращением. — Звучит, как омерзительные брачные игры. — Брачные игры у него с твоей подружкой, и это правда омерзительно. Он, конечно, мой друг, но иногда от их поцелуйчиков начинает подташнивать. День: 1039. Время: 15. — По всей видимости, сегодня удалось сцапать крупную рыбу, раз Грозный Глаз позволил нам устроить кутеж, — говорит Роджер Дэвис, падая на скамью рядом с Гермионой. Она неопределенно пожимает плечами, обводя взглядом помещение. Кухня на площади Гриммо заполнена бойцами сопротивления. Сегодня здесь присутствуют как официальные члены Ордена, так и их младшие товарищи. Подвальное помещение заполнено гулом голосов и звоном бокалов: парой часов ранее отряд, в котором была и Гермиона, действительно вернулся с на редкость успешной операции, во время которой им удалось не только уничтожить одну из крупных лабораторий Волдеморта и вынести ценные ингредиенты, но и захватить Рабастана Лестрейнджа. Конечно, это все было благодаря Драко, ведь именно от него Ордену удалось узнать точные координаты лаборатории и расположение сигнальных чар, но плененного Рабастана из здания выволокла именно она. И, хоть Гермиона этим откровенно гордилась, обсуждать это с Роджером, или кем-либо еще, не принимавшим участие в сегодняшней операции, она не имела права. Война не давалась девушке легко, но с самого первого дня она вызывалась на все миссии, не всегда получая одобрения руководства. Однако с каждым боем, в котором она участвовала, Грейнджер повышала свое мастерство, со временем став превосходным бойцом и стратегом. А после того, как Грюм официально допустил ее к работе в ОИРЗ, новость о чем, конечно же, вмиг разлетелась по Ордену, Гермиону без колебаний включали в группы, состав которых изначально уже был укомплектован, стоило ей лишь выразить свое желание к ним присоединиться. Нет, Гермиона не получала удовольствия от убийств и использования проклятий, часть из которых были ее личной разработкой. Но, сгибаясь под тяжестью груза своих грехов, она вызывалась для участия в большинстве операций, будто надеясь, что тем самым сможет ускорить окончание войны. — Так ли это важно, если у нас есть возможность выпить огневиски, не прячась по углам от всевидящего Ока Грюма? — вклинился в разговор Ли Джордан, сидящий по другую сторону от Дэвиса. Роджер хохочет. — И то правда, брат, — они салютуют друг другу бокалами и тут же переключаются на обсуждение новых разработок близнецов Уизли. Гермиона находит взглядом Гарри, сидевшего вместе Пэнси на самом дальнем от нее углу стола, и прищуривается. Друг сидит вполоборота, будто специально повернувшись к ней спиной, чтобы избежать случайной встречи взглядом, и по всем его движениям и ужимкам Гермиона с уверенностью может сказать, что он что-то скрывает. За годы учебы в Хогвартсе Поттер стал для нее открытой книгой, как бы ни старался прятать свои мысли и переживания, и его поведение сейчас заставляет Гермиону волноваться. — Почему Поттер ныкается от тебя по всем углам, Грейнджер? — томно тянет Блейз, подходя к ней и потягивая огневиски из своего бокала. — Ты что, вываливаешь на него магические формулы, созданием которых сейчас занимаешься, а его скудный мозг не в состоянии с ними справиться? Девушка фыркает. — Понятия не имею, но скоро выясню, — она косится на Забини, глаза мулата хитро поблескивают в свете газовых фонарей. — Его игра в салочки выглядит весьма жалко. Пухлые губы Блейза растягиваются в коварной улыбке. — Жду не дождусь, когда ты припрешь его к стенке, Золотая Девочка, — он шутливо подталкивает ее локтем, присаживаясь рядом, как внезапно ухмылка сползает с его лица, а взгляд, направленный куда-то мимо ее лица, становится настороженным. Гермиона удивленно оборачивается, пытаясь понять, чем вызвана такая резкая перемена в настроении мулата. И тут же нашаривает глазами причину. В углу у большого очага стоит Тео. Его выписали из лазарета не так давно, и сегодня он впервые со дня сражения, в котором убил своего отца, прибыл в Штаб на совещание. Нотт стоял, напряженно выпрямившись, а рядом с ним был не кто иной, как Рон. Гермиона не могла вспомнить, когда в последний раз встречалась с Роном в такой обстановке. Изредка они мельком виделись у дверей кабинета Грюма или Кингсли, обмениваясь лишь короткими кивками, но так и не заговаривая друг с другом. И Гермиона давно смирилась с этим. Сливающиеся воедино голоса наполнявших кухню волшебников не давали расслышать, о чем шел разговор у очага, но в какой-то момент Рон протянул руку, и Тео принял у него бокал с огневиски. Они молча чокнулись бокалами, и Уизли, кратко кивнув, отошел в сторону, затерявшись среди снующих туда-сюда авроров. — Неужели для того, чтобы у рыжего мозги встали на место, Тео нужно было прикончить своего папашу? Ахуеть, — ядовито комментирует Блейз, одним махом осушая свой бокал. Гермиона морщится. — Как он, кстати? — А как еще может чувствовать себя сын, собственноручно убивший своего отца? — Забини отрывает взгляд от друга и встречается глазами с Гермионой. — Хуево, конечно. Нотт-старший был конченым уебком, но он все равно был отцом Тео. Забрать любую жизнь — ужасно, тебе ли не знать, Грейнджер, — он делает многозначительную паузу, и Гермиона ежится. Она понимает, на что намекает Блейз, стены в их доме тонкие, а из-за ограничений на использование магии в убежищах, заглушку на спальню не поставить. — Но еще хуже — забрать жизнь родного человека. Даже если этот человек недостоин того, чтобы жить. День: 1046. Время: 18. Гермиона кратко стучит в дверь и входит, тут же замирая на пороге. Кингсли сидит за своим столом, справа за его плечом стоит Грюм, с трудом опираясь на свою палку. Люпин, непривычно мрачный и подавленный, расположился в кресле у двери, сверля взглядом дырку в застланном старинным ковром полу. — Проходи, Гермиона, — приглашает Кингсли, кивая ей на, по всей видимости, заранее приготовленный стул. Она осторожно затворяет за собой дверь и, чуть помедлив, идет к предложенному месту. Неприятная тревога скручивается в желудке тугим узлом, заставляя ладони вспотеть, но она делает глубокий вдох, сосредотачиваясь на мастерской в своем сознании. На многочисленных полках царит идеальный порядок, а ларцы надежно замурованы. Грейнджер садится на стул, изображая на лице вежливое ожидание. — Гермиона, мы бы хотели обсудить с тобой кое-то важное, — начинает Кингсли, отодвигая в сторону толстую папку, которая лежала перед ним на столе. — Некоторое время назад расположение нескольких убежищ Ордена было раскрыто. Кем — нам неизвестно. Пожиратели смерти совершили налеты, беспрецедентные по своей жестокости. Большую часть людей, находившихся в убежищах, они казнили на месте, но некоторые пропали, и мы полагаем, что их взяли в плен. Девушка внимательно слушает, пытаясь понять, что требуется от нее. Кингсли умолкает, и на какое-то время в кабинете повисает тишина, пока до Гермионы наконец не доходит, что они вынуждают ее задать вопрос. — Вы хотите собрать спасательную группу? — она бы рассмеялась от наивности подобного предположения, если бы это не заставляло ее чувствовать себя так тошно. Грюм крякает. — Суть не в этом. В тех убежищах по большей части находились маглы. Гермиона растерянно моргает. Что он подразумевает под этими словами? — Маглы? — переспрашивает она. — Да. — лицо Грозного Глаза непроницаемо. — Близкие некоторых членов Ордена. Дурное предчувствие накатывает на девушку, и она слегка подается вперед, словно готовясь к прыжку. — И…? — многозначительно спрашивает она, чувствуя, как во рту пересыхает. — Гермиона, — мягко зовет Люпин. Его голос звучит глухо и подавленно. — В одном из этих убежищ жили твои родители. Слова Римуса прозвучали, подобно раскату грома, парализовав Гермиону. Кровь отхлынула от ее лица, в ушах загудело. Она стиснула руки на сиденьях стула, с трудом осознавая, сидит она еще или сползает на пол. — Что? — едва шевеля побелевшими губами прошептала она, чувствуя как сердце заходится в бешеном темпе, тяжело ударяя по ребрам. — Мне очень жаль, Гермиона, — Люпин встал со своего места и подошел к ней, опускаясь перед ней не колени, так, чтобы их глаза были на одном уровне. Он кладет свои большие ладони на ее руки, мягко их сжимая, но она не ощущает его прикосновения. Слова даются ей с трудом. — Они мертвы? — Тела твоих родителей не были обнаружены среди найденных останков, — безэмоционально, словно зачитывает рапорт, отвечает Кингсли, и Люпин, открывший было рот, хмурится, чуть оборачиваясь к Брустверу. — Что… — голос подводит ее, и Гермиона откашливается. — Что это значит? — Это значит, — начинает Грюм, будто тщательно подбирая слова, — что скорее всего Пожиратели смерти забрали их с собой. Гул в ушах все нарастает. Девушка трясет головой, всеми силами пытаясь сосредоточиться на словах Грюма, но перед глазами расплывается, и голоса звучат приглушенно, словно из-под толщи воды. Она чувствует, что теряет контроль, самообладание ее подводит, внутренности сжимаются от накатывающих волн паники, ужаса и отчаяния, и Гермионе кажется, что ее вот-вот стошнит. До этого момента ей казалось, что благодаря кровопролитной и жестокой войне, кромсающей людей на поле битвы, она знает все о животном страхе, когда на тебя будто нападает ступор вперемешку с безумием и клаустрофобией. Именно эти ощущения испытываешь, оказавшись в ловушке, на грани смерти, когда не остается даже крупицы надежды на спасение. Руки и ноги леденеют, а в голове бьется лишь одна мысль — конец, и телом завладевает липкое отчаяние загнанного в угол животного. Но сейчас все было намного хуже. Ее самый страшный кошмар стал явью. Только она не спит. Гермиона делает полувздох и сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу, но ей плевать. Она не уберегла их. Не защитила. Не спасла своих родителей. Ей кажется, что в нее медленно впиваются миллионы острых, ядовитых иголок, отравляя ее разум жгучей яростью. — Где они? — голос Гермионы звучит высоко и резко. Она вскакивает на ноги, невольно увлекая за собой Люпина, который по-прежнему держит ее за руки. — Где. Они. Молчание Кингсли длится несколько секунд, но они подобны вечности. Гермиона хватается за последние крупицы самообладания, чтобы не швырнуть в него Империусом и не заставить отвечать быстро. — Мы не знаем. До нас лишь дошли слухи, что они у Псов. — Слухи? — еще громче переспрашивает она. — Слухи? Когда именно это произошло, что до вас уже успели дойти слухи?! Сквозь застилающую глаза алую пелену Гермиона ловит взгляд Бруствера, брошенный на Грюма. Она скидывает с себя руки Люпина, в два шага оказавшись у стола, но Римус тенью следует за ней, опасаясь того, что она может сделать в этом состоянии. — Месяц назад, — твердым голосом отвечает Грюм, смотря в ее глаза. Гермиона давится воздухом, она скалится и из ее горла вылетает нечто похожее на рычание. Воздух сотрясает оглушительный раскат грома. — Гермиона, — словно издалека доносится до нее оклик Люпина. Оборотень хватает ее за предплечье, вздрагивая от ударов тока, впившихся в кожу подобно кинжалам, но не убирает своей руки, крепко стискивая челюсти. — Гермиона, выдохни. — Вы молчали об этом месяц?! — она срывается на крик и в кабинете лопается чернильница, заливая какие-то бумаги синими чернилами. — Вы месяц утаивали от меня, что моих родителей захватили в плен? Родителей, которых я, блять, доверила вам! Которых вы клялись защитить! Они ведь маглы! Что они могут против Псов Волдеморта?! Мебель в кабинете начинает вибрировать и ходить ходуном, воздух словно электризуется, и Грозный глаз делает едва уловимое движение рукой ближе к кобуре с волшебной палочкой. Кингсли немного отодвигается в сторону, в его глазах, всегда таких непроницаемых, отражается тревога. — Грейнджер, приди в себя. Это приказ, — рычит Грозный Глаз, ударяя кулаком о стол, и это срывает все едва держащиеся стопы в ее голове. Паника отступает на второй план, и ярость захватывает девушку с головой. Лютая, необъятная, древняя как сам мир, способная испепелить все вокруг, сжечь дотла и оставить лишь пепел. Она раздувается внутри Гермионы разрастается до необъятных размеров, грозя взорваться в любой момент, и Мерлин свидетель, Гермиона жаждет этого практически с садистким наслаждением. Она их уничтожит. Всех и каждого, причастных к похищению ее родителей. Псов, членов Ордена, авроров, которые не смогли их защитить, Кингсли, Грюма. Убьет собственными руками, и никогда ни за что не простит. Массивный мраморный стол с громким треском ломается прямо посередине, и Кингсли едва успевает вскочить со своего места, прежде чем обломки упадут ему на ноги. — Успокой ее! — гаркает Грюм Люпину. Волшебная палочка уже у него в руке, направленная на Гермиону, и девушке искренне хочется, чтобы он ее использовал. Тогда она наконец выплеснет все на этих мерзких ублюдков. Руки Люпина крепко обхватывают ее сзади, и за миг до того, как она успевает проклясть стоящих перед ней волшебников, Римус утягивает ее в водоворот аппарации. — НЕЕЕТ! — бешеный крик вырывается из ее глотки, но уже слишком поздно. Когда мир перед глазами перестает вращаться, Гермиона видит стены своего убежища. Она свирепо отталкивает от себя Люпина, закидывает голову к небу, и из ее груди вырывается протяжный, животный крик, полный невыносимой, выворачивающей наизнанку боли и ослепляющей ярости. Одна за другой в море начинают бить ослепительные разряды молний. — Что такое? — Что произошло? — Гермиона… Голос Гарри звучит ближе всех, и она резко оборачивается к нему, слепо тянется, будто в попытках обрести спасение из той черной бушующей пучины, что затягивает ее в свое бесконечное нутро. Слезы туманят зрение, Гермиона зло стирает их, и лицо друга становится отчетливей. Она не разбирает других голосов и то, о чем они говорят, а хватается за протянутые руки Поттера, как утопающий за соломинку. — Гарри, Гарри, — отчаянно шепчет она, захлебываясь рыданиями. Но то, что Гермиона видит на его лице, заставляет ее отшатнуться. Вина. Уголки его крепко сжатых губ опущены, а взгляд бегает по ее лицу, минуя глаза. Грейнджер отползает от него, как от прокаженного. — Ты знал, — шепчет она, задыхаясь от боли в сердце. — Ты знал. Все это время… Вот почему ты бегал от меня. Ты знал и ничего мне не сказал. Ни слова… Как ты мог, Гарри? — она поднимается на дрожащие ноги, ее взгляд режет не хуже ножа, и Гарри вздрагивает при каждом ее слове, опуская голову. — Я пытался тебя защитить, — виновато бормочет он. Лучше бы он этого не говорил. Гермиона врезается в него, наплевав на магию, и со всей силы бьет кулаком в челюсть, выбивая из Гарри дух, не обращая внимания на жуткий хруст. Очки слетают с его носа, но она не предпринимает ни единой попытки их поднять или двинуться. — Как ты посмел! ТЫ! — она осыпает его ударами, но Гарри не защищается. — Ты как никто знаешь, какого это — потерять родителей! Как ты мог так со мной поступить?! — она кричит, чувствуя как горло рвет от напряжения, как костяшкам больно от ударов, но принимает эту боль как спасение. Она заслужила. Она не уберегла. — Они схватили их, Гермиона. Когда мы узнали об этом, было уже слишком поздно. Я знал, что ты бросишься их спасать, сотворишь какую-нибудь глупость и непременно умрешь! — голос Гарри срывается и она проглатывает последнее слово, будто ему тяжело об этом даже говорить, но Гермиона бесится еще сильнее. Она никогда не думала, что сможет ненавидеть своего лучшего друга. Ее переполняет презрение, негодование и дикая обида. Ей хочется вцепиться Гарри в глотку, разорвать его на мелкие кусочки, разрушить все вокруг себя, снести к хуям дом и похоронить под обломками и себя и всех остальных. Плевать, на все плевать. — Это не тебе решать! Ты бы сделал то же самое, будь у тебя возможность спасти свою семью! Уж ты-то бы землю рыл, лишь бы защитить их, и никто, блять, тебя бы не остановил! Ни я, ни Рон, ни Люпин — никто! А мои родители? Не настолько важны, да?! — Гермиона выплевывает слова и надеется, что она сделают ему так же больно, как сейчас было ей. — Да как ты не понимаешь, — ревет Гарри не своим голосом, — я не могу потерять еще и тебя! — ТЫ ЧЕРТОВ ЭГОИСТ! Гермиона не слышит доводов разума. Она выхватывает палочку, и вокруг раздаются испуганные крики. — Люпин! — Гермиона, не надо! Яркий желтый луч вырывается из ее палочки, отбрасывая Гарри назад с такой силой, что он проламывает перила небольшой террасы и с тяжелым стуком врезается в стену дома. Пэнси пронзительно визжит, а Гермиона заносит руку для нового проклятия, но на ее пути встает Невилл. — Прочь! — орет Гермиона, нацелив палочку на Невилла и бешеными глазами смотря на парня, на лице которого не дрогнул ни единый мускул. Долгопупс не уходит. Он широко разводит руки в стороны, мешая ей прицелиться в слабо копошащегося в обломках Гарри, и смотрит прямо на Гермиону. — Гермиона, не надо, — тихо говорит он, будто пытаясь успокоить раненое озлобленное животное. — Ты будешь об этом жалеть. — Свали в сторону, Невилл, или богом клянусь, прокляну! — Наказав Гарри за его ложь, ты не поможешь своим родителям, — Невилл едва заметно приближается к ней и протягивает руку, ладонью вверх, — Ты права, Гарри не имел права так поступать, утаивать правду, но он действовал из страха за тебя, пусть это его и не оправдывает. Но, Гермиона, — он уже стоит прямо перед ней, осторожно прикасаясь к ее трясущейся руке с поднятой в ней палочкой, — с этим ему и жить. Не совершай того, что станет очередным камнем на твоей душе. Проникновенный голос Невилла, искренняя печаль и сопереживание в его чистых глазах и то, как мягко, но уверенно он привлекает ее в свои объятия становятся для Гермионы спусковым крючком. Она прячет лицо на его груди и плачет. Громко, отчаянно, захлебываясь слезами и не в состоянии перевести дух. Ее сердце болит так сильно, что, кажется, вот-вот остановится. Она не чувствует, как Невилл опускается с ней на землю, нежно баюкая в своих объятиях, не видит, как Пэнси и Тео помогают подняться Гарри, бросающего в ее сторону полные мучительной вины взгляды, как все уходят в дом, а Люпин, чуть помедлив, аппарирует прочь. Гермиона не замечает, как они остаются на лужайке одни, но это теперь ее удел, не так ли? Она теперь одинока. По-настоящему одинока. Ее исступленные рыдания разносятся по утесу, подхваченные ветром, и отражаются эхом от прибрежных скал, распугивая гнездящихся на них чаек и альбатросов. Невилл качает ее, как ребенка, крепко прижимая к себе, и не говорит ни слова. Он понимает, что слова сейчас не помогут, а лживые увещевания в том, что все будет хорошо, лишь причинят еще больше боли. Поэтому он сидит молча, позволяя Гермионе выпустить тот ураган, что разрывает ее изнутри на части, и будет сидеть так еще очень долго, до тех пор, пока, обессилев, Гермиона не забудется в беспамятстве. Он осторожно подхватит ее на руки, и отнесет в спальню, бережно уложит на постель, снимет ботинки и укроет одеялом. И будет нести свою вахту дальше, ласково поглаживая ее по лицу, когда погруженная в тревожный сон Гермиона начнет тихо и горько плакать.